Тайное пристанище

2 Кай

За эти годы я научился держать себя в руках, усмирять зверя, что жил внутри. Но были вещи, которые всегда срывали предохранитель: когда кто-то обижал слабого, когда мучили животных и когда трогали Фэллон.

Ничто не могло взбесить меня быстрее, чем если кто-то пытался задеть Воробья.

Я не был дураком — прекрасно видел, как этот её так называемый коллега на неё смотрит. Смотрел всегда. И только сама Фэллон, похоже, этого не замечала.

Но он наглел. Стоило только увидеть, как он нависает над ней, будто сторожит дорогую игрушку, которой не позволит играть другим. Или как его взгляд скользит не по экрану, а в вырез её блузки.

Пальцы сами сжались в кулаки, кожа под татуировками натянулась. Я из последних сил сдерживал ярость. Мне нельзя было ошибаться. Не с моей историей.

Даже если в деле значилось «несовершеннолетний», это всё равно могло обернуться против меня. Драка. Подпольные бои. Связи с теми, кого суд называл организованной преступностью. Неважно, что у меня тогда были свои причины — пятна остались. И в личном деле, и на совести.

Ноа вздрогнул и резко обернулся:

— Я не пялился ей в декольте!

Я просто смотрел на него, не говоря ни слова.

Фэллон вздохнула — уставшим, обречённым вздохом, в котором слышалось: «Я не знаю, что с ним делать».

— Не обращай внимания. У него инстинкт защитника без тормозов.

— Не думаю, что дело в этом, — пробормотал Ноа и вернулся к своему столу.

Я немного расслабился, когда он отодвинулся от неё. Дело было не в том, что я не понимал: когда-нибудь у Фэллон появится кто-то. Она влюбится, по-настоящему, и начнёт новую жизнь — не как раньше, с парой свиданий, а всерьёз. Это убьет меня, но я всё равно буду рад, если тот парень окажется достойным. Потому что она заслуживала всё хорошее, что может дать этот мир.

— Кайлер, — сказала Фэллон, выгнув бровь и разворачивая кресло. — Что ты здесь делаешь?

Мой член дёрнулся при звуке полного имени. Я жил ради этих мгновений. Ради того, как они напоминали о том, что почти было. О тех коротких секундах, когда она была моей. Пусть теперь произносила его только тогда, когда я чем-то провинился. Иногда я даже нарочно выводил её — просто чтобы услышать это «Кайлер».

Я поднял бумажный пакет с бирюзовой надписью The Mix Up.

— Подумал, тебе нужно что-то посущественнее сахара, чтобы дожить до конца дня.

Выражение её лица смягчилось. Она поднялась из кресла, улыбка едва тронула губы.

— Скажи, что там сэндвич со шпинатом и артишоками.

— Я бы не поехал за обедом через весь город, чтобы тебя подставить.

Губы дрогнули.

— На тебя всегда можно положиться.

Всегда. Не важно, позвонила бы она мне среди ночи или с другого конца света — я бы пришёл.

— К скамейкам? — спросил я, зная, что она предпочитает есть на улице, даже если дубак.

— Ага. — Она надела куртку и вытащила из-под воротника копну светлых волос.

Пальцы дернулись — так хотелось зарыться в эти пряди. Всё во мне откликалось на её красоту. Она была из тех, что с каждым взглядом становилась только сильнее. Изгиб её улыбки превращал губы в идеальный лук, за который хотелось тянуть зубами. Синие глаза, темнеющие и бурлящие от любого сильного чувства — хорошего или плохого. И её тело — идеально подходящее к моему, стоило лишь обнять.

Черт.

Я, как всегда, затолкал это всё подальше и вышел наружу.

На улице было около восьми градусов — достаточно холодно, чтобы я сегодня выбрал пикап, а не мотоцикл. Хорошо хоть солнце в Центральном Орегоне немного смягчало мороз.

— Пахнет снегом, — сказала Фэллон, делая глубокий вдох.

— Не накликай.

Она рассмеялась, усаживаясь на лавку. Звук этого смеха отозвался эхом в моей пустой груди и обосновался там.

— Ты ведь никогда не любил белое покрывало, — поддела она, плотнее запахиваясь в куртку.

— Все думают, что это волшебно, а на деле — просто холод, сырость и переломы.

Один уголок её рта приподнялся.

