Тайное пристанище

39 Фэллон

— Ты разрисовал потолок, — сказала я, глядя вверх на фреску, которую, я знала, нарисовал Кай. Он включил обогреватель, пока готовил рабочее место для татуировки, и, хотя я могла бы смутиться из-за того, что лежала на его кушетке совершенно обнажённая, рядом с Каем не было ни стыда, ни неловкости. Перед ним не нужно было ничего скрывать.

Уголок его губ дрогнул — та самая кривая улыбка, которую я так любила.

— Подумал, раз люди будут смотреть на этот потолок часами, пусть хотя бы будет на что любоваться.

— Это не просто красиво, — прошептала я, пока он готовил инструменты и натягивал черные перчатки. — Это завораживает.

На потолке переплетались цветы и лианы, среди которых угадывались разные детали и символы. Можно было рассматривать их бесконечно, открывая всё новые мелочи.

Кай поднял трафарет.

— Последний шанс передумать или сбежать.

Я покачала головой.

— Я готова.

— Тогда встань.

Я поднялась, чувствуя, как край кушетки касается задней стороны бёдер.

Кай смочил бумажное полотенце из пульверизатора.

— Сперва немного спирта. Будет холодно.

Я кивнула, и он провёл по коже вдоль грудины и по бокам груди. Кожа покрылась мурашками, соски затвердели.

— Надеюсь, ты понимаешь, как сильно я тебя люблю, если собираюсь делать тебе татуировку, когда у меня стоит, — пробормотал он.

Из меня вырвался смешок, пока он бросал полотенце.

— Прости?

Он наклонился и быстро коснулся моих губ.

— И правильно.

Кай поднял одноразовую бритву.

— Нужно побрить участок, чтобы не мешали мелкие волоски. Не возражаешь?

Моё дыхание участилось.

— Нет.

Он встретился со мной взглядом.

— Ты полностью контролируешь процесс. Захочешь — остановлюсь. Не спешим. Не обязательно делать всё за один раз.

Я выдохнула, пытаясь отпустить волнение. Знала, что он прав, но мне хотелось, чтобы его след остался на моей коже. Чтобы это стало чем-то нашим.

— Я готова.

Лезвие скользило по коже лёгкими касаниями, словно пальцами.

— Ещё немного спирта, — сказал Кай хрипло. — А потом обезболивающий гель, он же поможет трафарету закрепиться.

Я не могла отвести взгляда. Всё в Кае было завораживающим — его точность, сосредоточенность, то, как он двигался. Он аккуратно наложил трафарет между моих грудей и прижал к коже, разглаживая неровным пальцем, чтобы рисунок перенёсся ровно. Каждое движение отзывалось в теле невидимой натянутой струной, но я не отводила взгляда от Кайлера — от линии его челюсти, от едва заметного движения скулы, от того, как в янтарных глазах переливались золотые искры.

Он осторожно снял бумагу и отступил, глядя на результат. Потом взял меня за бёдра и подвёл к зеркалу в полный рост у стены. У меня перехватило дыхание.

Что-то в этом моменте — я, обнажённая до пояса, и Кай, смотрящий на меня с почти благоговейным выражением, — хотелось сохранить навсегда.

— Убедись, что тебе нравится расположение, — хрипло сказал он.

Он превратил моё тело в произведение искусства. Слово haven было написано изящным шрифтом — в нём чувствовались мы оба: где-то смело, где-то мягко. Цветы кизила повторяли те, что были вытатуированы на его груди, только мои будут с легким розовым оттенком. А воробьи, кружившие вокруг бутонов, — такие же, как у него за ухом, но в моих любимых цветах.

— Я… — я не находила слов. — Я чувствую себя красивой.

— Воробышек, — прошептал Кай.

Я встретила его взгляд.

— Мне нравится. И я люблю тебя.

— Больше, чем слова, — ответил он.

— Я готова, — тихо сказала я.

Кай кивнул, снова обхватив мои бёдра, но теперь поднял меня, словно я ничего не весила, и уложил на кушетку. Наклонился, коснулся губами моих, снимая перчатки.

— Настоящий подарок.

Я улыбнулась, когда он выпрямился, выбросил использованные перчатки и натянул новые. Потом взял машинку для татуировки.

— Начну с тонкой иглы — обведу контуры, пока трафарет не стёрся. Только не забывай говорить, если что не так, ладно?

Я сглотнула и крепче вцепилась в край кушетки. Иглы всегда пугали меня. И дело было не в них самих, а в том, что в десять лет я очнулась в больнице, вся проткнутая трубками и капельницами, с сотрясением мозга и узнала, что отец и брат погибли. А Коуп был ранен. Олень на дороге изменил всё.

