Топором повенчаны

Глава 14

Вилла

Коул всю дорогу домой молчал. Мне показалось, что всё прошло хорошо, но, может быть, он испугался. Мои родители всегда были добрыми и любящими, но временами — чрезмерно. В юности я порой стеснялась их, а вот теперь понимала, насколько мне повезло.

Он припарковался у домика и, поставив машину на стоянку, повернулся ко мне.

— Теперь я понимаю, — сказал он тихо.

Я наклонила голову, всматриваясь в его лицо. В нём смешались искренняя радость и боль. Как такое вообще возможно?

— Что именно?

— Почему ты такая, какая ты есть.

— Звучит загадочно, — пробормотала я.

Он покачал головой.

— Ты — один из самых невероятных людей, которых я когда-либо знал. Ты поражаешь меня своей способностью справляться со всем. И после сегодняшнего вечера с твоими родителями я понял, почему. Вы все особенные.

Моё лицо вспыхнуло, но я не могла отвести от него взгляда. Откуда это вдруг? Почему сейчас?

— Прекрати, — прошептала я. — Мы обычные люди. Да, они меня очень любят, и я их обожаю, но ты тоже особенный.

Он просто покачал головой и открыл дверь машины.

Я последовала его примеру, с головой погружённая в мысли. Что это было? Один из лучших людей, которых он знал? Мы едва друг друга знаем.

Мы разошлись по своим комнатам, и, пока я готовилась ко сну, в голове всё крутились его слова. Он явно переживал. Встреча с моими родителями задела его. Я привыкла к их любви и поддержке, воспринимала её как должное. А ведь для него, возможно, всё это выглядело как нечто недосягаемое.

Я переоделась, смыла макияж и начала нервно ходить по комнате, обдумывая сказанное Коулом. Было всего десять вечера, но спать я не могла. Всё казалось незавершённым. И если бы это был настоящий брак, я бы пошла к нему — поговорить, поддержать.

Инстинкты взяли верх, и я направилась в его комнату.

Но его там не было.

Я нашла его на диване.

Он… вязал.

Любопытство пересилило, и я подошла ближе, остановившись прямо перед ним. Он сидел, полностью сосредоточенный на движениях своих рук.

— Чем занимаешься? — спросила я как можно небрежнее.

— Это называется «резинка», — ответил он, не отрывая взгляда от пряжи.

Наблюдать за ним было завораживающе. Широкие плечи, сильные руки, щетина на подбородке…

Он работал спицами уверенно, огромные ладони ловко натягивали и перекидывали нити. Его запястья двигались плавно, мышцы на руках играли при каждом движении. На запястьях поблёскивали браслеты-дружбы.

Коул Эберт был большим, крепким парнем. Таких представляешь с топором в лесу или на льду с клюшкой. Но сейчас он аккуратно и сосредоточенно вязал — и это было волшебно.

Я сделала ещё шаг ближе.

— Не знала, что ты вяжешь.

Он поднял взгляд, немного смущённый, но продолжал вязать.

— Дебби научила. Помогает при тревоге. А сегодня я нервничал.

Я села рядом, поджав ногу, чтобы смотреть на него.

— Хочешь поговорить об этом? Мои родители порой бывают… многословны.

Он не переставал вязать.

— Надеюсь, все эти разговоры о свадьбе тебя не напрягли, — продолжала я. — Мама не признается, но я у них одна, и они обожают всякие торжества.

— Всё в порядке.

— Правда. Когда папе станет лучше, я объясню им всё спокойно. Обещаю.

— Ничего страшного. Он рад, что скоро начнёт реабилитацию.

Я не сдержала слёз.

— Я чуть его не потеряла.

Коул остановился, посмотрел на меня, и ни капли испуга или раздражения на его лице. Только мягкость и понимание.

— Но ты не потеряла, — произнёс он тихо. — И я уверен, он сделает всё, чтобы быть рядом с тобой как можно дольше.

Мы просто смотрели друг на друга. Я не могла выговорить ни слова — в горле застрял ком. Столько времени я просто держалась, не давая себе расплакаться, и только теперь всё навалилось.

— Когда я переехал к Дебби, она потащила меня на кружок вязания, — сказал он, сменив тему, будто почувствовав, что мне нужно собраться. — Сначала бесился, но она не отставала. Потом научился. Помогает.

— Это круто. Хотя с такими руками, наверное, неудобно?

— Наоборот. Главное — ритм и темп. Это как медитация руками.

— Как я могла этого не знать?

Он пожал плечами.

— Не был уверен, как ты отреагируешь. Вдруг посчитаешь странным.

— Знаешь, что странно? Что мой муж не сказал, что он в вязальном клубе.

Он ухмыльнулся.

— Не надо гнать на клуб. Мы собираемся в библиотеке каждую среду. Приносим чай и печеньки по очереди. Эти дамы управляют городом, если что.

— Подожди… ты провёл весь прошлый год, тусуясь с «влиятельными» бабушками Лаввелла?

Из его груди вырвался смех, но он не отрывался от вязания.

— Они бы обиделись за «бабушек». И не смейся. Эти женщины умеют решать. Я как-то пожаловался, что не могу найти спонсоров для фестиваля и уже на следующей неделе всё было устроено.

— То есть у нас тут тайное вязальное правительство?

Я хохотала так сильно, что опять заплакала.

