Неожиданное отцовство. Инструкция не прилагается

Глава 11

Эрика

Впиваюсь взглядом в Есению, и вся превращаюсь в слух, чтобы не пропустить ни одного слова из их разговора. Но эта своевольная вредина специально выходит из палаты, лишь бы я не могла ничего услышать! Вообще-то речь идёт о моей дочери, и я должна знать, что с ней! Но Василькова без зазрения совести использует моё беспомощное положение в своих, пусть и благородных, как она считает, целях. Сначала она вынудила меня назвать имя отца Юли, а теперь ещё и скрывает, о чём они там без меня договорились?! Просто неслыханная, вопиющая, возмутительная несправедливость!

Хотя, если быть честной, то Есения не раз выручала нас с Юлей, и доверяю я ей как себе. Единственный вопрос, по которому мы с ней радикально расходимся во мнении, — это отец моей дочери. Есения постоянно твердит, что такое упрямство, как она называет моё нежелание призвать его к ответственности, и расхолаживает мужчин. Василькова сторонница твёрдого убеждения, что мужчина — он для того и мужчина, что должен отвечать за свои поступки, а я даже не хочу требовать с него положенные мне по закону алименты.

— Думаю, это можно устроить, — доносится до меня, когда она возвращается. — Но только недолго. Да, хорошо. Жду.

Отключает вызов и переводит на меня взгляд.

— Что там? — Я просто сгораю от нетерпения!

— Всё нормально.

— Еся! Скажи мне, что с Юлей! — требую. — Или я сейчас сама встану!

Я так взвинчена, что, не знаю как, но, клянусь, сделаю это!

— Встанет она. Как же!

— Ты меня знаешь.

— Ты меня тоже.

В этот момент телефон Есении начинает звонить снова.

— В общем так, мать. Или ты сейчас же успокаиваешься, или я говорю Юле, что мама не хочет с ней разговаривать.

Что?! Не хочет?! Я начинаю задыхаться от возмущения.

Но Василькова словно специально дразнит, тряся передо мной своим смартфоном. Мой, к сожалению, пострадал, и я не знаю, подлежит он восстановлению или нет. Собственно, мне пока всё равно категорически запрещено пользоваться телефоном в ближайшее время.

— Еся, — предупреждаю, недобро прищуриваясь. — Я тебе всё припомню, когда отсюда выберусь.

— Не, не, не! — кривится. — Так дело не пойдёт, дорогая моя.

— Еся, пожалуйста! — умоляю.

Видимо, Есения принимает звонок, потому что я слышу нежный голосок моей девочки:

— Здравствуйте, тётя Есения. Скажите, пожалуйста, маме, что у меня всё хорошо. Пусть она не переживает.

Услышанные слова чудодейственным бальзамом разливаются внутри.

— Юлечка, ты ей сама сейчас всё скажешь, — совсем другим тоном отвечает моя палатомучительница.

— Ой, правда? — В голосе Юли столько счастья, что я готова разрыдаться. Но приходится держать себя в руках, иначе, одна злыдня в медицинской одежде вообще запретит мне разговаривать с дочкой.

— Да. Юлечка, только твоей маме долго нельзя говорить, чтобы ей не стало хуже.

— Хорошо. Я поняла, — радостно уверяет её моя детка. — Я не буду долго.

— Умничка. На тебе маму. — Есения разворачивает ко мне экран. — Эри, у вас минут пять. Не больше!

Жандармерийка! Что такое пять минут?!

Но всё моё негодование мгновенно улетучивается, стоит увидеть личико моей малышки.

— Привет, Солнышко. Как ты?

Я не видела её каких-то полтора дня, а кажется, что целую вечность.

Вчера, после аварии, когда меня увезли на скорой, Юлю забрала к себе тётя Галя, и дочь оставалась у неё. Моя детка могла бы побыть под присмотром соседки всё это время, если бы не появление Виктора. Тёте Гале пришлось солгать, что она отведёт Юлю к отцу, лишь бы Самохвалов от них отстал. Только он не отстанет. И я была вынуждена назвать Есении имя Ларионова, но таила надежду, что она не сможет найти его. Но она нашла.

— Всё хорошо, мам. Не волнуйся.

Юля не дома. Это я замечаю по чужим обоям. Но Стаса не вижу.

— Прости меня, что так получилось.

— Что ты, мам. Это не ты виновата.

Я. Я виновата. Потому что не посмотрела!

У меня начинает болеть голова, и я перевожу тему:

— Ты ела?

Вчера Юля не могла съесть ни крошки. То, что тётя Галя её накормила бы, я не сомневаюсь. А вот в Ларионове, к сожалению, я не могу быть так уверена.

— Конечно! Суп, «гусеницу» с картошкой и два киселёчка!

Ого! И первое, и второе, и… Что? Гусеницу?!

— Юля, к-какую гусеницу?

— Жирную! — доносится мужским голосом, который я узнала бы из тысячи.

Значит, Стас рядом.

Но даже присутствие Ларионова, пусть и на заднем фоне, меня волнует не так, как то, какой дрянью он накормил моего ребёнка!

— Мам, она такая вкусная! — Юля с восторгом делится со мной своими впечатлениями, а меня от её рассказа пробирает дрожь.

Я слишком ярко представляю себе мерзкую личинку! Господи, какая, к лешему, гусеница?! Ларионов совсем из ума выжил?

— Правда, я всю не смогла съесть, и мы поменялись, — дочь добивает меня окончательно. — Я отдала половинку своей «гусеницы», а мне достался ещё один кисель. Он вку-у-усный-превкусный. С ягодками!

Бросаю вопросительный взгляд на Есению, но та пожимает плечами, что не в курсе этого.

— Юля. Что. За. Гусеница? — спрашиваю, борясь с подступающей тошнотой.

— Мохнатая, — доносится «из-за кадра» с явной издёвкой.

— Да ну нет! Он шутит, мам! Это шашлычок такой. Он как гусеничка был, а помидорка с глазками — это голова.

Василькова давится смехом, стараясь не проронить ни звука.

Шашлычок. Как гусеница. И помидорка с глазками. Блеск!

Убила бы Ларионова!

— Мам, тут с тобой папа поговорить хочет…

— Нет! — отвечаю слишком поспешно, на что Есения демонстративно закатывает глаза.

Что опять не так? Я не готова сейчас с ним разговаривать! Моя злость на Стаса настолько велика, что я не сразу обращаю внимание, как легко Юля назвала его папой.

Тётя Галя научила её этой лжи, чтобы Юля сама сказала Виктору, что поедет к папе.

Дочка поворачивается и говорит куда-то в сторону:

— Мама пока не хочет разговаривать. Она сейчас не очень хорошо выглядит.

О, боги! Юля! Что ты такое говоришь! При чём здесь то, как я выгляжу?

Есения одобряюще кивает головой, всем своим видом показывая, как она гордится таким ответом.

— Хорошо, — снова слышу тот же голос, от которого меня начинает штормить.

Стас произнёс всего три слова, а меня накрывает так, словно зашвырнуло в самый эпицентр бури!