Я тебя не любил...

Глава 45 — Реванш

Игнат

Когда я впервые словил себя на том, что начал отчаянно зависать? Не знаю.

Но да, я впадал в какой-то блаженный анабиоз и просто смотрел на Аню. Как она улыбается. Как смеется. Как задумчиво хмурит брови и озадаченно покусывает нижнюю губу. Как закатывает глаза от кайфа, когда я ее трахаю.

Как кончает.

Подо мной. На мне. Мне на язык. Мне на пальцы.

Наверное, я тогда впервые, как малолетний пацан запаниковал. Испугался, что она поставит точку в тех отношениях, что начались между мной и ею.

От которых у меня так капитально рвало башню.

Нет, честно! Я бежал от слов, сказанных Сенкевичем, как мог. Отмахивался от них, словно от роя кусачих ос. Думал, что все сложится по моему плану. Как я хочу. И играть с Аней мы будем по моим правилам.

Блядь, я такой фантастический долбаеб!

Она вернулась тогда из Питера.

Будто бы ничего и не случилось в ее жизни из ряда вон выходящего. Развелась?

Да, бывает. Но ее невербальные сигналы крошили меня в мясо. Вот она мне улыбается, а вот уже с каким-то внутренним надломом, думая, что ее никто не видит, тискает подол своего пиджака, побелевшими от напряжения пальцами, всматриваясь воспаленным взглядом в никуда.

Такая потерянная.

Такая отчужденная.

Такая не моя. На ментальную цепь ебучим Пашенькой посаженная.

А мне вместо того, чтобы послать ее куда подальше со всеми этими эмоциональными качелями, обнять ее хотелось еще крепче. Стиснуть до скрипа тоненьких косточек. И пообещать, что мы со всем справимся.

Вместе!

Развод — это ведь всегда тяжело.

И вот вроде бы — она снова со мной. Снова я в своих руках ее сжимаю. А она, как та загнанная волчица, все равно в лес смотрит. А потом и вовсе срывается и бежит к своему Сенкевичу, словно бы там медом было ей намазано.

А я за ней.

На третий раз, не выдержав всего этого кромешного пиздеца, устроил ей скандал.

Орал на нее, а у самого за ребрами все дрожало жалобно.

Ну, блядь!

Вот же я — посмотри Весь твой, черт тебя дери!

— Чего тебе не хватает, Аня?

И она смотрела, да, но устало. Будто бы ей вот этот вынос мозга и демонстрация серьезных намерений на ее счет — мимо кассы вообще. Вздыхала. И просто отмахивалась, твердя все одно да потому:

— Игнат, у нас с тобой просто секс. Ок? Туда-сюда-обратно, тебе и мне приятно.

Давай, пожалуйста, не будем ничего усложнять. Я очень тебя прошу.

Охуеть.

Просто секс.

У меня уже фляга от нее свистела не по-детски. А ей ровно. И самое бесячее — вывести Аню на разговор хоть сколько бы то ни было серьезный вообще не выходило.

Все, блядь, для нее.

Помещения Меерзона ей отошли.

Оборудование ее к ней благополучно доставили в самые короткие сроки.

Я. Был. Рядом!

И все не так. И все не то. И опять она в Питер при первой же возможности сбежала, с какими-то ебучими отговорками: вещи надо перевезти, кошку негде оставить.

Просто ей, видите ли, необходимо подумать.

И я в ревности дикой захлебываясь снова и снова спускал на тормозах Ане все эти корявые выгибоны. Пытался понять. Пробовал поставить себя на ее место. И прикрыть со всех тылов. Не давить. Не выносить мозг. Просто трахать ее качественно, пока у нее все мысли о бывшем муже не вылетят из головы.

Но дождался только обратного.

Сука!

В тот день, когда я думал, что уже все как-то начало устаканиваться, Аня вдруг резко дала заднюю. Сухим сообщением отписалась, что между нами — все.

Точка. Жирная.

