Без ума от любви

15

Бриджер

Я только что вернулся из города после насыщенного дня встреч. Я делил время между офисом в Сан-Франциско и домашним кабинетом, где работать мне нравилось куда больше.

Меньше людей. Меньше отвлекающих факторов.

Я бросил портфель на высокий стул у кухонной стойки и заметил на столешнице визитку Эмилии. Интересно, хватит ли у нее сил не слушать мамины разговоры о том, что вся эта затея — полная ерунда.

Я никогда не сталкивался с подобной критикой в своей семье. Родители поддерживали меня на каждом шагу, пока я строил Chadwick Enterprises и превращал её в корпорацию с миллиардными оборотами.

Черт, они были рядом даже тогда, когда я совершал ошибки. Драки в пьяном виде. Даже арест в колледже, после которого меня едва не отчислили навсегда. Но они всегда стояли за моей спиной.

Мне не понравилось, как её мать разговаривала с ней.

Я отложил визитку обратно на стол, и в этот момент зазвонил телефон.

— Что случилось, Берт? — спросил я, увидев его имя на экране.

— Хотел сообщить, что машину Эмилии отвезли минут двадцать назад к Vintage Rose. Она полностью готова, и я поставил новые зимние шины. Твой пикап будет готов завтра.

— Спасибо. Я ценю это. Пришли счёт за всё.

— Сделаем, — сказал он, и мы завершили звонок.

Я оглядел свой дом, задержавшись на голых стенах. Огромный диван в центре гостиной, журнальный столик — что мне ещё нужно?

Истон и Хенли на прошлых выходных встречались со мной и спросили, можно ли сыграть свадьбу у меня. Они хотели поставить большой шатёр в саду и устроить церемонию у реки.

Заодно упомянули, что внутри дома будет удобно для подготовки жениха и невесты вместе со свитой.

Я задумался: намекали ли они, что интерьеру неплохо бы выглядеть чуть более «жилым»? Но почему, к чёрту, гостей должно волновать, как выглядит мой дом изнутри?

Раздался звонок в дверь, и я недовольно поморщился. Гостей я не ждал, а работы ещё оставалось полно. Но, открыв дверь, я мгновенно расслабился: на пороге стояла моя мать.

Снег снова повалил, она вошла внутрь.

— Привет. Я надеялась, что ты уже дома.

— Ага, только что вернулся, — сказал я, помогая снять с неё пальто. — Что ты тут делаешь?

— Ну, я приготовила курицу марсала, твою любимую, для себя и папы. Подумала, что стоит привезти и тебе. Догадалась, что ты ещё не ел.

Элли Чедвик могла бы посоревноваться с любой матерью из ситкома. Она была воплощением всего, чего можно желать. Лучше не придумаешь.

Я ведь не знал свою настоящую мать, её сестру. Но по рассказам — она была бы такой же удивительной. Я никогда этого не узнаю.

И груз этой мысли всегда был со мной. Чувство вины за чужую смерть — это то, от чего невозможно избавиться, даже если ты ни с кем этим не делишься.

В тот день, когда я родился, я разрушил больше жизней, чем кто-то иной успевает за всю жизнь.

— Ты в такую погоду ехала сюда, чтобы привезти ужин? И без папы? Значит, что-то случилось, — я усмехнулся: эту женщину я знал слишком хорошо.

Она поставила пакет на стол, подошла и обняла меня.

— Может, я просто хотела обнять своего сына.

Я знал, к чему это ведёт. С декабря мы оба ждали приближения этой даты. Это было только наше с мамой — отдельное от моих братьев и сестёр, от отца, с которым я тоже был близок.

Но именно мама каждый год горевала по своей сестре, и, думаю, только я по-настоящему чувствовал вместе с ней эту тяжесть. Это было наше общее испытание — снова и снова, каждый год.

— Пошли к столу. Я умираю с голоду. Поем и поболтаем, — я махнул ей идти за мной, и, конечно, она сразу разложила еду по тарелке, поставила в микроволновку. Я налил себе пива, ей — газированной воды.

Она поставила тарелку на стол, и мы сели друг напротив друга. Она оглядывала гостиную, словно не была здесь сотню раз с тех пор, как я переехал.

— Бриджер.

— Мама, — я изобразил её строгий тон, прежде чем сунуть вилку в курицу и застонать от удовольствия.

Моя мать была лучшим поваром на планете. Тут спору не было.

— У тебя самый красивый дом в Роузвуд-Ривер. Денег больше, чем ты можешь потратить. Так когда ты наконец повесишь что-нибудь на стены и превратишь этот дом в настоящий?

— Это уже дом, — фыркнул я. — Обязательно нужны картины на стенах, чтобы он стал домом?

— Тебе нужно что-то больше, чем диван. Дом прекрасный. Чего ты ждёшь?

— Это не в приоритете, — ответил я. — Мне и так удобно. Когда-нибудь займусь.

— Послушай, у Хенли и Истона свадьба на твоей территории. Это идеальный повод заняться интерьером.

— Они что, собрались жениться в моей гостиной?

— Милый, свадьба — это событие. Люди будут заходить в дом, пользоваться туалетами. Не говоря уж о том, что весь город судачит об этом месте и многие мечтают попасть внутрь.

— То есть, выходит, я отдаю им свой дом для свадьбы, позволяю загадить двор, а теперь ещё и обязан украсить интерьер ради них? — раздражение я и не думал скрывать.

