Топором повенчаны

Глава 4

Коул

Слабое гудение вывело меня из забытья, но веки будто приклеились. И, чёрт побери, как же болела спина.

Гудение прекратилось, потом началось снова. И опять. Бзз. Бзз. Бзз.

Блядь.

Я приподнял голову и заставил себя открыть глаза. Поморгал, оглядываясь. Почему, чёрт возьми, я валяюсь на диване в своём номере? Белый диван был большой, но не настолько, чтобы нормально на нём спать. Колени свисали с одного края, а боль в прооперированном бедре разрывала меня пополам.

С тяжёлым стоном я скатился на пол. Упал с глухим стуком, утащив за собой подушку. Резкая боль пронзила бедро, когда я перекатился на здоровый бок. Затаив дыхание, я попытался устроиться поудобнее, хоть как-то облегчить боль. Такое чувство, будто я накануне ввязался в драку. Почему же всё так болит?

И что, мать твою, за звук?

Прежде чем я успел разобраться, воздух пронзил испуганный крик.

Я резко сел, весь воздух вылетел из лёгких и я столкнулся взглядом с Виллой, стоящей передо мной в бюстгальтере без бретелек и трусиках. Она снова кричала — на телефон.

— Господи, — выдохнула она, вцепившись одной рукой в спутанные волосы и дёрнув за прядь. — Боже.

Она переминалась с ноги на ногу, и её потрясающая грудь при этом вздрагивала… и, на миг, всё моё беспокойство растворилось.

Но потом я услышал её всхлип, вынырнул из ступора и увидел её лицо и у меня всё внутри сжалось. Она плакала.

— Как это вообще могло случиться? — воскликнула она, разворачиваясь и пнув пуфик. Потом села на диван, с которого я только что свалился, и разрыдалась по-настоящему.

Я вскочил, скривившись от боли, пронзившей бедро.

На мне были только боксёры и вчерашняя рубашка — расстёгнутая и мятая. Я был в смятении, умирал от жажды и прихрамывал, но изо всех сил хотел как-то ей помочь.

— Вилла, — тихо сказал я. — Что случилось? Я могу чем-то помочь?

Она подняла голову, глаза опухшие и красные. Под глазами — размазанная косметика, по щекам катятся слёзы.

— Все знают, — всхлипнула она.

Я нахмурился, пытаясь понять, о чём она.

— Что мы поженились.

Поженились. Это слово обрушилось на меня, и я рухнул обратно на диван. Чёрт. Мы и правда это сделали. А она теперь в ужасе. Хоть воспоминания были смутными, я помнил, что вчера было весело.

— Как я могла быть такой безответственной? — всхлипывала она. — Я никогда не теряю контроль.

Она говорила больше себе, чем мне, но каждое её слово было ударом по моей груди.

Это всё была моя вина. Именно я всё начал. Что-то в ней зацепило меня, я просто хотел сделать ей хорошо, заставить её улыбнуться. Но, как всегда, всё только испортил.

— Что там было в тех шотах текилы? — прошипела она. — Пейот?

Я не ответил. Мне было стыдно. Ещё один человек, которому я причинил боль. И это было невыносимо.

От этого самобичевания меня, слава богу, спас стук в дверь.

Вилла вздрогнула, выпрямилась, как струна, и с писком убежала в ванную.

Я выдохнул, направился к двери, сердце билось где-то в горле.

Открыл и, к своему удивлению, испытал облегчение.

— Доброе утро, сэр, — сказал посыльный с широкой улыбкой. — И поздравляю!

Он закатил в номер сервировочную тележку с огромной цветочной композицией и полным набором самого изысканного завтрака на свете.

Пока он проходил мимо, я выдернул карточку из букета и разорвал конверт.

Новобрачным — было честью стать свидетелями вашей любви. Поздравляем с прекрасным будущим. Ваши друзья, Боб и Филлис.

Я перечитал строчки на белоснежной бумаге и воспоминания нахлынули с головокружительной скоростью.

В какой-то момент я осознал, что посыльный всё ещё стоит у открытой двери. Чёрт. Я подхватил с пола брюки, вытащил кошелёк и дал ему чаевые.