Я тут же сорвался к ней со стратегически важного совещания, которое вообще нельзя было оставлять. Но мне было уже лихо похуй. Я мчал к ней, как в зад ужаленный. Нарушал все правила дорожного движения, только бы припереть к стенке эту маленькую, упрямую стерву и сказать ей уже, как факт, что мы в точке невозврата и я за нас двоих уже все решил.

Нагнал ее опять на пороге ее квартиры. Вещи в чемоданы собрала. Мебель чехлами накрыла — сразу понятно, что возвращаться она в Москву в ближайшее время не собиралась. И ко мне тоже.

Подорвала капитально.

— что не так-то, Анют? — с порога и без лишних расшаркиваний попер я на нее.

А она даже не растерялась. Не занервничала. Лишь устало опустила руки и метафизически дала мне под дых. Всего несколько слов, а меня едва не стошнило.

Потому что я сам был и не раз на ее месте, когда точно так же словами расстреливал упор все надежды и мечты.

— Сдается мне, Игнат, пора завязывать со всем этим. Повеселились. Хорошо провели время. Но не более. Но, видишь ли, простые потрахушки меня не интересует.

— А что интересует? — фактически зарычал я, наступая на нее, внутренне бурля.

Но Ане моя температура кипения была до лампочки. Лишь пожала плечами и развела руками. Мол, сорян.

— Уехать поскорее отсюда, Игнат.

Тогда я ее отпустил. А после ночь не спал и фактически себя за это проклял. Рычал диким зверем, а затем хотел откусить сам себе голову за то, что проявил эту слабость и дал Ане улететь. Зачем? В чем смысл тогда, если ее рядом со мной больше не будет?

К утру понял, что изнутри до черноты обуглился.

Что неспособен думать ни о чем, кроме нее — девушки, что просочилась ко мне под кожу. Заструилась по венам чистым, концентрированным адреналином.

Заполнила собой все вокруг. Даже мотор за ребрами теперь истошно колотился только для того, чтобы дожить до встречи с ней.

С ней!

Вот так. Когда-то бежал от нее, роняя тапки. А теперь только к ней, боясь, что окажусь ненужным.

И такое врагу не пожелаешь.

Потому что вспарывало меня до самого нутра и сыпало на свежие раны крупной солью каждая мысль о ней.

Каков неутешительный итог? Я на атомы разложился без нее за сутки.

Шутки ли, да?

Когда вообще со мной такое было, чтобы женщина, как воздух стала необходима?

Когда двадцать четыре на семь только она одна занозой сидела в мозгах и вытравить ее не представлялось возможным. Куда там? Я и сам не хотел этого делать, потому что мне с ней так хорошо было, как никогда.

Я не хотел больше быть один!

Я хотел быть с ней рядом!

И даже несмотря на то, что в ее сердце все еще билось что-то для ее бывшего мужа, я стремился переломить ситуацию в свою пользу.

Ибо это того стоило. Не для того, чтобы сопернику нос утереть. Да пошел он нахуй!

А чтобы Аня больше не плакала. Я был готов для этого в лепешку расшибиться.

И я снова летел к ней. Снова преклонял голову. Снова просил дать мне шанс.

Несмотря на то, что почти разложился на атомы от ревности и неуверенности в себе.

Но как в бетонную стену с разбега:

— Нет Игнат — и все.

— Почему? — сделал я шаг ближе, она снова от меня отшатнулась, будто бы я был ей противен.

— Потому что не забыть мне, понимаешь? И не простить? И не вытравить из души никаким дихлофосом то, что однажды меня убило.

А я уже понимал, о чем она говорит и заживо поджаривался на адской сковороде.

— Скажи мне, и я все исправлю.

— Это — не сможешь.

— Смогу — упрямо пер я на нее.

Увидел, как она задыхается. А затем и начинает беззвучно плакать, смотря на меня так, будто бы я лишил ее смысла жизни. Но ведь так оно и было, черт возьми.

Я был монстром.

Я не заслужил ни ее доверия, ни любви, ни второго шанса.

Но все же просил.

