Теодоро и Маруся. Зеркало колдуна

ГЛАВА 29 Надежды

Вода остыла совсем немного, но Маша не понимала, почему тело покрывается мурашками, а зубы потихоньку начинают стучать. Второй раз за день она заслушалась Теодоро и представляла живо и реально всё, что он описывал.

— Я наложил чары на дом. И снять их не сумею. Он твой.

— Это п-плохо! А вдруг я не вернусь? В-вдруг портал не откроется?

— Ты замерзла? — Теодоро умел уходить от прямых вопросов. — Сейчас я позову служанку.

— Не надо! Я сама вылезу! — решительно возразила Маша и принялась выбираться из лохани, поскользнулась, больно ударилась локтем, выругалась, отметив, что Тео не спешит на помощь. — Почему ты боишься ко мне прикоснуться? — зло спросила она, решив больше не медлить с выяснением правды. — Я больше не нравлюсь тебе? Прекрасно! Тогда скажи мне об этом! Скажи, чтобы перестало болеть моё сердце! Это ведь так жестоко — бросать человека молча! Не объясняя ничего! Тео⁈

Но де Карилья уже уходил прочь. Плечи его поникли, словно он нес на себе неподъемный груз.

— Каков смельчак! — закричала Маша вслед. — Да ты герой, Карилья! Надеюсь, твой сын на тебя не похож! — обидные слова всё вылетали и вылетали из её уст, но отскакивали от каменных стен и без ответа таяли в воздухе.

Потом вошла служанка и с невозмутимым лицом помогла девушке одеться, проводила в комнату, которую без посторонней помощи Маруся бы не нашла, спросила, спустится ли сеньора к ужину и имеется ли у нее перемена платья.

Кивая головой и отвечая невпопад, Маша думала о своём — значит, есть шанс попасть домой. И это главное! Она вернется в Калиновск, разведется с Богдановым и останется жить в доме Елены Пантелеевны. С работой тоже разберется как-нибудь. Зато тетя и дядя будут рядом! И двоюродные брат с сестрой. И лес, и Ока, и всё то родное, которое ещё никогда не предавало и всегда дарило силы.

— А можно как-нибудь открыть окно? — вдруг спросила Маша, и служанка, подумав немного, покрутила головой.

Воздуха, который влетал в щели, всё равно было мало, словно легкие сжались и никак не могут вдохнуть.

— Не могли бы вы позвать Тито?

Бастард явился спустя какое-то время, но Маше ожидание показалось невыносимо долгим. Одетая в ту одежду, что подобрала донья Эстефания, с распущенными чуть влажными волосами она вовсе не походила на сеньору, и Тито выдохнул. Больше всего юноша боялся, что Марухе переменится, вновь станет госпожой по праву рождения и замужества, возгордится и отвернется от верного друга.

— Зачем тебе открывать окно? А если отвалится задвижка, и мы не сможем его закрыть?

— И пусть! Я хочу вдыхать воздух моря, мне душно здесь! Проклятый замок давит своими мрачными стенами!

— Это всё легенда, Маруха. Глупая страшная сказка. Забудь! Отец просто развлекал нас древними баснями, чтобы дорога не казалось унылой и трудной.

— Сказка? Не знаю, не верится, что это выдумка, Тито. Теодоро рассказывал так убедительно, что я даже видела перед собой все происходящее!

— Он умеет убеждать, он же маг. Был магом.

Они помолчали, пока юноша пытался расшевелить рычажок. Запор не поддавался, тогда Тито достал их ножен короткий кинжал, взял его за острие так, чтобы не порезать пальцы, и стукнул рукоятью по железу. Рычажок сдвинулся, заскрипели петли, и мощный поток воздуха, перемешанного с морской солью и запахом ночных цветов ринулся в комнату. Маша раскинула руки и подставила лицо освежающему ветру.

— Ты похожа на птицу, Маруха! — засмеялся Тито. — Того и гляди улетишь!

— Я улечу, обязательно улечу далеко-далеко!

