Не трожь мою ёлочку, дракон!

43. Там, где всё становится серьёзнее

Аэриос

Отец закрывает дверь кабинета, и тишина внутри становится плотной, как вековой лёд. Он усаживается за массивный стол из тёмного камня, а я остаюсь стоять. Отец поднимает взгляд, и в нём нет даже намёка на приветливость, которая была при Валери.

— Итак, — произносит он. — Твоё дело о контрабанде. Документы.

Я достаю из внутреннего кармана свиток. Кладу на стол. Отец не спешит открывать. Он изучает меня. И рубит:

— Ты младшую Тэллер приблизил к себе, чтобы подобраться к семейке?

В голосе холод и расчёт. Грудь обжигает ледяной жар.

— Валери ни при чём, — отвечаю твёрдо.

— Она Тэллер, — огрызается отец. — Все они подозреваемые. И ты совершаешь ошибку, ухаживая за потенциальной преступницей.

Я замираю на вдохе, потом выдыхаю медленно, рассчитывая каждое слово:

— Оставь Валери в покое, — говорю с расстановкой. — Настоящие преступники всё ещё сидят в Южной Сиерии.

Отец сощуривает глаза.

— Откуда такая уверенность? — спрашивает с подозрением.

И сейчас мне надо решить, доверить ли отцу эту тайну. У нас никогда не было секретов. Мы дружим. И я всегда доверял ему. Он — дракон высоких моральных принципов.

— Потому что Валери — попаданка, — отвечаю честно. — Настоящую Валери убили на континенте.

Тишина взрывается. Отец резко встаёт, опирается обеими ладонями на стол. Взгляд испепеляет.

— И ты ещё не сдал её Харлану?

— И не сдам, — отвечаю спокойно. — Дэйн проведёт ритуал проверки истинности.

Лицо отца меняется. На нём проступает понимание серьёзности того, что я только что сказал и во что я ввязался.

— Ты уверен? — спрашивает он, и голос его становится слишком тихим.

Он спрашивает не о ритуале. Он спрашивает о ней.

Я выдерживаю его пытливый взгляд.

— На сто процентов, — отвечаю не кривя душой.

Отец смотрит на меня испытующе. Потом садится обратно.

— Тогда… что по контрабанде? — спрашивает сбавив тон.

— В свитке всё, — выговариваю авторитетно. — Бриана сдала Зелькова. Он прольёт свет на контрабанду в море Элтар. И по его показаниям мы сможем выйти на контрабандистов в Изумрудном море.

Отец удовлетворённо кивает.

— Зельков прячется на острове. Восточнее порта, — продолжаю я. — Там наверняка завеса иллюзий, которая не позволяла его обнаружить. Нужно отправить туда следователей и двух Этеров воздуха или воды, которые смогут пробить и развеять щит. Мы бы нашли это раньше, если бы знали, что там стоит купол.

— Я займусь этим, — произносит отец по-деловому. И потом добавляет жёстче: — А ты… не затягивай с проверкой истинности. Потому что если ты ошибся…

— Я знаю, — перебиваю, не даю ему договорить, что Валери погибнет.

Он прав. Чем дольше я тяну, тем больнее потом будет столкнуться с правдой, если я действительно неверно распознал истинную.

Отец кивает, словно старый волк, который понял: сын вырос, но всё равно может пострадать из-за собственной смелости.

— Иди к своей Валери, Аэр.

Это не пожелание, а благословение.

Я выхожу из кабинета, прохожу через холл, но ощущаю пустоту в воздухе.

Запах Валери — нежный, ясный, почти теплый — почти отсутствует. Его нет на балконе, где я оставил её. Нет в коридоре.

Холод забирается под кожу. Она должна быть здесь. Сидеть тихо. Ждать.

Но она — не та женщина, которая будет сидеть тихо.

Я иду на слабый флёр Валери, который едва держится в воздухе. Перебегаю через галерею, спускаюсь на второй уровень замка.

Слышу далёкий шум.

Запах Валери усиливается.

Я сворачиваю за угол, бегу быстрее. Бегу в крыло слуг. Что она там делает?

У двери в кухню ловлю бурю эмоций, всплеск человеческой суеты. И голос Валери. Весёлый. Аш-Раад! Что она ещё удумала?

Я распахиваю дверь кухни и замираю на пороге.

Валери стоит у огромной плиты, в платье с закатанными рукавами. Волосы выбились, щеки розовые от жара, на носу мучной след. Вокруг неё три кухарки в восхищённом ступоре.

А она… раскладывает какое-то тесто по противню.

— О! Аэриос! — произносит она, поднимая на меня сияющие глаза, боги, как же сладко слышать от неё своё имя! — Ты вовремя, лорд Витерн! Хочешь попробовать печеньку?

Я не знаю, что сказать. Потому что… Милость всех небес, она прекрасна! И смертельно опасна для моих нервов.