Уже даже не для себя, а чтобы все исправить, и она наконец-то смогла улыбаться.

Она совершенно измученно от меня отмахнулась. И побрела в глубь своей питерской квартиры. А я за ней. Пока мы оба не уселись на диван. Где на журнальном столике стояла в позолоченной рамке фотография. Снимок маленького чуда, которому я не дал родиться на этот свет.

— Это была девочка, Игнат. Наша дочь. Сейчас бы она уже научилась говорить свое первое «мама» и «папа». И нет я тебя не виню. Ты не знал. Но знаю я. И мне этого достаточно, чтобы никогда больше не впускать тебя в свою жизнь.

У меня внутри что-то с треском надломилось.

А я сгреб Аню в охапку и потерянно прошептал:

— Прости меня. Прости меня, пожалуйста!

А затем понял, что уже не отступлю. Никогда!

— И позволь мне все исправить.

Я умолял Аню о втором шансе всю ночь напролет. Я не просто ее любил. Я ее боготворил. А утром, проснувшись в одной постели с ней, понял, что мне жизненно необходимо только то, чтобы так было всегда. Чтобы она была рядом.

Максимально!

Не просто в нашем общем доме. Не только в моем сердце.

Я хотел стать для нее родным и самым близким.

Чтобы я мог залечить все те раны, что сам же и нанес. Чтобы всю оставшуюся жизнь посвятить тому, чтобы эта девушка вновь посмотрела на меня с улыбкой, а не с затаенной обидой в глазах. Я хотел, чтобы она стала счастливой.

И причиной ее счастья был бы я.

Потому что в жизни каждого мужика, пусть даже самого отпетого мудазвона наступает вот этот звенящий и пронзительный момент, когда он понимает, что в веренице бесконечных безымянных дырок для утех он нашел то, что так долго искал. Я Аню в свое время не просмотрел, но поленился лишь правильно огранить, погрязнув в амбициях и ложных ценностях.

Дебил!

И она стала бриллиантом в чужих руках, а теперь я себя так за это ненавидел.

Что струсил.

Что был слаб.

Что не поверил, ни в себя, ни в нее. Мне было проще тогда просто найти ей временную замену, чем снова и снова стучаться в закрытые двери ее души. Я думал, там никого нет. Но как же сильно я заблуждался. Это настоящая Аня была сокровище.

Редким. Бесценным!

И сейчас я должен был стать ей ровней. Я был обязан в лепешку расшибиться, чтобы теперь дорасти до ее уровня. Потому что я в сравнении с ней, мудрой и самодостаточной, был, словно пубертатный подросток.

Просто хочу! Просто надо! А если не дали, то обиделся и назло пошел брать, где дают. А не тут, где так отчаянно необходимо.

Шесть утра на часах, а у меня сна ни в одном глазу не наблюдалось. За ребрами истошно тарахтело сердце. Легкие натужно качали кислород. Тело гудело под гнетом тоски по прошлому, которое я сам же и похерил.

Башка трещала.

Я аккуратно, чтобы не разбудить Аню, встал и побрел в гостиную, где осталось стоять на журнальном столике то самое фото. Взял его в руки и завис, пытаясь разглядеть крошечное чудо, которому я не дал родиться. И такая на меня хлынула ненависть. На самого себя.

Потому что все наконец-то встало на свои места.

Я, сучий потрох, тогда искренне верил, что Аня вырядилась, накрасилась и ко мне в офис прискакала унижаться только для того, чтобы меня, такого охуенного и невзъебенного себе вернуть. Что она, как единица, абсолютно несамостоятельная.

Что ниже плинтуса упала и на столе мне отдалась, совершенно точно зная, что я еще вчера самозабвенно драл другую женщину, потому что я для нее важнее ее гордости.

Самовлюбленный засранец!

А она просто хотела, чтобы у нашей дочери был отец. Хоть какой-то. Пусть и вот такой дерматиновый, как я. Но был! А не как у нее, когда в графе отца прочерк.