На одной из скал, прямо на против замкового окна, крутился вокруг своей оси легкий смерч. Прислужники Темного мага стояли на страже, ожидая своего господина, что уже выдвинулся в путь, оставляя за собой выжженные поля и разрушенные деревни. Людовиго больше не был королём. Нет, его тело всё еще сидело на троне, повелевало подданными, улыбалось, ело и испражнялось, но не осталось в короле ни воли, ни ума, ни собственного «я».

Мейстер мог при желании перенестись из одного места в другое словно ветер, решил насладиться обретенным могуществом и ужасом, что сеяли его подручные. Небольшая армия истинного правителя королевства состояла из безжалостных рейтеров — наёмников, не знающих жалости, и мейстеру всё больше нравилось отдавать жестокие непререкаемые приказы. А теперь он захватит замок и докажет этому наглецу де Карилье, что тьма всегда сильнее света, ибо она изначальна!

Страшное войско было довольно далеко, но на дорогах и тропах были выставлены кордоны, чтобы никто не предупредил жителей впередилежащих селений о надвигающейся угрозе.

Только кошка, потрепанная и грязная, смогла пробраться мимо стражи, она бежала по каменистой дороге, не отвлекаясь ни на что. Кошка была необыкновенной, но имела только четыре лапы и безошибочный нюх. Обломанные когти были не в счёт. В конце концов ей уже пришлось искать своих людей по всем дорогам страны. И всё же сейчас кошка особенно спешила — слишком мало осталось времени, чтобы предупредить. Люция была мудра, она спешила дать надежду, которая уже через один оборот солнца рассыплется в прах. Если люди не сумеют понять друг друга, то уже больше ничего не будет. Никогда. Ни для кого. И кошка неслась вперед, с радостью улавливая усиливающийся запах моря…

— Море… — Маша мечтательно улыбнулась. — Как ты думаешь, здесь есть местечко, чтобы искупаться?

— Не стал бы я этого делать, Маруха! Говорят, здешние волы раскалывают человеческие головы как орехи! Не очень-то хочется потом оплакивать тебя, — Тито внимательно осматривал оконный запор. — Послушай, я больше не смогу закрыть его. Какая была глупая затея. Теперь ты замерзнешь.

— Нет, там, где я когда-то жила, там было очень холодно! Так холодно, что замерзала вода в реках.

— Как это случается высоко в горах?

— Именно, как в горах!

— Ты меня иногда очень пугаешь, Маруха! Спускайся к столу, летающая по ветру женщина! Представь, что приготовила донья Эстефания, если только от запаха еды у меня сводит живот!

Спустившись вниз, друзья уселись за стол, на котором стараниями домоправительницы и двух служанок появился сытный ужин.

Рассматривая осколок зеркала, заключенный в крепкую ажурную металлическую раму, Нина Васильевна вздохнула. Нельзя смотреться в разбитое зеркало, и никто не убедит ее в обратном.

— Дома эту штуку видеть не хочу! Отнеси туда, — говорила Машина тётя, имея в виду дом Пантелеевны. — Пускай там лежит. Тамошние черти пусть там и остаются!

— Нин, ну какие черти, ну⁈

— Унеси, говорю! На кой ляд мы купили этот дом, Серёж? Проклят он, Пантелеевной или кем другим, но проклят! Проклят!

Маша стояла у незакрывающегося окна и зябко поводила плечами. Какая муха ее укусила? Тито прав: теперь придётся мёрзнуть всю ночь! Немного поразмыслив, она с трудом вытащила из железного кольца один из факелов — свечи давно погасли от сквозняка — и вышла в коридор с намерением найти домоправительницу или служанок и попросить у них ещё одеял. К стыду своему, девушка отчаянно трусила. Отголоски рассказанной Теодоро легенды все еще звучали в её голове. Жуткая ловушка, опрокидывавшая свих жертв прямо в море, что пробивалось в пещеру под замком, мерещилась на каждом шагу и в каждом плохо подогнанном каменном блоке пола или стены. Пугающие тени сопровождали Машу, как незримая стража, но смелости это вовсе не придавало. Спустя какое-то время стало понятно, что девушка заблудилась, второй раз проходит по одному и тому же коридору и не знает, как выбраться и вернуться к в спальню.

— Ну ты и дура, Полякова! — ворчала она себе под нос, пытаясь перестать бояться. — Мало тебе приключений на пятую точку, давай еще ночью в замке заблудись! Приступ топографического кретинизма, ей богу! Куда Эстефания поворачивала днём? Ага, вот, кажется, дверь!