— Ну конечно, мистер Гринч.

Я достал из пакета сэндвич, напиток и пару печений.

— Я не Гринч. Фильмы про Рождество? Ещё как да. Особенно «Крепкий орешек».

Фэллон закатила глаза.

— «Крепкий орешек» — не рождественский фильм.

— Тогда и «Маленькие женщины» тоже не рождественский, — парировал я.

Она развернула сэндвич.

— Играть не по правилам — это твой стиль.

— Я ещё люблю рождественское печенье, подарки и вынужденный отпуск, — продолжил я.

— Ладно, ладно. Ты — тайный эльф Санты. Доволен?

— Меня много кем называли, но тайным эльфом — впервые.

Фэллон улыбнулась:

— Переросток-эльф?

Я хмыкнул и достал свой сэндвич с индейкой.

— Как дела?

Она посмотрела внимательно:

— Это проверка?

Я пожал плечами, хотя правда была проста — я всегда буду за ней следить. До тех пор, пока мы не станем седыми стариками, ворчащими на соседских детей.

— Ты снова перегружаешь себя.

— Нашёл, кто бы говорил, — буркнула она.

Я усмехнулся:

— Работаем на износ — отдыхаем на износ.

Она нахмурилась:

— Мне не нужны подробности твоей личной жизни.

Горечь обожгла желудок. Пусть лучше думает, что у меня очередь из женщин, чем узнает правду: моя постель холодна, как арктическая тундра.

— Ты не ответила, — сказал я.

Фэллон сделала вид, что занята сэндвичем.

— Просто дел больше обычного.

— Сколько?

Она подняла руку, чтобы откусить, но я перехватил запястье. Тёплая кожа обожгла ладонь, оставив привычные, сладкие ожоги.

— Сколько, Фэл?

— Тридцать два, — прошептала она.

Я выругался:

— Ты угробишь себя.

В её глазах вспыхнуло пламя, превращая синий в сверкающий сапфир.

— Я знаю свои пределы.

— Правда? Или ты просто готова жертвовать собой ради других?

Огонь стал ярче.

— Они того стоят, и ты это прекрасно знаешь. Нет ничего важнее, чем убедиться, что им есть где спать спокойно, пока мир рушится.

— Ты важнее. Сколько детей ты спасёшь, если сама свалишься в больницу от истощения?

Взгляд Фэллон дрогнул от обиды.

— Я не слабая.

Черт.

Я положил сэндвич и сделал то, чего давно себе не позволял: обвил мизинцем её палец и слегка сжал.

— Последнее, кем я тебя считаю, — слабой, Воробышек. Но мы скучаем по тебе. Семья скучает.

Если с ней что-то случится — я этого не переживу. Я слишком хорошо знал, сколько подлости и жестокости в мире. И знал, что Фэллон снова и снова шагает прямо в самую гущу.

Мой пикап пророкотал и заглох на моем месте у Blackheart Ink. Здесь всё было черным на черном на черном. Деревянный фасад здания на окраине Спэрроу-Фоллс мы покрыли почти угольно-черной морилкой — Шеп тогда сомневался, но потом этот цвет пошел у брата-подрядчика на ура и в ремонтах, и в новостройках. Вывеска у мастерской — матово-черная, заметная только при определенном освещении.

Джерико ворчал, что глупо делать вывеску, которую толком не прочитаешь, а я считал, что так у места появляется своя загадка. И оказался прав. После статьи в The New York Times под заголовком «Новое лицо татуировки» дела в моем крошечном уголке мира рванули в гору. То, что мастерская выглядела как подпольный бар с «тайным» названием, только добавляло притяжения.

Внимание, которое принесла та статья, и все последующие, я ненавидел. Деньги — нет. Линейки пигментов, инструменты, даже одежда сделали мою жизнь более чем комфортной. А когда я понял, что у меня неплохо получается играть на бирже, этот комфорт разросся до суммы, которую мне не потратить и за всю жизнь. Ничего общего с тем, в чем я вырос. И уж точно не то, во что поверил бы мой так называемый отец.

Я вылез из пикапа, хлопнул дверью и направился к мастерской. Сжал руку — мизинец все еще покалывало от того, как цеплялся за палец Фэл. Хотелось навсегда выжечь это ощущение на коже и тут же забыть. Я, как всегда, утопил эту внутреннюю борьбу и попытался переключиться на дела.

