Бывший. Спаси нашего сына (СИ)

8

Словно в замедленной съёмке, я подобралась к злосчастному пакету, ощущая его присутствие как нечто зловещее.

Обошла его по кругу, не решаясь открыть. Мне почему-то казалось, что если я узнаю, что там лежит, моя жизнь изменится — и, скорее всего, не к лучшему.

Это был бред чистой воды, но нервы, натянутые до предела, сделали своё дело, и я отступила.

Стакан холодной воды, который я залпом выпила, так и не помог остудить горящие огнём внутренности.

Я просто покинула зону кухни, чтобы спустя минуту вновь ворваться туда, не в силах больше терпеть эту неизвестность.

С каким-то остервенением, почти в припадке ярости, я рывком разорвала фирменную упаковку из самого дорогого ресторана города.

Я поняла: я не усну, если этот «сюрприз» будет маячить на кухонном столе

Содержимое пакета заставило сердце биться ещё быстрее, а голову моментально наводнили такие опасные, казалось, давно забытые флешбэки.

Это было не просто еда или какой-то подарок. Это было послание, прямое и безжалостное напоминание о прошлом

Стоя на роскошном крыльце родительского дома, я изо всех сил старалась изобразить из себя ту, кем никогда не являлась. Ту беззаботную, избалованную дочь, которой, по мнению отца, я должна была быть. Хотя, по сути, могла бы. Денег у родителя вполне хватало, чтобы я каждый день вливала в себя парочку бутылок дорогущего пойла и объедалась лучшей клубникой, ни в чём себе не отказывая.

Но к разочарованию родителя, я предпочитала другой образ жизни — скромный, трудовой, далёкий от этого показного блеска. И сейчас, стоя здесь, я ощущала себя фальшивкой.

Широко открытые глаза жгло от подступающих слёз, грудь разрывало от боли, терпеть которую с каждой минутой становилось всё сложнее. К горлу подступала противная тошнота, но я упорно глотала ледяное шампанское из запотевшей бутылки с пафосной надписью на зо лотистой этикетке «Cristal». Это было не просто шампанское, а символ чужой, навязанной мне жизни.

Утончённого вкуса и богатого купажа, обещанного производителем, я совсем не ощущала. Да и зачем? Мне было всё равно. Зато пузырьки, бившие в нос, отлично приводили в чувства, словно пощёчины, и вытравливали из головы никому не нужные «розовые сопли» — эти жалкие остатки надежд на лучшее, на справедливость, на понимание. Каждая новая порция ледяной жидкости была как удар, заставляющий меня вернуться в реальность, где мои чувства были неуместны, а боль приходилось прятать глубоко внутри.

Закуска в виде крупной, красной, явно сочной ягоды так и висела в моей второй руке, невостребованная. Её свежий, летний аромат казался неуместным в этой атмосфере горечи. Она бы точно не полезла мне в горло, забитое горьким комком обиды.

— Выслушай же меня, Ира! — кричал Андрей, тот, кого с легкого взмаха моей руки уже заламывала охрана. Его голос был полон отчаяния, смешанного с яростью, но я не позволяла ему проникнуть в мою душу. — Давай поговорим.

— Уведите, — дрожащим голосом, который я едва узнавала, произнесла я, махнув бутылкой в сторону незваного визитера. Мне хотелось, чтобы он исчез, растворился, стёрся из моей памяти. — И проводите так, чтобы навсегда дорогу сюда забыл.

Эмоции били клю чом, грозя захлестнуть меня с головой, но я смогла выдавить из себя последнюю, почти безумную улыбку, чтобы, как мне тогда казалось, в последний раз взглянуть в глаза предателя. В этот момент я чувствовала себя сильной, контролирующей ситуацию, хотя внутри всё ещё бушевал ураган.

Я смотрела на бутылку «Кристалла» не как на дорогой напиток, а как на ядовитую змею, притаившуюся на столе. Каждая её грань отражала моё отчаяние.

А маленькая корзинка со спелыми, ярко-красными ягодами клубники, которые ещё недавно казались такими аппетитными, теперь вызвала приступ тошноты. Их сладость ощущалась как насмешка над моей горькой реальностью.

Трясущимися руками я взяла сложенную записку, которая лежала рядом, и развернула её. Мне не нужно было читать, чтобы догадаться, от кого этот презент.

Моё сердце уже знало. Вчитываясь в короткий, но до боли знакомый почерк, я ощутила, как по спине пробежал холодок:

«Малышка просила извиниться, извиняюсь.»

Эти слова, сухие и бездушные, были квинтэссенцией его наглости. Он даже не потрудился написать их от себя, ссылаясь на Яну.

Это было не извинение, а очередная демонстрация его власти, его презрения. Он знал, что делает мне больно, и наслаждался этим.

Яна, моя наивная Яна, была всего лишь инструментом в его руках, пешкой в его жестокой игре. От этой мысли меня передёрнуло.

Я скомкала записку, чувствуя, как злость закипает внутри. Этот «извиняющийся» жест лишь подтвердил, насколько глубоко он способен ранить, используя тех, кто ему доверяет.