Маруся даже не подумала уйти, когда поняла, в чьи покои попала. Крепче сжав чадящий факел, она подошла к кровати, легко вскочила на высокую ступеньку и замерла. Теодоро спал с достоинством, если так можно было бы описать безмятежно-спокойное выражение его лица и позу. Сердце защемило от тоски, от невыносимого желания прикосновений этих рук, этой кожи, губ.

К чему притворяться или обманывать себя? Она любила этого мужчину, как какая-нибудь студентка любит мудрого и импозантного преподавателя. Только у Маши это была не быстро проходящая увлеченность, а глубокое, наполняющее до краёв чувство. Не решившись провести пальцами по откинутой в сторону руке, она осмотрелась, нашла, куда воткнуть факел, и легла на широкой кровати рядом с тем, кому вовсе не была нужна. Ну и что? Кто её осудит за попытку быть ближе к любимому? Да и здесь гораздо теплее, а она замерзла. Натянув одеяло до самого подбородка, девушка закрыла глаза.

Проснулась Маруся внезапно и сперва испугалась лунных дорожек, пролегавших через окно и каменный пол по постели и лицу мужчины напротив. Факелы давно догорели. В серебристом свете ночного светила глаза Теодоро мерцали, как обманчивые огоньки на болотах. Именно обманчивые, потому что, соври он сейчас, пообещай несбыточное, и Маша ринулась бы в омут с головой, принимая на веру любые слова.

— Ты говорил, что я тебе напророчена, что найдешь меня в любом из миров, что любишь. Мне не нужны клятвы, Теодоро де Карилья! По всему видно, что сердце твое остыло. Давай просто выспимся, я так устала, Тео. Так замерзла.

Ладонь Теодоро прошлась от скулы по шее вниз, обвела плечо, нырнула под одеяло, накрыла полушарие груди, замерла.

— Ты прекрасна, Мария, — глухо, словно нехотя откликнулся де Карилья. — И я виноват перед тобой так, что не могу просить о прощении, ибо прощения мне быть и не может! Я жажду тебя так сильно, что почти ненавижу твою красоту и совершенство тела. Вернуть тебя домой я не в силах, но могу попытаться защитить от надвигающейся опасности. И не гоже мне, обычному мужчине, давать надежду, которая не сбудется, если я погибну!

— Какой же ты дурень! Какой глупый непроходимый дурак! — Маша привстала, обвила шею Теодоро одной рукой, а другой уже спускала рубаху с плеча.

Она вскрикнула, когда он нагнулся и лизнул тут же отвердевший сосок. Отстранился, всё ещё не решаясь.

— Я не должен. Не имею права. За мной по пятам идёт смерть, и она снова заберет меня, Мария. Мы не должны быть вместе.

И тут Марусе совсем снесло голову. Она вскочила и рывками, разрывая ткань, принялась раздевать Тео так остервенело, как голодная волчица рвет столь притягательную горячую тушу поверженного оленя. Казалось, она хочет добраться до самого сердца и приникнуть к нему, чтобы оно, это строптивое гордое сердце, не смело больше биться в одиночестве.

Безумие разливалось в воздухе; хриплые вскрики сливались в первобытную мелодию, качающую на своих волнах, пьянящую своим ритмом. Маруся смирилась, что не выдержит и, подгоняя разлетающиеся по телу огненные стрелы, выгнулась и закричала, а потом засмеялась, почувствовав, как замер испуганный Тео.

В каждый миг наслаждения какой-то выпавший и рассыпавшийся в прах крохотный кирпичик в основании Марусиного счастья снова занимал свое место и возносил её выше. К самому небу. К звездам.

И они засыпали, обнявшись и не разомкнувшись, и снова отдавались друг другу уже медленнее, с наслаждением, оттягивая момент неизбежного восторга. Под утро, проснувшись раньше, Маша приникла поцелуем ко рту Тео…

Откровенные до предела, бесстыдные до последнего изгиба тела, счастливые до слез, они принадлежали друг другу с отчаянием выживших, уже предчувствуя, что за неимоверным единением последуют новые испытания.