Бывший. Спаси нашего сына (СИ)

11

С самого утра, словно в предчувствии чего-то неизбежного, у меня буквально всё валилось из рук. Кружка с чаем чуть не выскользнула, ключи от квартиры упали на пол, а мысли не собирались в связную цепочку. На работу я не пошла. Яна знала, что дни, когда мне можно навестить сына, нужны мне как воздух, и всегда отпускала, не задавая лишних вопросов.

Мой телефон с утра ломился от её нарочито счастливых фоток: Яна на фоне лазурного моря, с коктейлем в руке, с улыбкой до ушей. Но я, как никто другой, могла видеть, что в глазах подруги стояла грусть, лёгкая тень разочарования, которую она старательно прятала. И как бы малодушно это ни было, я была этому рада.

Андрей не тот человек, который может сделать Яну счастливой. Он в принципе не способен никого осчастливить, кроме себя любимого. Его эгоизм был безграничен. Поэтому пусть они расстанутся как можно скорее, пока он не успел причинить ей ещё больше боли. Главное, чтобы для неё это прошло с наименьшими последствиями.

Отписавшись ей о своих планах на сегодня, я принялась мерить шагами маленькую квартирку, ожидая машину. Когда я встречалась с Лёшей, отец всегда отдавал приказ охране доставить меня в его дом.

Это был словно его ритуал, его способ помучить меня, как следует, чтобы я ждала его разрешения, как верная собачонка, полностью зависящая от его воли. Самое обидное во всём этом то, что везла меня охрана, которая и так ежедневно следовала за мной, контролируя каждый мой шаг. То есть, его люди уже были здесь, у моего дома, «но пока барин не свистнет, его псы не пригонят домой блудную овцу». Эта мысль вызывала жгучее чувство унижения и бессилия.

Ближе к одиннадцати утра, я твёрдо решила сломать систему и самой сесть в авто соглядатаев, но не потребовалось. За мной пришли. Тяжёлая, тонированная машина отца бесшумно подъехала к моему подъезду, и двое крепких мужчин в строгих костюмах, с неизменными наушниками в ушах, вышли из неё, чтобы «сопроводить» меня. В их движениях не было ни капли вежливости, только холодная, отработанная эффективность.

Всю дорогу до отчего дома, расположенного в соседнем городе, я переживала и представляла, как вырос мой сынок. Дорога казалась бесконечной. За окном мелькали размытые пейзажи, но я их почти не замечала. Мои мысли были только об Алёшке.

С нашей последней встречи прошло четыре недели. Целая вечность для матери, разлученной с ребёнком. Он наверняка уже многому научился. И всё это — без меня…

На идеально вылизанной садовниками территории особняка отца по-прежнему царил дизайнерский шик. Каждый кустик был подстрижен с математической точностью, каждая дорожка выметена до блеска. Он даже детскую площадку поставил позади дома, специально выкупив у мэрии площадь и там, чтобы ничто не портило идеальный фасад, красивую картинку, ширму, за которой скрывается не просто гниль хозяина дома, а настоящее чудовище.

— Приехала, — ровно и совершенно безразлично констатировал родитель, стоя на широком крыльце, словно я была лишь очередным пунктом в его расписании. В его голосе не было ни тени отцовской нежности, только холодная констатация факта.

— Да, папа, — ответила я сдержанно, стараясь не показать, как меня до сих пор задевает его отношение. Каждый раз его холодность пронзала насквозь. — Где Алёшка?

— На площадке, у тебя тридцать минут, — сухо сказал он, и у меня внутри всё упало. Полчаса. Всего-то жалких полчаса мне разрешается пробыть с сыном, по которому я скучаю день и ночь, который является единственным смыслом моего существования.

— Почему так мало? — спросила я дрожащим голосом, чувствуя, как отчаяние подступает к горлу.

— Потом у нас ужин с важными гостями. Надеюсь, ты не забыла правила хорошего тона в своей конуре? — его слова были как удар, но я была вынуждена кивнуть. Пока он не пустит меня к сыну, я буду соглашаться со всеми его обвинениями, с каждой унизительной фразой. — И по итогам этого ужина я решу, пустить тебя к мальчику ещё или нет. Если меня всё устроит, разрешу видеться вам чаще.

Я снова кивнула, глотая обиду, и, повинуясь его небрежному жесту, направилась к задней части двора. Каждый шаг давался с трудом, но предвкушение встречи с сыном гнало меня вперёд. Стоило завернуть за угол большого и красивого дома, сердце замерло.