— Они этого не говорили. Это я говорю. И да. Хочешь, я украшу его за тебя?

— Чёрта с два. Не хочу, чтобы у меня по всем стенам висело четырнадцать табличек «Живи. Люби. Смейся». Или чтобы весь дом был завален декоративными подушками.

Она приподняла бровь.

— Немного позитивных посланий тебе бы не повредило.

— Не дождёшься.

Её взгляд смягчился.

— Иногда ты так похож на неё. Я не про угрюмость, а про упрямство. Она всегда знала, чего хочет. Всегда подшучивала над моим «слишком пёстрым» декором. У неё был классический вкус. Чистые линии, простота и элегантность.

— Ты до сих пор помнишь её стиль спустя столько лет?

— Конечно помню. И думаю о ней особенно сейчас.

— Я знаю, мама, — сказал я. Годовщина смерти моей матери, совпадающая с моим днем рождения, была уже близко. Мама умерла, рожая меня. Всего за две недели до Рождества.

Говорят, она называла меня «рождественским чудом».

Она долго пыталась забеременеть, пережила два выкидыша, и вот — я появился. А она умерла.

Рождественское, блин, чудо.

Моё рождение стало концом её жизни. А отец, который, похоже, всегда таил на меня обиду, нашёл другую женщину, чтобы воспитывать ребёнка, и больше не оглядывался назад.

— Об этом полезно говорить, Бриджер, — она посмотрела на меня так, словно ждала, что я начну спорить.

— Ты можешь говорить об этом столько, сколько нужно. Ты же знаешь.

— Я говорю про тебя. Каждый год в это время ты закрываешься в себе. Я предлагаю попробовать по-другому. Давай начнём говорить, чтобы это не копилось.

Я подцепил вилкой немного картофельного пюре и сунул в рот.

— Вы всё время пилите меня за то, что я слишком закрытый. И дело не только в этой дате. Я её не знал. Мне грустно за тебя, потому что ты моя мама и я тебя люблю.

Её глаза наполнились слезами, и я возненавидел то, что вижу, как она страдает.

Мне было трудно выразить словами то чувство вины, что я носил в себе. Грусть из-за смерти женщины, которую я никогда не знал. Грусть из-за боли, которую это принесло женщине, что вырастила меня. Грусть из-за того, что я сам стал причиной стольких страданий.

Я привык быть осторожным с тем, кого подпускал близко. Я всегда был настороженным, даже в детстве. Ещё до того, как мог осознать, какой урон нанёс. Будто с самого начала знал, на что способен.

— Милый, ты понимаешь, о чём я.

— Слушай, я рядом. Мы поедем на кладбище, как всегда, положим цветы на её могилу. Я буду с тобой. Это малое, что я могу сделать, — я пожал плечами. — Но притворяться тем, кем я не являюсь, не стану. Мне не нужно выговариваться о каждом своём чувстве. Чёрт, может, я вообще не способен чувствовать.

По её щеке скатилась слеза, и она тут же её стерла.

Чёрт.

Я только делал хуже.

— Я не изменила бы в тебе ни одной черты, мой дорогой. Ты знаешь, что именно ты помог мне выжить тогда, все эти годы назад? — её голос дрогнул, когда она протянула руку через стол и сжала мою ладонь.

— Сильно сомневаюсь, — усмехнулся я. — По словам отца, я был невыносимым малышом.

Она всхлипнула и улыбнулась сквозь слёзы.

— Ты был чудесным младенцем и ужасным двухлеткой, — она крепче сжала мою руку. — Но ни дня, ни минуты, ни секунды не было с того момента, как ты появился на свет, чтобы я не любила тебя больше жизни.

— Я тоже тебя люблю, — сказал я. Я произносил эти слова нечасто. Обычно они были только для семьи. Для мамы, для отца, иногда — для братьев и сестёр.

— Я знаю. Ты так похож на неё, — вздохнула она. — Она бы гордилась тем, каким мужчиной ты стал. У неё был этот язвительный характер, и ты точно унаследовал его.

— Значит, я бездарный декоратор и язва? — пробормотал я с намёком на шутку.

— Абсолютно, — громко рассмеялась она.

— Прости, что тебе больно. Хотел бы я забрать это, — наконец сказал я, понимая, что ей нужно от меня что-то большее, чем признание пустоты.

Потому что видеть её страдания я не выносил.

— Ты и так забираешь мою боль каждый день, Бриджер. Для меня это словно я сохранила кусочек её в себе, когда ты появился. Самую лучшую её часть.

— По-моему, это жестокая шутка, — выдохнул я.

— Нет ничего жестокого в том, что ты родился в самый тяжёлый момент моей жизни. Ты — моё самое большое благословение. Моя жизнь стала лучше только потому, что в ней есть ты.

Господи. Такой поток эмоций был для меня слишком.

Я всегда был человеком немногословным. Не любил всё усложнять. Не любил копаться в глубине. Не любил видеть страдания тех, кого люблю.

Хотел всё исправить, а это было не в моей власти. Оставалось только сидеть и слушать и это было мучительнее, чем я мог объяснить.

В глубине души… я не чувствовал себя благословением для своей матери. Не верил, что её жизнь стала лучше от моего появления.

Но я никогда не скажу ей этого. Потому что тогда она пострадает ещё больше. А боли в её жизни и так хватило с лихвой. Ведь всю её причинил я.