Он приподнял уголок губ.

— Смотри, а то ещё раскроешь их заговор.

— Жалко, что ты сегодня не сходил в клуб.

— Да ничего. Твои родители замечательные.

— А твоя мама? — я выпрямилась, глядя на него. — Может, стоит ей позвонить?

Я почти ничего о ней не знала, кроме того, что она родила его очень молодой и переехала во Флориду несколько лет назад. Но с учётом нашей «свадьбы», возможно, ей стоит сказать.

Его лицо застыло.

— Позвоню… как-нибудь.

— Она расстроится?

— Вряд ли. Она не особенно участвует в моей жизни, — ответил он ровно, и от этого у меня сжалось сердце.

Я глубоко вдохнула, а потом медленно выдохнула.

— Радикальная честность?

Он остановил вязание и посмотрел прямо на меня.

— Конечно.

— Её сраная потеря. Ты заслуживаешь большего.

Он тяжело выдохнул.

— Вот это да. Вот это мощная честность.

— Я серьёзно. Если тебе это хоть немного поможет, ты можешь «позаимствовать» моих родителей. Они с радостью засыплют тебя любовью и опекой.

Он ничего не сказал, но выражение его лица оставалось сомневающимся.

Было больно смотреть на это — на то, как одиноко он себя чувствует. Каждая клеточка моего тела буквально кричала: «Помоги ему».

— А давай я схожу за читалкой? Я отстаю в книжке, которую Магнолия заставляет меня прочесть — что-то про школу, где учат ездить на драконах. А ты пока повяжешь?

Он молча кивнул, и я вскочила, поставила чайник и помчалась за своей Kindle.

Мы устроились на диване с кружками горячего чая, каждый занимаясь своим. Диван был большой, но и Коул был не маленький, так что мы всё равно постоянно соприкасались.

И мне это нравилось. От его близости становилось спокойнее, будничная тревога отступала.

В какой-то момент я прислонилась к нему, позволив своему телу полностью расслабиться.

Читая, я впитывала его тепло и ощущала, как его молчаливое присутствие словно якорь держит меня на плаву.

Он вязал, а по всему нашему — нашему! — домику разлилось ощущение умиротворения. Да, теперь это был наш дом.

Мои веки тяжелели. Я знала, что завтра прокляну себя за то, что не легла раньше.

— Мне пора спать, — сказала я и потянулась.

Я уже развернулась, чтобы пойти в свою комнату, как он взял меня за руку.

Он всё ещё сидел, но был почти на одном уровне со мной. Медленно развернул моё запястье, наклонился и мягко коснулся губами моего пульса.

Я перестала дышать. Не могла вымолвить ни слова. От этого простого жеста всё моё тело взорвалось от переполняющего желания.

Он поднял взгляд, его губы всё ещё были в нескольких сантиметрах от моей кожи. Его тёмные глаза пылали жаром.

От этого взгляда по моему позвоночнику прошла дрожь.

Люди часто недооценивали Коула, считая его легкомысленным или шутником.

Но в нём была какая-то внутренняя сила. Сосредоточенность. И чем ближе мы становились, тем больше я это видела.

Кожа в том месте, где он меня коснулся, словно горела. И внутри тоже всё вспыхнуло. Я поклялась бы, что в его глазах промелькнуло какое-то первобытное чувство, от которого у меня перехватило дыхание.

Но за всплеском желания тут же пришла паника. Почему он держит меня за руку? Почему смотрит так? Это неправильно. Или… всё же правильно? Поцелуй в запястье — это нечто интимное. Очень интимное. А его взгляд... Этот огонь в его глазах я точно не забуду.

Моё сердце колотилось так, будто хотело вырваться наружу. Мне нужно было уйти. Срочно. Пространство. Да. Мне нужно пространство. Желательно — целый другой округ. Или Канада. До границы недалеко. Паспорт у меня где-то был...

Он отпустил мою руку, и я тут же отступила на шаг. Господи, я слишком близко к нему. Это было опасно — всё, что я сейчас чувствовала. Если не уйду, могу наговорить чего-то глупого. Всё, хватит. Надо в комнату.

Я сделала ещё один шаг назад, схватила пустые кружки и читалку со стола.

— Ты так и не сказал, что вяжешь, — пробормотала я, кивая на клубок изумрудной пряжи у него на коленях, изо всех сил стараясь, чтобы голос не дрожал. Я слишком многое чувствовала. Слишком странные вещи. Надо срочно сбежать.

Он отвёл взгляд, и я заметила, как покраснела кожа над линией бороды.

— Красивый оттенок, — добавила я, не выдержав тишины.

Когда он всё ещё молчал, я развернулась, поставила кружки в посудомойку и пошла к себе. Ему нужно пространство. Это нормально. А мне — ледяной душ и валерьянка. Или что-то покрепче.

— Вилла, — его голос был низким, хриплым.

Я остановилась в дверях, снова затаив дыхание.

— Это точный оттенок твоих глаз. Я заметил, что у тебя нет шарфа… А на дворе зима...

Он не договорил. Просто оставил эту фразу висеть в воздухе между нами.

Когда он снова опустил взгляд на вязание, я развернулась и сбежала в свою комнату. Не потому, что мне было неловко. А потому что улыбка распирала меня изнутри и вот-вот могла вырваться наружу.