Неожиданное отцовство. Инструкция не прилагается

Глава 46

Возможно, это неразумно — ехать туда, где тебя жестоко предали. Причём не просто предали, а вывернули наизнанку, словно старый карман, вытряхнув из него всё самое ценное. В том, что это сделала моя мать, у меня нет ни малейшего сомнения, как и в том, что она ни за что не признается в содеянном.

Бессмысленно надеяться, что она изменилась или станет раскаиваться. Но мне жизненно необходимо поставить жирную точку. Дать ей понять, что я всё знаю, и никогда её не прощу. Не смогу простить.

Психологи уверяют: что бы ни случилось, нужно двигаться вперёд. Но порой, для того чтобы сделать шаг вперёд, нужно вернуться назад. Чтобы закрыть дверь, для начала нужно её открыть.

— Стасичек! — Мать чуть ли не со слезами на глазах распахивает свои объятия.

— Не нужно. — Выставляю вперёд руку и отстраняюсь.

Я и раньше не позволял себя тискать, а сейчас тем более не испытываю такого желания.

— Столько времени не звонишь и не заходишь. — Она тяжело вздыхает. — Совсем дорогу домой забыл.

— Я ненадолго, — прямым текстом озвучиваю, что времени у меня, точнее у неё, очень мало.

— Да ну как же так, сынок?! В кои веки зашёл, и ненадолго, — сокрушается.

И чем больше я смотрю, тем сильнее не верю. Не понимаю, как я мог быть таким слепым? Наверное, потому, что от самых близких не ждёшь удара в спину. А мама — это вообще что-то святое. Но, как выяснилось, не у всех.

— Мне альбом нужен.

— Какой альбом? — Мать делает такое удивлённое лицо, будто альбомов у меня тьма тьмущая.

— Детский, с фотографиями.

— Ой, так его ж искать надо.

Точно! С собаками!

— Я подожду.

— Что же ты так и будешь на пороге стоять? Зайди, поешь хоть. С работы же ведь — голодный.

Даю себя «уговорить» и снимаю обувь. Пока мою руки, мама суетится в кухне, и к моему появлению там на столе уже стоит тарелка с супом, сметана и несколько ломтиков нарезанного ржаного хлеба.

— Вчера купила. Твои любимые, — ставит на стол новую, но уже раскрытую упаковку шоколадных маффинов. — Прям как чувствовала, что придёшь, — добавляет с улыбкой.

А ведь раньше я бы поверил, что меня ждали. В принципе, и сейчас тоже ждали — только смысл у этого слова совсем другой.

Электрический чайник, закипев, отключается. Мне заботливо наливают чаю в большую кружку, из которой я раньше всегда пил.

— Сахар положить? Как обычно?

Молча киваю, чтобы не вызвать лишних подозрений. Мать на моих глазах кладёт в чашку три чайных ложки сахара с горкой, даже размешивает (будто я сам не в состоянии этого сделать), и усаживается напротив.

— Бледный стал, похудел совсем.

— Мам, поищи пока альбом, — прошу и беру в руку ложку.

Однако мама не сдвигается с места, и мне приходится повторить просьбу, положив ложку обратно на стол.

Не люблю я есть, когда мне смотрят в рот.

— Хорошо-хорошо, я поищу. Ты только ешь.

Снова беру ложку и настойчиво жду, когда она выйдет.

— Сынок, если не досолено, ты подсоли, — оборачивается.

— Я разберусь, — бросаю.

Ложка зависает на полпути, и я исподлобья выразительно смотрю на мать.

— Всё-всё, не буду мешать, уже ухожу. Ешь спокойно. — Улыбается самой приветливой улыбкой.

Даже знать не желаю, что за этой улыбкой она скрывает.

Оставшись в кухне один, пытаюсь угадать: суп, чай или маффины? Чему досталась порция огненного зелья?

Ставлю на чай и на маффины. Шоколад перебивает любой вкус. А чай, может, сам и нормальный, вот только я не уверен, что кружка была без «усилителей вкуса», прежде чем в неё налили напиток.

Несколько раз брякаю ложкой по тарелке, чтобы мама слышала, как я «ем». Затем сливаю жидкость в раковину, а овощи вываливаю в мусорное ведро. Ещё раз, со звуком, размешиваю сахар, и чай постигает та же участь, вместе с тремя маффинами за компанию.

Возвращаюсь на место.

А дальше что?

Шанс, что мать повторит свой трюк, один из ста. Но терять мне нечего. Поэтому я отодвигаю от себя пустую тарелку, кладу правую руку на стол и опускаю на неё голову. Сослаться на то, что устал на работе, не проблема. Раз мне лгут, то почему я не могу пользоваться тем же?

Каждая минута тянется невыносимо долго, но мама не спешит возвращаться в кухню. Оказывается, для того, чтобы достать альбом, который лежит в шкафу на верхней полке, требуется целых пятнадцать минут.

Наконец, почти бесшумные шаги сообщают, что мать всё-таки вернулась.

— Стасик, — зовёт почему-то шёпотом. — Я твой альбом принесла.

Слышу, как она кладёт его на стол.

— Стасик, сынок, ты меня слышишь? — Осторожно трогает меня за плечо. — Стасик… Ты спишь?

Молчу.

— Спит.

Довольная усмешка, с какой мать констатирует моё состояние, заставляет меня стиснуть зубы, а вырвавшийся громкий вдох идеально подходит для уснувшего крепким сном человека.

Мать выходит из кухни, и моего слуха доносится её голос:

— Да… Он дома. Спит… Да, дорогая моя, всё получилось. Приедешь? Одной мне его не поднять, но что-нибудь придумаем. Можно и на кухне сделать парочку снимков. Господи! Что ты как маленькая?! Где взять номер? В телефоне, конечно! Приложить палец, снять блокировку — пара пустяков. Можно не только нужный номер узнать, но и написать туда от его имени. Ладно-ладно, я подожду. Обещаю, что ничего сама не буду делать. Жду…

Я тоже жду. Сижу, поставив локти на кухонный стол, а подбородок упирается в сцепленные в замок пальцы.