Меня проиграли миллиардеру

14

Я не думала, что с пробуждением Ромы это утро способно стать лучше. Но я ошибалась. Вид того, как мужчина стоит у плиты, одно из самых приятных зрелищ на свете, особенно когда этот же мужчина готовит завтрак.

Для меня.

Делает то, что не делал никто за всю мою жизнь. Кроме мамы, разумеется. И от этого поступок Ромы обретает особенную ценность.

А еще стоит признать, у Гаспарова не только отличное чувство стиля, но и уровень готовки тоже на высоте. Интересно, у него вообще есть хоть один недостаток?

— Все в порядке? — тихий голос Ромы вырывает меня из мыслей, и я замечаю его сосредоточенный взгляд на моем лице. — Ты не притронулась к еде, — поясняет он также мягко.

Мягко. Мне нравится ощущать это слово по отношению к себе. Нравится, что такое чувство вызывает именно этот мужчина.

— Я… Просто… — уголки губ предательски дергаются вверх, и я качаю головой, а затем решаюсь на первое откровение. — Просто мне давно не готовили завтрак.

На мгновение повисает пауза, а взгляд Ромы меняется, пока он изучает меня с новым интересом, но я не могу понять, с каким именно. Ему понравился мой ответ? В этом все дело?

— Если ты не перестанешь так на меня смотреть, я не смогу попробовать твой кулинарный шедевр, — как-то робко отшучиваюсь я, боясь улыбнуться ему, но все же делаю это. Так же как и смотрю в пронзающие меня насквозь голубые глаза, ища в них подвох, зло или грозящую мне опасность, но ничего подобного нет. Есть только тепло и забота. — Что?

Рома тяжело сглатывает, будто я застала его врасплох, а потом кладет приборы на стол и откидывается на спинку стула.

— Твоя улыбка… она… — жестикулирует рукой, но потом сжимает пальцы в кулак, все еще царапая меня взглядом горячего льда. — Твоя улыбка прекрасна, Тамилана. Больше никогда не прячь ее от меня.

Ну вот как он это делает? Как заставляет сердце болезненно ухать и мгновенно взлетать на пьедестал, которого у меня раньше никогда не было.

— Спасибо, — отвечаю я слабым голосом и прячу глаза, уткнувшись в свою тарелку. Гаспаров чересчур прямолинеен и сводит меня с ума подобными разговорами. — И за завтрак, — поднимаю взгляд и сталкиваюсь с его красивой ухмылкой, от которой в животе взлетает рой искрящих теплом бабочек. Они порхают и порхают, посылая волны чего-то приятного в каждый уголок моего тела.

Боже мой, как мне забрать власть над собой из рук этого мужчины. Если все продолжит развиваться в том же духе, боюсь, я не смогу слишком долго искать в нем недостатки. Мне кажется, даже сейчас уже кое-что изменилось, но по какой-то причине я не признаюсь в этом самой себе.

— Если тебя что-то интересует или тревожит, ты можешь сказать мне об этом.

Проклятье, почему Гаспаров так мил со мной? Он не дает мне ни единого повода для ненависти. Кроме того, что выиграл меня в карты. Воспоминания о вчерашнем дне приносят мне дискомфорт, поэтому я выбираюсь из ненужных мыслей вместе с собственным голосом.

— Чем ты занимаешься?

— Ну, если в двух словах, то я основатель и генеральный директор многонациональной компьютерной корпорации.

— Ого… извини, конечно, за вопрос, но просто у меня не совсем укладывается в голове… — прищуриваюсь. — Сколько тебе лет?

— Двадцать восемь. — Кивает он.

— В двадцать восемь лет ты являешься основателем целой корпорации… — немного бестактно вылетает из моего рта, и я замолкаю, замечая, как удивленно он выгибает бровь, в то время как у меня появляется к нему все больше и больше вопросов. — Черт, прости… Я не это хотела сказать… То есть… — винтики в моей голове начинают работать в режиме заведенного моторчика. — А как же нефтяной бизнес?

— Меня мало интересует наследство дяди. Подобный бизнес для меня скучен.

Ничего не понимаю.

— Зачем же… — облизываю пересохшие губы, окончательно теряя интерес к еде. — Почему ты тогда сразу не продал акции Князеву?

— Ну, скажем так, у меня были на них свои планы.

Мое дыхание учащается в такт нарастающему сердцебиению. Не хочу своими вопросами портить это утро, но и промолчать я тоже не могу.

— Ты ведь не хочешь мне сказать, что все эт… — сглатываю, отрицательно качая головой. — Тебя не интересует бизнес моего мужа. Но тем не менее ты принимаешь наследство и, более того, начинаешь управлять империей, доставшейся тебе от дяди? — я говорю это для себя, только вот смотрю на Романа, раздражаясь от того, что он считает это стечение обстоятельство забавным. — Зачем? Ты хоть понимаешь, куда ввязываешься? Знаешь Князева? Представляешь, насколько он опасен?

