Бывший. Спаси нашего сына (СИ)

21

Что было дальше, я бы очень хотела забыть, но в памяти отпечатался каждый миг моего персонального ада.

Пока безжалостный амбал, всюду сопровождавший моего отца, связывал мне руки, я корчилась от невыносимой боли. Папаша, не моргнув глазом, со всего размаху ударил мне в живот носком своего дорогого, начищенного ботинка. Это был удар, полный холодной, расчётливой жестокости.

— Мне больше никакие приплоды от урода твоего не нужны, — прорычал он, и я почувствовала, как по телу прошла волна ужаса. — Если Ахмед захочет, от него родишь, а это чтобы скинула, если что прижилось. А то всю ночь опять ноги раздвигала перед этим щенком. Думаешь, я не знаю, что ты к нему бегала?

Родитель смачно сплюнул рядом со мной и направился к маленькому, грязному оконцу, там и остановился, заложив руки за спину. В его позе не было ни капли раскаяния, только триумф и уверенность.

Приподняв моё тело, амбал просто подвесил меня за верёвку на ржавый крюк, что висел под потолком. Запястья обожгло невыносимой болью, и я закричала, разрывая голосовые связки. Боль в животе никуда не делась, руки буквально выворачивало, но всё это было ничто, потому что в помещение, торопливо перебирая кривыми ногами и поддерживая огромный живот, влетел мой будущий муженёк.

— Кто дал тебе право калечить мою невесту?! — разразился он, стоило ему подойти к отцу. Его голос был пронзительным, полным негодования. — Она моя, и только я могу её воспитывать!

— Так я же не против, дорогой друг. Вот она, мы для тебя её привезли, чтобы ты вдоволь развлёкся, — отец протянул старику длинный, кожаный кнут с рукоятью из слоновой кости, и в его глазах читалось триумфальное злорадство. — Приступай. Ты только по-родственному позвони своему другу из правительства, чтобы нас с наследником из страны выпустили.

Я висела на крюке, ощущая, как верёвка впивается в мои запястья, и каждый нерв в руках кричал от боли. Пульсирующая боль в животе от удара отца не давала покоя. Я была распятой мишенью, и они торговались за моё тело, как за последнюю вещь на аукционе.

По лицу Ахмеда расплылась отвратительная, жирная улыбка. Он взял кнут, словно пробуя его на вес, и по помещению разнёсся его противный, каркающий смех, отражаясь от сырых стен.

— Ты, Миронов, вроде и умный, а дурак дураком. Неужто решил, что я за твою попользованную дочку буду тебе настолько обязан? — Он покачал головой, и складки его подбородка затряслись. — Да плевал я на тебя, ты нищий теперь. Сейчас тебя в тюрьме грохнут, а наследник и его мать будут в моём доме, значит, я буду управлять твоим имуществом. Твои деньги станут моими.

Лицо отца потемнело от ярости. Он был шокирован.

— Мы так не договаривались! — хмурый отец кивнул своему верному амбалу.

Но было уже поздно. Люди Ахмеда, до этого стоявшие безмолвными тенями, медленно, словно хищники, окружили их. Они были вооружены, и их взгляды не выражали ничего, кроме холодной решимости. Впервые я видела отца по-настоящему испуганным.

— Ты зря встал у окна, впрочем, ты всегда тут стоишь, когда твои псы «рвут добычу», — снова заржал противный старик. И тут все вокруг замерли. На лбу, груди и животе отца появились красные, словно капли крови, лазерные точки. Его глаза расширились от ужаса, а его амбал, кажется, даже перестал дышать.

— Ты на мушке, дорогой друг. Рыпнешься, мои люди нашпигуют тебя свинцом. А теперь всем стоять. Раз уж такое дело, стоит и вправду показать женушке, кто в доме главный. А потом мы уедем.

В моей голове уже помутилось от боли. Живот горел, казалось, внутри разлилась настоящая лава. Руки словно выдирали наживую из плечевых суставов, но я всё ещё боялась. Особенно когда Ахмед всё же взял из рук отца кнут и, шоркая ногами, приблизился ко мне.

Я испытала настоящий ужас, когда он встал сзади и качнул моё тело на себя. Мои руки дёрнулись, и боль вспыхнула с новой силой.

— Больно? — ухмыльнулся он, и его голос был противным, полным наслаждения от моего страдания. Затем он уткнулся носом в мою спину и глубоко вдохнул, а его отвратительные, дряблые руки принялись лапать моё тело. — Такая сладкая, но тебя ещё воспитывать и воспитывать. Я обязательно тобой займусь.

А дальше всё смешалось. Мою спину обожгло жуткой, невыносимой болью, тело выгнулось дугой, из горла вырвался нечеловеческий крик, полный отчаяния и ужаса. Снова противно заржал Ахмед, а затем дверь подвала распахнулась с оглушительным грохотом.

В помещение ворвались вооружённые люди в полной боевой экипировке, их движения были быстрыми, как молния. Яркие фонари на их шлемах прорезали полумрак, освещая каждую пылинку в воздухе.

— Лицом в пол! — раздался резкий, командный голос, и все, кто был в подвале, включая отца и Ахмеда, были мгновенно уложены на грязный пол. Я видела, как телохранители отца и Ахмеда не успели даже достать оружие.

Один из ворвавшихся людей подошёл ко мне. Его движения были точными и бережными, но я всё равно чувствовала, как верёвка впивается в мою кожу. Он аккуратно снял меня с крюка, и я, обессиленная, рухнула в его руки.

Меня осторожно положили на пол. И только теперь я поняла, что это был Тигровский. Его лицо было искажено ужасом, а глаза горели яростью. Он упал на колени рядом со мной.

— Скорую! — закричал он, и его голос, полный паники, эхом разнёсся по подвалу. Он нежно поднял мою голову, и я увидела, как его пальцы дрожат.

Его лицо было так близко, что я могла рассмотреть каждую черту. В его глазах не было ни похоти, ни цинизма. Только ужас и... боль. В этот момент я почувствовала, что он переживает мою боль, как свою собственную. Затем наступила темнота.