Кай переплёл свой мизинец с моим.

— Я рядом.

— Расскажи, что я почувствую.

— Как глубокую царапину от кошки. Больше всего будет жечь, если пройдусь по одному месту несколько раз. Но потом наступает притупление, будто лёгкий транс. Некоторые даже говорят, что это приятно.

Я сжала его мизинец.

— Сделай из меня искусство, Кайлер.

— С величайшим удовольствием, Воробышек.

Первое прикосновение иглы вызвало целую бурю внутри. Мне стоило огромных усилий не вздрогнуть. Но Кай был рядом, говорил со мной мягко, шаг за шагом.

— Всё отлично. Как по шкале боли от нуля до десяти?

— Четыре, наверное. Терпимо, — призналась я.

Пульс выровнялся, дыхание стало ровнее.

— Почти закончил контур. Выглядит потрясающе. Твоя кожа — идеальный холст. Чернила ложатся как по маслу.

Я улыбнулась.

— Думаю, ты просто предвзят к моей коже.

Кай отодвинул машинку и поцеловал меня сбоку груди, противоположной рисунку.

— Ещё бы.

Я рассмеялась, пока он менял насадку и налива́л новые краски. Их стало больше — яркие, живые. И вместе с этим росло во мне пламя.

Постепенно боль отступила, уступая место странному спокойствию, эйфории. Я чувствовала лёгкое жужжание машинки, ритм иглы, шорох его движений по моей коже. Всё слилось в одно. Не существовало ни времени, ни пространства — только мы.

Когда Кай наконец отложил машинку, он пододвинулся ближе.

— Лучшее, что я когда-либо сделал.

Он бережно нанёс мазь на свежие линии, потом снял перчатки и поднял зеркало.

— Мой Воробышек во всех своих красках.

У меня перехватило дыхание. Если раньше я чувствовала себя красивой, то теперь — будто заново родилась. Чернила легли плавно, повторяя изгибы тела, словно всегда были частью меня.

— Я никогда ничего так не любила.

Улыбка Кая смягчилась, когда он обернул татуировку прозрачной пленкой.

— Нет ничего прекраснее, чем видеть свой рисунок на тебе. Мой след. Вечный.

Бёдра сами сжались — от жара, что за эти часы накопился внутри.

— Воробышек… — предостерегающе произнёс Кай. — Ещё немного сведёшь эти красивые ножки, и у нас будут проблемы.

Я подняла взгляд, глаза горели.

— Может, я и хочу проблем.

В ответ в его взгляде вспыхнуло золото.

— Ты уверена? Потому что я хочу попробовать, что с тобой сделали мои руки и иглы.

— Пожалуйста, — выдохнула я, грудь тяжело вздымалась.

Кай поднялся, подтащил к изножью кушетки стул, не отрывая от меня взгляда.

— Тогда будь умницей. Лежи идеально спокойно, пока я тебя пробую. Потому что мой идеальный холст нельзя испортить.

Дыхание сбилось — не от паники, как раньше, а от чистого, острого желания.

Янтарный взгляд Кая не отрывался от меня, пока он снял один ботинок, потом другой. Затем — носки, по одному, неторопливо. Всё это падало на пол, тяжелый стук подошв гулко отозвался в комнате, смешавшись с гитарным рифом старого рок-хита.

Он провел ладонями вверх по моим ногам, не отводя взгляда. Потом накрыл ладонью промежность, поверх джинсов. Глаза его закрылись, дыхание стало тяжелым.

— Воробышек, ты горишь, — выдохнул он. — Можно обжечься… но я с гордостью понесу эти ожоги.

Я утонула в ощущении его ладони, двинула бедрами навстречу, и от трения по телу пробежали искры. Казалось, что весь день под моей кожей кто-то растягивал тонкие проволоки — одно прикосновение, и я взорвусь.

Кай открыл глаза — чистое золото, сплошное желание.

— Скажи, что я могу попробовать тебя, — хрипло произнес он.

Дыхание сорвалось, и остался только один ответ:

— Да.

Его рука скользнула от бедер вниз, и ловкие пальцы расстегнули пуговицу на моих джинсах. Во рту пересохло, когда Кай медленно потянул за молнию. Я слышала каждый металлический зубец — даже сквозь гитарные рифы и тянущиеся строки старой песни, звучавшей в студии. И чувствовала их — крошечные вибрации пробегали по всему телу.

— На счет три, Воробышек, — тихо сказал он. — Подними бедра. Только осторожно… не двигай этой прекрасной грудью слишком сильно.

— Хорошо, — выдохнула я.

Его пальцы зацепились за пояс джинсов и кружевных трусиков, в тон лифчику.