— Ты меня недооцениваешь, — с каким-то безразличием подытоживает Рома. — Но мне приятно, что ты переживаешь за меня.

Из груди вырывается полустон, и я тоже откидываюсь на спинку стула, громко опуская ладони на стол.

— Почему ты отказался продать акции Князеву? — немного поколебавшись, с вызовом смотрю на Гаспарова, прекрасно догадываясь о том, что он ответит. Но я будто надеюсь услышать что-то другое. Что-то, что не будет иметь отношение ко мне. — Назови мне причину.

— Ты, — не дав мне оправиться от столь емкого ответа, он продолжает: — Теперь моя очередь задавать вопрос, верно? Что насчет тебя, — он делает ленивый жест рукой в мою сторону. — Чем бы тебе хотелось заниматься?

— Мне?

Господи, я чувствую себя Маугли.

— Тебе, Тами. — И снова эта нежность в голосе, которой невозможно противостоять. — Как насчет живописи? Ты хотела бы продолжить обучение?

Какого, черт возьми, хрена?!

— Откуда… — сглатываю, мысленно делая шаг назад, чтобы сбежать. Но тут же беру себя в руки. В конце концов, я не маленькая девочка и в моем случае истерика сделает меня глупой. Хотя именно так я сейчас предпочла бы ощущать себя. — Ты что, следил за мной?

— Думаю, мне не стоит отвечать на все твои вопросы, Льдинка. Давай поступим следующим образом, — Рома поднимается с места. — Насчет образования я улажу вопрос немного позже, когда мы с твоим мужем достигнем консенсуса по одной проблеме. А пока, — он достает из кармана платиновую карту и, подойдя ближе, кладет на стол рядом с моей ладонью. — В средствах ты не ограничена. Можешь купить все, что тебе нужно для комфортного проживания в этом доме.

Моя челюсть практически бьется о стеклянную столешницу, прежде чем Роман склоняется и кладет рядом с картой… мой телефон. Видимо он выпал, когда мы ехали в машине.

— Предпочитаешь личного водителя или просто такси?

Нервно облизываю губы, позволяя аромату сандала медленно душить мои легкие и в том числе мозг. Еще несколько долгих секунд смотрю на него, а потом нахожу в себе силы заговорить:

— Это что, розыгрыш какой-то?

Рома отрицательно качает головой, располагая руки в карманах брюк и распрямляя плечи. Ох уж эти плечи…

— То есть, я прямо сейчас могу взять все это, — показываю пальцем на лежащие на столе вещи, — и поехать по магазинам?

— Все именно так.

Из меня вырывается смешок. Это мистика какая-то, ей-богу. Особенно сложно поверить в происходящее после стольких лет жизни с Князевым, который каждый месяц выделял мне ограниченную сумму, при том, что и за этими тратами следил чересчур скрупулезно для человека, практически купающегося в деньгах. Не знаю, в жадности ли было дело или в контроле… Это две стороны присущей ему крайности. Собственно говоря, поэтому я и была вынуждена уйти из университета. На тот момент наши отношения еще походили на человеческие. Вот только желание Князева закрыть меня в четырех стенах слишком быстро взяло над ним верх. Со временем он даже вышвырнул на помойку все, что было связано с художеством. Андрея раздражала моя тяга к искусству и любовь к рисованию, ведь я могла часами сидеть в своей мастерской, а после возвращаться к нему, измазанная красками. Или, того хуже, иногда угольный карандаш въедался в пальцы настолько, что отмыть его не всегда получалось. Однажды жена коллеги Князева неудачно пошутила на тему моих испачканных пальцев, пристыдив за грязь под ногтями. Наверное это и стало финальным толчком для моего мужа. Ему нужна была идеальная жена во всем. И он добился этого, лишив меня самого дорого.

— А что, если я не вернусь?

— Думаю, вернешься. Но, прежде чем уйдешь, съешь, пожалуйста, свой завтрак. — Гаспаров кивает в сторону тарелки и, подмигнув, направляется на выход. — Хорошего дня, Тамилана.

Хорошего дня…

С минуту я еще сижу неподвижно, шокированная тем, что только что произошло, но в итоге сдаюсь и, запрокинув голову, принимаюсь истерично смеяться, ожидая того, что прямо сейчас кто-то все-таки выйдет и сообщит мне, что меня снимала скрытая камера. Все происходящее кажется каким-то нереальным, странным и необычным. Мои мысли несутся галопом, и я теряюсь в них, но ровно до того момента, пока на столе не начинает вибрировать телефон, на экране которого высвечивается четыре буквы: «Отец».