И слова тут же мои всплыли, которые я ей так опрометчиво сказал:

«— Ты куда?

— Туда, где стены не воняют котлетами. кстати, я надеюсь, у тебя хватило мозгов, чтобы принимать противозачаточные, и ты не беременна?

— А если нет? Что тогда?

— что ж, в таком случае мои тебе соболезнования, потому что твоя жизнь превратится в ад.»

Блядь, как я мог?

Хуй его знает! Но все переиграть я был обязан. И подарить Ане настоящую сказку и будущее без слез — вот, что стала моей первоочередной задачей. Именно поэтому я отправился на поиски сотового, а затем сразу же вызвонил своего помощника, нарезая ценные указания без приветствия и игнорируя напрочь тот факт, что время на часах было безбожно раннее.

— Слушаю вас, Игнат Георгиевич, — бодрым, но с сонной хрипотцой ответил мне голос на том конце провода.

— Подготовьте мне самолет.

— На когда?

— На ближайшее время. Перелет трансконтинентальный, но не из Москвы, а из Питера.

— Персон?

— Две.

— Понял. Еще что-то?

— Да, — выдал я и тут же принялся объяснять, что именно мне нужно.

Уже к вечеру того же дня все было готово. Осталось только Анюту оторвать от дел и увезти туда, где нас не будут окружать призраки прошлого. И она согласилась.

— Куда приглашаешь? — насупилась она, сосредоточенно поглощая свой завтрак.

В кофейне неподалеку. Лишь вскользь намекнула и передернула плечиками, что от готовки ее тошнит. А меня снова полосонуло чувством вины. За то, что убил в ней когда-то вот это светлое и чистое — желание заботиться.

Я— мразь.

— В отпуск.

— Когда?

— Я бы и сегодня улетел.

— Эмм... — пожевала она губу, — даже не знаю, Игнат.

— Соглашайся, пожалуйста.

— Надолго?

— Насколько захочешь, — пожал я плечами, нервничая так, будто бы впервые приглашал девушку на свидание.

Адски!

— Но мои клиники…

— Я помогу, Анют. Только скажи как, и я все сделаю.

— И куда полетим?

— В рай.

Через три дня, закрыв все рабочие вопросы и висяки, мы были на Багамах: белый песок, синее небо и пальмы. А еще просторная вилла, утопающая в солнце и тропической зелени. Мы провели тут бесконечно прекрасные две недели. Но прежде, в самый первый день за ужином, я опустился перед Аней на одно колено и сделал ей предложение, внутреннее умирая от страха, что она скажет мне «нет».

— Почему? — хрипло спросила она, глядя мне в глаза.

— Что?

— Почему ты хочешь, чтобы я снова стала твоей женой, Игнат?

— Потому что я люблю тебя.

Она закрыла глаза и протяжно выдохнула, а затем быстро смахнула с ресниц набежавшую слезинку и кивнула мне. И все же сделала меня самым счастливым человеком на свете.

— Я согласна.

— Почему? — едва ли ворочая языком от радости и надевая ей массивное кольцо на палец, спросил я.

— Потому что тоже тебя люблю.

Вернувшись в Москву, мы сразу начали готовиться к свадьбе. Аня просила так сильно не ускоряться, но я, если сказать честно, боялся, что она передумает вспомнит все, что я с ней когда-то сотворил и все-таки даст заднюю.

Или вернется к Сенкевичу.

О, это был отдельный, особо изощренный вид пытки для меня. Ибо каждую чертову ночь я во сне видел, как она меня бросает. Ради него. Порой она горько плакала.

Извинялась, говоря мне, что не может с собой бороться, что ее тянет к этому мужчине, что она не в силах его забыть.

Что он лучше меня. Во всем. В сексе. В жизни. В быту.

Блядь!

А иногда я будто бы просто приходил в пустую квартиру, где меня ждали лишь голые вешалки в гардеробной и записка на столе:

«Я ушла. К нему. Так выбрало мое сердце».