Проходя мимо машин, размял шею. Ярко-розовый Caddy Пенелопы, мотоциклы Беара и Джерико, и пара тачек, которых я не узнавал. Колокольчик звякнул, когда я толкнул дверь, и Беар поднял глаза от стойки.

Этот байкер-дед, весь из себя гризли, ухмыльнулся:

— Чуток опоздал, босс. Задержался с мисс Фэл?

Я нахмурился:

— Похоже, тебе работы маловато.

Он откинулся на стуле и хлопнул по ноге — ниже колена у него протез:

— Не знаю. Пахнет снегом. Ты же знаешь, у меня нога на погоду реагирует.

Я фыркнул:

— Ты бы и в метель накинулся на двухтонного гризли и всё равно печеньки принёс.

— Про печеньки не забудь, — крикнул из зала Джерико, вычерчивая тонкие цветы лотоса на коже очень эффектной рыжей.

Джерико со мной с самого открытия. Вместе мы вывернулись из лап Reapers и за это я обязан Трейсу. Он навёл на клуб такой страх, что те нас оставили в покое. Когда у твоего клуба у ворот круглосуточно торчат копы — удовольствие ниже среднего. Им очень хотелось от них избавиться, настолько, что они отпустили нас и прикрыли подпольные бои.

— Печеньки — единственная причина, по которой ты ещё у нас, — кинул я на ходу и направился к своему месту. У меня есть и закрытая комната в глубине, но я люблю видеть, что творится в магазине: чувствовать атмосферу, кто приходит и уходит.

Беар откинулся на табурете и скрестил руки на бочке-груди:

— Без меня лавочка развалится.

Он был прав, и мы оба это знали — даже если его «система» порядка была загадкой для всех остальных.

Я взял карандаши и блокнот, развалился в кресле у своего поста. Нужно было дорисовать продолжение рукава для клиента. Он дал несколько важных «якорей», а дальше — полный карт-бланш. Так я любил работать больше всего: взять смыслы и соткать из них рисунок. Доверие клиента чего-то да стоит.

— Прист, заедем в «Хейвен» попозже, поборемся? — спросил рядом Джерико.

Спарринг мне был нужен остро. Да, я оставил темные стороны ММА, но ринг до сих пор был одним из немногих мест, где я чувствовал себя свободным. Искусство, бой, Фэллон. Моя вечная тройка.

Пальцы сами пошли — грифель легкими штрихами скользнул по бумаге.

— Не могу. Семейный ужин.

Я шкурой чувствовал взгляд, но не поднимал глаз. Это был не Джерико — он весь в работе. И не Беар. Значит, рыжая. Подтвердилось, когда она заговорила:

— Вы ведь Кайлер Блэкууд, правда?

Я мельком глянул — хватило, чтобы увидеть, как она уставилась на меня:

— Он самый.

Ее глаза вспыхнули зелеными искрами:

— Я пыталась записаться к вам, но сказали, что у вас всё расписано на шесть месяцев вперед.

— Пожалуйста, — отозвался Беар.

Господи.

Джерико приподнял машинку от кожи:

— А я кто? Пустое место?

Рыжая хихикнула и застрелила его влюбленным взглядом:

— Ни за что.

Напряжение, стянувшее меня, чуть отпустило. В тату-салон идут разные. Те, кто любит искусство. Те, кому нужен адреналин. Те, кто запечатлевает утрату или прожитое… И те, кто подсел на сам процесс.

Похоже, рыжая была из последних. Но дело не только в женщинах — мужики тоже «подсаживаются». Им хочется быть поближе к культуре — к художникам, к жужжанию машинки, — но делать работу самим они не хотят. Или не могут.

Я вернулся к рисунку, но по коридору прозвучали шаги.

— Вот твой набор по уходу. Соблюдай инструкцию и все шаги. Если станет красным или горячим на ощупь — пора к врачу.

Появилась Пенелопа, выводя в ресепшен женщину лет сорока с новым септумом.

— Спасибо, Пен.

Пенелопа обняла ее — её «единорожьи» волосы переливались розовым, сиреневым и голубым:

— Береги себя.

Пока клиентка расплачивалась, Пенелопа повернулась ко мне, оценивающе глянув:

— Ты выглядишь уставшим.