Мой сынок стоял на верху деревянной горки, словно на палубе корабля, и, держась за игрушечный штурвал, размахивал маленьким мечом, явно изображая бравого пирата. Его фигурка была такой знакомой и такой далёкой.

Я запретила себе слёзы в его присутствии, не желая омрачать ими наши редкие встречи. Хватало и того, что мне нельзя было приносить сыну подарки — ещё одно правило, придуманное отцом.

Когда я впервые выбила у отца право увидеть Алёшку, он чётко понял, что это мой крючок. Что я буду послушной, покорной марионеткой, если иногда подкидывать мне встречи с сыном, как собаке кость. Тогда я принесла ему поезд Лего, разноцветную крупную мозаику и машину на пульте управления. Всё, о чём я мечтала, это подарить лично своему сыночку, всё то, что выбирала с такой любовью и трепетом. Но отец безжалостно выбросил всё в мусорку.

— Подачки нищие свои оставь себе. Еще раз притащишь моему наследнику хлам, больше тут не появишься, — произнес он тогда холодно и резко.

Мне пришлось принять и это, проглотить очередное унижение ради возможности хоть иногда видеть своего ребенка.

— Ира! — крикнул мой малыш, его голосок звенел от радости, и он бросился ко мне со всех ног.

Ещё одна моя боль, которую я никогда не прощу отцу. Он запретил мне говорить Алёше, что я его мама. Для моего любимого сыночка я просто тётя Ира, которая иногда приходит с ним играть. Это разрывало моё сердце на части, но я не смела ослушаться, боясь потерять и эти крохи общения.

— Ира, ты пришла! — сынок обвил меня своими маленькими ручками, и мы плюхнулись на траву.

Я обнимала его в ответ, жадно впитывая в себя тепло его маленького тельца, нежный запах его волосиков и просто наслаждалась тем, что он рядом. Каждая секунда была на вес золота.

— Как ты, Алёш? — спросила, поглаживая его по голове.

— Нормально, — немного коверкая слова, ответил он. — Я пошёл в садик, как мужик! — малыш явно гордился своими подвигами, и я улыбнулась, стараясь скрыть подступающую горечь. — Только я там ни с кем не играю.

Моя улыбка тут же сползла с лица.

— Почему, Алёш?

Мне было невыносимо больно это слушать, я всем сердцем переживала за сына. Мой маленький, такой ранимый мальчик…

— Там у всех есть мамы, а у меня нет, — грустно прошептал он, и эти слова, произнесённые таким чистым, детским голосом, заставили мое сердце сжаться в ледяной комок. — Все спрашивают, где моя мама, а я не знаю, что говорить. Тётя Лида, которая меня кормит и купает, говорит, что она улетела далеко-далеко…

Я притянула его к себе, крепко обнимая.

— Алёшенька, твоя мама очень тебя любит, ты должен это знать. Она всегда рядом, даже если ты её не видишь.

Он посмотрел на меня своими огромными, полными тоски глазами.

— Ир, а давай ты моей мамой будешь? Я хороший, обещаю, буду слушаться… Буду есть кашу, которую не люблю, и спать днём. Только будь моей мамой, пожалуйста.

Сынок прижался ко мне сильнее, словно ища защиты, и я почувствовала, как по моей щеке скатывается предательская слеза.

Я не смогла ответить. У меня просто не было слов, только душа, разорванная на части. Мой сыночек повзрослел, он понимает, чего ему не хватает, и очень во мне нуждается. А я не могу ничего ему дать, не способна противостоять своему собственному отцу, этому чудовищу, разлучившему нас.

Я лишь кивнула, глотая слёзы, которые грозили прорваться наружу, и с отчаянием вовлеклась в игру, пытаясь продлить эти драгоценные мгновения, пока мы были только вдвоём.

— Ирина Анатольевна, — бесстрастный голос охранника, словно ледяной душ, ворвался в наш с Алёшкой мирок. Его присутствие было резким напоминанием о том, что эта сказка подходит к концу. — Вас ожидают в столовой.

Его слова прозвучали как приговор, означающий, что время, отведённое на счастье, истекло.

В дом, где тоже ничего не изменилось. Всё те же холодные, безупречные интерьеры, тяжёлая мебель и безмолвные картины на стенах. Я входила в полном спокойствии и уверенности, что хуже быть уже не может. Что после всех унижений, после этого короткого, но такого горького свидания с сыном, я достигла абсолютного дна своей боли.

Но я снова ошиблась в своём отце. Пробивать дно моей жизни он умел одним щелчком своих пухлых, морщинистых пальцев, каждый раз находя новую глубину для моего отчаяния.