И каждый чертов раз я просыпался в холодном поту, а затем слепо шарил по постели. Находил в ней девушку, но боялся разглядеть не Аню, а какую-то безымянную пятиминутку, которая совсем мне не нужна. Да и вообще, последние месяцы банально мне привиделись.

Я просто тупо спятил, и моя Аня никогда таки не стала моей.

Поэтому да. Была бы моя воля, и я бы потащил эту бесценную девушку в ЗАГС уже завтра. А там хоть трава не расти. Но я не мог поступить так эгоистично к ней. Я должен был подарить ей праздник. И показать, что я горжусь тем, что она все-таки выбрала меня и дала второй шанс.

Короче, я порхал, но суеверно скрещивал пальцы.

И один только Серега Панарин не разделял моих восторгов по поводу предстоящей свадьбы. Я даже больше бы сказал: он был капитально против и форменно меня отговаривал не гнать коней.

— Я не понимаю, Лисс, куда ты торопишься?

— в рай, — улыбался я и пожимал плечами, но друг лишь закатывал глаза.

— Хера себе эта новая Аня тебе яйца прижала, что ты белое от серого отличить не можешь. Осади, Игнат! Остынь. Нахуя тебе жениться, если можно просто ее жарить на постоянной основе, вливая в ее очаровательные ушки нужную информацию.

Мол, у вас все серьезно. И ты ее любишь. И вообще, она вся такая исключительная и неповторимая. И твоя Анюта это схавает, вот увидишь. Бабы — дуры! Все! Даже те, что умные. И этими сказками про белого бычка безотказно проникаются, стоит ей только позволить уверовать в то, что она первая леди.

— Серег — отмахивался я от него, — ты мне лучше скажи: свидетелем у меня на свадьбе будешь?

— ОЙ, блядь, — передернуло его.

— Это значит да?

— Это значит: иди на хуй, Лисс.

— Потому что я своего мнения насчет нее не изменил. Не могла она тебя просто так и за все твои подвиги простить. И уж тем более, как мы выяснили, за главный, где она по твоей милости потеряла вашего ребенка. Я просто не представляю, какой надо быть конченой терпилой, чтобы взять и сожрать все то дерьмо, что ты с ней сделал.

— Я ее тогда не любил.

— А ну да. Аргумент.

— Слушай, чья бы корова мычала, Панарин. Распизделся тут. Ну прямо ангел во плоти и рыцарь без страха и упрека.

— А я, знаешь ли, ебарь самых честных правил, мой ты хороший. Каждая телка, которую я трахаю, в курсе, что она для меня никто. Игрушка, которая пойдет быстро и бодро на следующий член, когда мне надоест.

— Ну все ясно с тобой.

— Да ты на меня не обижайся. Но я, как друг тебя предупредить обязан. И постараться глаза открыть твои, залитые незамутненным счастьем. Попытка ведь не пытка. А в остальном — флаг тебе в руки и барабан на шею. И да, мой ресторан в твоем распоряжении. Отгуляем свадьбу, как надо.

— НУ, вот и ладушки, — кивнул я, считая, что тема с Аней закрыта. Она — моя будущая жена. И я не позволю, чтобы в ее чувствах кто-то сомневался.

Это могу делать только я. Да и то украдкой от всего мира.

— А медовый месяц, где планируешь провести?

— На Бора-Бора.

— Жир! — рассмеялся Панарин.

Я же только хмыкнул и кивнул. А что тут еще скажешь, кроме того, что моя Аня заслуживала лучшего.

А затем день «Х» настал. Наша вторая свадьба. И наверное, все так и должно было случиться в первый раз: больно, некрасиво и на разрыв. Но чтобы я понял наконец-то, что надо ценить и беречь ту, что рядом. И которую я выбрал.

А теперь вот — я стоял у входа в «Белый кролик и не мог дышать от переполнявших меня эмоций.

Руки дрожали. Потому что дальше меня ждало будущее, в котором будем только мы. Только я и она — моя Аня. Навсегда.

Кайф.