Да что нового? Внутренние демоны в последние месяцы плясали на мне степ. А то, через что недавно прошёл Трейс из-за своего ублюдочного отца, только раззадорило их. Порой казалось, что каждую ночь я веду с ними войну.

Отец с ножом, идущий на меня. Голос матери по кругу, без конца: «Ничтожество. Все, к чему ты прикасаешься, ты портишь».

— Я в норме, — отрезал я.

Пенелопа фыркнула:

— Принести тебе поесть?

— Уже обедал с Фэл.

Её губы едва-едва дернулись — крошечная тень, но я заметил. Как замечал и её деликатные приглашения. За черту она не переходила, а я как мог давал понять, что двери закрыты, но, похоже, сигнал она не улавливала.

Джерико поднял глаза от лотоса, его светлая борода блеснула в лампах:

— А мне почему никогда не предлагаешь?

— Потому что у меня есть вкус, — отрезала Пенелопа.

— Раздавила меня.

Она только покачала головой, но с улыбкой:

— Забегу в The Mix Up. Скоро вернусь.

Она вышла с клиенткой и тут воздух прорезал рёв мотоцикла. Сколько бы времени ни прошло, этот звук всегда держал меня настороже, пока я не видел, кто приехал. Я повернул кресло и поморщился, глянув в окно. Узнал байк с одного взгляда.

Пламя, охватывающее череп, настолько банально и клишировано, что губа сама скривилась. Но дело было не только в этом. Это был знак. Reapers. А маленькая эмблема на баке означала, что водитель — член мотоклуба. И я его слишком хорошо знал.

Колокольчик звякнул, и в дверях появился Орен.

— Добрый день.

Я уставился на человека, которого когда-то считал другом, а потом понял — никогда им не был:

— Зачем пришел?

Он пожал плечами, кожаная «косуха» хрустнула:

— Соскучился по вам, уродцам. Нельзя зайти поздороваться?

— Нет. — Ответ простой, достаточный. Он лишился такого права в тот момент, когда помешал Джерико звонить копам в ту ночь, когда я едва не сдох на том чертовом ринге.

Карие глаза Орена сузились, он повернулся к Джерико:

— Теперь он и за тебя отвечает?

Джерико глянул вверх — и снова вниз:

— В этот раз — да.

— Ладно. Предложение у меня для вас. Президент собирает бой. Приз — сто тысяч. Думал, вам будет интересно.

У меня скрутило нутро. Значит, бои не сдохли, как я надеялся. Или их возвращают. Для Reapers это чертовски рискованно.

— Пас, — коротко сказал я.

— Аналогично, — отозвался Джерико.

Лицо Орена резанули складки, как бесконечные скобки:

— Вообще-то это честь — получить приглашение.

Теперь уже я фыркнул:

— Честь — это снова вляпаться в ту же муть, из-за которой нас брали, меня избили до полусмерти и чуть не угробили? Спасибо, обойдемся.

Орен шагнул ко мне:

— Помни, сам сделал этот выбор.

— Парень, — окликнул Беар из-за стойки. — Сматывайся, пока я не спустил на тебя Трейса. Или, что хуже, не занялся тобой сам.

Орен метнул на него злой взгляд:

— Думаешь, я испугаюсь воскресного героя? Смешно.

Беар даже бровью не повел:

— Мужика меряют не количеством глупостей, в которые он вляпался. Неплохо бы тебе это запомнить.

Орен окинул зал взглядом:

— Могли бы стать друзьями клуба. И это тоже запомните. — Он развернулся и вышел, мотор взвыл.

— Черт, — пробормотал Джерико, откладывая машинку.

— Пустая болтовня, — успокоил я друга.

Хотя сам до конца в это не верил. Орен изредка заглядывал, чтобы нас поддеть. Скорее от скуки или одиночества. Но еще ни разу не звал обратно и не предлагал драться. Значит, что-то затевается.

Воспоминания того времени закружились, пытаясь вонзить ледяные когти: мои костяшки в челюсть противника, чужой кулак в мои ребра, холод бетона подо мной, боль — пока не останется пустота.

И пробуждение в больнице — бледная Фэллон рядом, слезы, наворачивающиеся на глаза.

— Ты не имеешь права уйти, Кайлер. Пообещай, что не уйдешь.

Я пообещал. И намерен держать слово. Даже если мне достанутся только осколки её самой. Эти крошечные осколки лучше всего остального.