Когда он ушёл, Вилла выглянула из ванной.

На ней был пушистый халат. Очень милый.

Я протянул ей открытку, и когда она прочла её, глаза расширились, словно в памяти у неё тоже всё начало вставать на свои места.

— Они такие милые, — сказала она, вытирая слезу. — Но что, блин, мы наделали?

Я вздохнул и начал вспоминать.

Сначала мы вломились на вечеринку у бассейна с диджеем. Потом я уговорил её полетать на вертолёте над плотиной Гувера. Было дорого, но того стоило.

Дальше всё туманно, но я закрыл глаза и заставил себя вспомнить.

Ага. Прогулка на гондоле по каналам «Венеции».

Она вызвала меня прокатиться на зиплайне над Стрипом.

Я вызвал её сыграть в бинго с дрэг-квинами (*Drag queen — это артист (обычно мужчина), выступающий в женском образе с ярким макияжем, нарядами и манерой поведения, часто в рамках шоу, спектаклей или выступлений, связанных с юмором, сатирой или пародией на женственность).

После этого был ужин. Она ушла переодеться, а потом спустилась в лобби в том самом платье.

Зелёное. Облегающее, с вырезами, лёгкое… С того самого момента, как я её увидел, я пропал.

Мы познакомились с Бобом и Филлис, болтали весь вечер, закидываясь текилой. Именно тогда мои благие намерения испарились к чёртовой матери.

Я сглотнул, глядя на её усталое лицо.

— Мы поженились, Док.

— Я знаю, — тихо ответила она, не отрывая взгляда от открытки. — Я не была в отключке. Просто была... совсем не в себе.

Она встала, взяла серебристый кофейник, попыталась налить себе чашку. Но, наклонив его, пролила кофе на белоснежную скатерть — вышло солидное пятно.

— Блин…

— Давай сначала протрезвеем, — предложил я. — А потом подадим на аннулирование. В Вегасе постоянно кто-то по пьяни женится. Уверен, это несложно.

— Ты не понимаешь, — выдохнула она, сжав переносицу. — Мы, конечно, всё аннулируем. Проблема в том, что уже все знают.

— Кто? — я отправил в рот кусок круассана и чуть не застонал от удовольствия. Чёрт, он был чертовски вкусным.

У неё дрогнула нижняя губа, и она снова села рядом со мной.

— Весь город.

— Не может быть.

Она покачала головой и достала телефон из кармана халата. Разблокировала экран, провела по нему пальцем и там были десятки сообщений.

Она открыла одно от Бернис, хозяйки закусочной, потом от подруги Бекки, которая держит салон. В обоих были размытые фото. Мы. Я несу её на руках через лобби отеля. Она всё ещё в том зелёном платье, но на голове у неё — белая фата.

В животе закрутилось что-то, похожее на тот самый навязчивый звон из сна. Я вскочил, полез под подушку дивана и нашёл свой телефон и ключ-карту, именно в тот момент, когда он снова завибрировал.

Когда я глянул на экран, сердце сжалось. Десятки сообщений и пропущенных звонков. Листая их, я почувствовал, как к горлу подступает тошнота.

— Похоже, Гейл Томас увидела нас в лобби и сделала это фото.

Живот ушёл куда-то в пятки. Сраная тётя Гейл.

Сестра Дебби Эберт. Гиперопекающая, любящая сплетни. Приехала в Вегас вместе с ней и всегда смотрела на меня с презрением.

Её преданность сестре и племянникам была неоспоримой. И потому она ненавидела меня. Как будто я виноват, что мой ублюдок-отец изменил своей жене с моей матерью и разбил сердце её сестре. Преподаёт в воскресной школе, развозит еду для нуждающихся, работает в банке уже лет сто. Но за всей этой благочестивостью скрывается чистое зло.

Блядь. Если она знает, значит, уже разнесла по городу скандал.

Вилла свернулась клубочком у подлокотника, уткнувшись в телефон. По щекам снова текли слёзы.

Она всхлипнула и посмотрела на меня.

— Родители… — тихо прошептала она. — Что я им скажу? Они будут мной стыдиться.