На огромной открытой веранде ресторана было организовано место для выездной регистрации. На стульях уже собрались в ожидании начала церемонии гости: мои родители и немногочисленные родственники, близкие друзья, партнеры по бизнесу, и самые приближенные знакомые. Лишних людей для кучи здесь не было.

Да и в остальном я заморочился.

Арка — живое кружево из бесконечного множества белых орхидей. Каждая ветвь была переплетена тончайшими хрустальными бусами, что свисали будто бы капельками росы и сверкали на солнце.

Под аркой лежал ковёр из живых лепестков гардении, такой плотный, что не было видно пола.

Рядом выкатили белый рояль, который уже наигрывал нежную, одурманивающую мелодию и готовил всех к чему-то чудесному и обязательно запоминающемуся.

Зал ресторана тоже изменился до неузнаваемости. Потолок исчез. Вместо него теперь было небо из белоснежных цветов и жемчуга, что тысячами нитей, свисали вниз.

И столы уже ломились от деликатесов. Устрицы. Голубь из Бресса, фаршированный фуагра de canard. Черная икра. Белая спаржа из Прованса, приготовленная на масле из черного трюфеля. Филе японской вагю.

И, разумеется, он — полутораметровый семиярусный свадебный торт, украшенный пластинками съедобного перламутра и переливающийся всеми оттенками серебра.

Короче, все как полагается — по высшему разряду.

Я был доволен. И очень надеялся, что и Ане тоже все понравится. И запомнится на всю оставшуюся жизнь. И однажды, уже будучи дряхлыми стариками, мы, переплетя между собой наши сморщенные ладони, вспомним, как это было.

И я еще раз скажу «спасибо» своей жене за то, что она позволила всему этому Случиться.

— Простите, Игнат Георгиевич, — отвлек меня от дум голос организатора свадьбы.

— да…

— я хотел бы уточнить по таймингу.

— А что с ним?

— Ну так вашей невесты все еще нет, а церемония должна была начаться уже четверть часа тому назад.

— Я в курсе, — кивнул я. — Но, думаю, волноваться нет причины. Все же это девушка, а они, как известно, всегда опаздывают. Да и в городе сегодня пробки.

— Прошу прощения, что нагнетаю, но..

— Говори уже, — поторопил я мужчину, а сам словил первую вспышку паники за ребрами.

Лютой. Мощной. Почти нестерпимой.

— Просто я набираю ее водителю, а он не берет трубку. И она тоже.

Блядь…

Вечно все приходится делать самому.

И только я было решил достать из кармана телефон и набрать Аню самостоятельно, как меня прервали. Это был Володя из моей службы безопасности. Он подошел ко мне со спины как-то бесшумно, а затем, не говоря ни слова, протянул мне бумажный конверт.

— Что это? — нахмурился я.

— Попросили вам передать, Игнат Георгиевич, — кивнул мне парень и криво улыбнулся, — с наилучшими пожеланиями в день вашей свадьбы.

— Оставь на столе, потом посмотрю, — отмахнулся я.

Но и Володя был предельно настойчивым.

— Это от Ани. Его надо открыть сейчас.

— Что? — недоуменно развел я руками, но парень уже отдал мне под козырек, а затем решительно развернулся и пошагал прочь.

А я смотрел ему в спину и вообще не понимал, что происходит.

И все это на фоне того, что ребра мои натужно поскрипывали — это беснующееся сердце пыталось выломить их к чертовой матери. И кровь уже не бежала по венам.

Она бурлила, превращаясь в лаву, которая просто выжигала меня изнутри. Стучала по вискам и расплавляла мозг.

Это был он. Чистый. концентрированный. Ничем не замутненный страх.

— Игнат Георгиевич, так как мне быть? — словно из-под толщи воды вырвал меня голос организатора свадьбы.

Но я лишь слепо от него отмахнулся и прохрипел.

— Уйди.

А дальше, трясущимися руками я все же вскрыл конверт. И вытащил из него всего два листа бумаги.

На одном — дарственная на помещения Меерзона.