— Раз... — я напряглась.

— Два... — мышцы будто застыли под кожей.

— Три.

Я подняла бедра, и Кай стянул с меня джинсы одним уверенным движением — вместе с кружевным бельем. Когда он отбросил всё это на пол, его взгляд прошелся по моему телу, будто кисть художника по холсту, вычерчивая каждую линию, каждый изгиб.

— Мог бы смотреть на тебя вечно, — тихо произнёс он. — Никогда не устану запоминать каждую впадинку, каждый изгиб. Как линии сходятся и расходятся. Самое прекрасное творение — на этой земле и за её пределами.

— Кайлер, — прошептала я.

Он подтянул к себе стул, сел и опустился ниже. Бёдра сомкнулись сами собой.

— Не смей, — прорычал он, обхватывая мои голени ладонями. — Не прячься. Лучший подарок, который ты мне даёшь, — это когда открываешься полностью. Показываешь свой огонь и свой страх. Своё мягкое сердце и ту дикую силу, что в тебе живёт. Тело. Душу. И если ты думаешь, что я не хочу запомнить твою красоту во всех её проявлениях, — ты ошибаешься.

Дыхание сбилось, грудь поднималась в судорожных рывках.

— Разреши мне увидеть тебя, Воробышек. Всю. Я не гордый — могу и попросить.

Медленно, будто ломая невидимые цепи, я разжала бёдра.

Кай втянул воздух сквозь зубы.

— Черт, какая же ты красивая. Болит, да?

— Да.

— Я помогу тебе с этим, — сказал Кай и одним уверенным рывком потянул меня вниз по кровати. Он перекинул мои ноги себе на плечи, оказываясь лицом к лицу с самой уязвимой частью меня.

— Черт, какая ты идеальная. Уже дрожишь. Моя девочка любит свою татуировку.

Я тихо рассмеялась.

— Кажется, я могу втянуться. Особенно если всё будет заканчиваться вот так.

— Думаю, это можно устроить, — пробормотал Кай, проведя кончиком носа по внутренней стороне моего бедра. Меня пронзила дрожь — сладкая, волнующая. Его пальцы скользнули между моими складками, дразня, играя, заставляя всё тело откликаться.

Кай высунул язык, обвёл им мой клитор и тихо простонал:

— На вкус — как свобода.

Еще одно мягкое движение, острое, как вспышка тока.

— Как первый легкий вдох после бури.

Он закружил языком снова, чуть сильнее, и шепнул:

— Как всё, чего я когда-либо хотел.

Мои пальцы вцепились в края кушетки, когда Кай ввел в меня два пальца. Он двигал ими медленно — внутрь, наружу, — потом описал круг, точно так, как я когда-то направляла его руку в нашу первую ночь. Этот мужчина ничего не забывал.

Но теперь он добавил новое движение: вращая кистью, он чуть согнул пальцы, скользнув ими вниз по внутренним стенкам. Из груди вырвался звук — не то стон, не то тихий всхлип.

Кай тихо замурлыкал, прижимаясь губами к моему клитору, и волна новых ощущений пронеслась по телу. Его язык начал двигаться быстрее, описывая короткие круги, и мышцы внутри меня задрожали.

— Кайлер… — выдохнула я.

Он простонал, прижимаясь к самой чувствительной точке, а потом втянул её в себя, глубоко, настойчиво, языком — то дразня, то требуя. Кай добавил третий палец, и я выгнулась дугой.

— Не двигайся, — приказал он. — Позволь мне позаботиться о тебе.

Я прикусила внутреннюю сторону щеки, но всё же кивнула. Его пальцы снова заскользили — то медленно, то резко, то закручивая, то тянув вниз. Движения были непредсказуемыми, и тело вспыхивало от каждой новой волны жара.

Изо всех сил я вцепилась в край кушетки, когда губы Кая сомкнулись на моем клиторе. Его язык надавил и я больше не смогла сдерживаться.

Я разорвалась. Огонь и лед обрушились одновременно. Все тело сжалось, будто в судороге, а потом взорвалось и казалось, я рассыпалась на части, чтобы сложиться заново, другой, новой.

Кай двигался со мной, улавливая каждую дрожь, растягивая волны наслаждения, заставляя их длиться дольше, чем я думала возможно. Пока из меня не выжалось всё.

Я тяжело дышала, открыла глаза и увидела на потолке его работу, его рисунок. Кай был повсюду. Вокруг меня. Во мне. Часть меня.

Он медленно вынул пальцы, провел языком по ним, глядя прямо на меня.

— Черт, к этому я мог бы привыкнуть, Воробышек.

Я улыбнулась, глядя вниз.

— Похоже, я окончательно подсела на татуировки.