Сердце сжалось. Её родители — тот самый идеал любящих, поддерживающих людей, о котором мечтает каждый ребёнок. Весь город знал, как они гордятся её достижениями. Конечно, для них всё это — ужас.

Я зажмурился. Чёрт. Я должен всё исправить. Я катился в пропасть уже несколько месяцев — но тянуть за собой Виллу я не имел права. Не раздумывая, откуда взялся этот порыв, я обнял её и прижал к себе.

— Свали всё на меня, — сказал я. — Я тебя напоил и воспользовался ситуацией.

К счастью, воспользоваться ею по-настоящему я не успел. Я проснулся на диване, и одно из более-менее чётких воспоминаний было о том, как я, добравшись до номера, рухнул на этот самый диван. Было много поцелуев — это я помнил отчётливо. Но, каким-то чудом, дальше мы не зашли.

— Нет. Я была активным и добровольным участником. Нам же было так весело… Текила, бинго с дрэг-квинами, выигрыш в крэпс. Я просто увлеклась.

Её губы тронула слабая улыбка, и она посмотрела на меня.

У меня перехватило дыхание. Даже в слезах и с похмельем она была сногсшибательная. Эти зелёные глаза, полные губы, длинные ресницы… Как я вообще раньше этого не замечал?

— Виноваты Боб и Филлис, — сказал я, сделав серьёзное лицо. — Ужасные люди. Подсадили нас на алкоголь и заставили жениться.

Её смешок согрел меня до самых костей. Чёрт, как же хорошо было снова видеть её улыбку.

— Точно, — ответила она, сдерживая улыбку. — Эти бешеные семидесятилетние — вот кто нас сбил с пути. Думаешь, такая защита прокатит в суде общественного мнения Лаввелла?

Я крепче прижал её к себе.

— Ты же врач, а не юрист.

Свет в её глазах угас, и она снова спрятала лицо в ладонях.

— Не напоминай. Я — городской врач. Люди ждут от меня рассудительности, надёжности. И так тяжело быть серьёзной, когда все помнят тебя маленькой. Никто не слушает мои рекомендации, не воспринимает всерьёз.

Телефон снова завибрировал в моей руке — уже, наверное, в пятидесятый раз. Любопытство победило, и я глянул на экран. В основном писали знакомые. Кто-то поздравлял, кто-то спрашивал, всё ли в порядке.

— Я знаю, всё это выглядит ужасно, — медленно сказал я, погасив экран. — Но мы всё уладим. Аннулируем брак, и скоро все забудут. Ты снова станешь той самой надёжной врачом.

— Если бы всё было так просто, — прошептала она, уставившись на меня потускневшими глазами. — Ты мужчина. Мир прощает ваши ошибки и глупости. Женщины в моей роли должны быть безупречными.

Мне нечего было возразить — она была права. Но я не мог позволить ей думать, будто она одна в этом всём.

Я уже открыл рот, чтобы что-то сказать, но она снова заплакала. На этот раз по-настоящему.

— Мой п-папа… — она заикалась. — Он и так еле держится, а теперь… Боже, как он разочаруется. Как я могла совершить такую ужасную ошибку? Я эгоистичная тварь.

Я не выносил, когда она плакала. Но слышать, как она так говорит о себе, было ещё хуже. Что-то внутри меня взорвалось — дикое, неукротимое желание защитить её.

— Мы просто увлеклись, — мягко сказал я. — Да, выглядит некрасиво. Я понимаю. Но это не катастрофа…

Она подняла голову. Взгляд стал колючим, губы сжались.

— Может, для тебя и нет. От тебя все и так всегда ждут худшего.

Чёрт.

Эти слова ударили в самое сердце.

Я думал, мы сблизились. Что она видит во мне нечто большее, чем образ, застрявший в головах у всех в Лаввелле. Я открылся ей, рассказал то, что раньше говорил только своему терапевту. Я надеялся, что, может быть, в её глазах я больше, чем просто идиот, просравший всё в жизни.

Но она оказалась такой же, как все. Очередной человек, для которого я — никогда не буду достаточно хорош.