На втором — письмо, написанное от руки. И я слишком хорошо знал этот аккуратный, каллиграфический почерк.

«В свое время ты, Игнат, сказал мне, что готов был жить со мной всю свою жизнь просто потому, что я удобный кухонный девайс. Если бы не определенные обстоятельства.

Что ж…

Я, в отлишие от тебя, слишком себя уважаю, чтобы тратить годы на проживание рядом с нелюбимым мужчиной из-за его каких-то сомнительных положительных качеств. Так уж вышло, что я не настолько люблю деньги.

И не настолько жестокая, чтобы ради своего финансового благополучия воровать у человека жизнь, лишая его возможности встретить настоящую любовь. Потому что, это хуже убийства — планомерно и осознанно заставлять вариться в иллюзиях и верить в то, чего нет и в помине.

Так что вот тебе правда сразу, до того, как все станет критически запущено — я не героиня твоего романа.

Я тебя никогда не любила. Не ценила. И не уважала. Ни тогда. Ни сейчас.

Но ты не грусти.

Просто в этом мире не живут феи, единороги и волшебные принцессы. Он полон дерьма и дерьмовых людей. И им правит совсем не любовь, а жажда власти, секс и чувство голода. Твои же слова? Также ты мне однажды сказал? Так вот — я их тебе возвращаю. С честью.

Наверное, ты спросишь: зачем? Зачем я приехала в Москву и все это затеяла? А я тебе отвечу: потому что ты это заслужил. И чтобы понял: люди живые, они не твои пешки, которыми ты волен распоряжаться по своему усмотрению.

Захотел — женился. Захотел — развелся. Захотел — убил.

Когда-то я стала твоим очередным проектом. Выгодным вложением средств, сил и времени. Теперь им стал и ты. Это ведь честно. Но спасибо тебе, теперь я тоже умею не отказываться от своих тщательно выстроенных планов.

Даже, если овчинка, как в случае с тобой, уже не стоит выделки.

На данном этапе я получила все, что хотела. И ты мне больше не нужен.

Но я, правда, благодарна тебе за все и такой ценный жизненный урок, который ты мне преподал.

А именно: грязь в жизни должна быть только в одном виде — лечебная.

Прощай, Игнат».

Я пошатнулся. Побежал слепо куда-то. Остановился. Вцепился пальцами в волосы и силой их потянул.

Господи, хоть бы это был всего лишь дурной сон! Пожалуйста!

Но картинка не дрогнула. И не разбилась. А в руках я по-прежнему держал письмо, которое совершенно точно написала она. Девочка, которая стала для меня всем.

Но как же так?

Едва ли справляясь с тремором конечностей, я достал из кармана мобильный, а затем, не попадая пальцами в нужные кнопки, с горем пополам, но все же набрал ее номер.

Пытаясь вернуть.

Переиграть.

Переубедить.

Спасти НАС!

И не знал, что буду делать, если она не возьмет трубку. Наверное, я просто сдохну.

И все!

Но она взяла. А затем в упор расстреляла меня своим мелодичным и таким любимым голосом:

— Ты что-то еще хотел уточнить, Игнат? Я что-то не так подробно тебе в своем письме расписала?

— Почему, Ань? — прохрипел я, едва ли не теряя сознание от безысходности.

— я же уже сказала: потому что ты это заслужил, Игнат. Пройти долгий путь в моих ботинках, когда тебя с самого начала тупо используют. Когда ты — нелюбимый. Ненужный. Опостылевший. И да, я обещала это нашей неродившейся дочери. На этом все.

— Ты вернулась к нему? — задохнулся я от боли.

— Тебя моя дальнейшая жизнь не касается. Всё. Пока.

— Нет Ань, подожди! — закричал я, от ужаса не понимая, что делать и как быть. И как отмотать все назад.

Но она только отмахнулась от меня.

— Не позорься.., — ответила мне моими же, сказанными ей когда-то, словами и скинула вызов.

А я понял, что она навсегда и решительно захлопнула между нами дверь.

А я?

Я проиграл.