Неожиданное отцовство. Инструкция не прилагается

Глава 45

Станислав

— Никто, никуда не пойдёт, — произносит взволнованно Эрика. — Стас, скажи ей.

Эри права: нужно что-то сказать. Но я не нахожу слов. Они застревают в горле. Воздух выходит из лёгких, и я не могу сделать вдох.

Это я виноват, что Эрике пришлось растить дочь в одиночку. От одной мысли, что она могла последовать моему же, чёрт возьми, совету, мне хочется придушить себя своими руками.

И сейчас, глядя на Юльку, понимаю, что и на этот отчаянный поступок спровоцировал тоже я.

Я. Кругом виноват только я. Значит, и исправлять тоже мне.

— Юль, ну куда ты собралась? — стараюсь говорить мягче, но голос срывается, кровь отливает от лица, а душа ухает в бездну.

— Не знаю.

— Юля, это не дело, — стараюсь объяснить дочери, что это нехорошо. Очень нехорошо. Не говоря уже про то, какие могут быть последствия. Вот «радость» будет Витюше! — Так нельзя.

— Тебе, значит, можно, а мне почему нельзя? — буравит меня не просто недобрым, а таким пронизывающим взглядом, что я чувствую себя ещё более виноватым.

С губ, сжатых в узкую полоску, в любой момент готово сорваться обвинение, которое я заслужил. В детских глазах плещется буря обиды, несправедливости и тихого, но отчаянного вызова. Так смотрят на предателей.

Я и есть предатель. Собираясь уйти, я чуть не предал свою дочь снова.

Это всё поездка к гипнологу, которая выкосила меня так, что я чувствовал себя вывернутым наизнанку. И я не знал, как собрать себя обратно. Да и нужно ли это кому-то?

Теперь я понимаю, что нужно. Мне придётся сделать это ради Юли.

А ведь после того, как я убедился, что всё сказанное Эрикой правда, я был уверен, что не смогу смотреть в глаза ни ей, ни своей дочери.

Как? Как можно было сказать любимой женщине, чтобы она избавилась от ребёнка?! Теперь мне становится понятно, почему она не хотела видеть меня, и особенно рядом с Юлей.

Гипнолог, видя моё состояние, пыталась мне что-то втолковать, но я совершенно не понимал, что она говорит. Как я доехал, что отвечал Юле, — всё как в тумане.

И вот результат.

— Юль. — Сползаю с банкетки и прямо на коленях приближаюсь к дочери. — Давай, ты никуда не пойдёшь?

Заставлять её что-то делать — не выход. Она подчинится, но это не значит, что не сделает этого в другой раз. Нужно, чтобы это решение она приняла сама.

Юля нервно кусает свои губы, своим обиженным, полным боли взглядом, разрывая мне сердце.

— Пожалуйста, — прошу.

— А ты?

— И папа никуда не пойдёт, — вместо меня отвечает Эрика.

Но Юле этого оказывается недостаточно.

— Ты не уйдёшь? — ждёт ответ от меня.

Какой бы умненькой и рассудительной она не была, она ещё совсем ребёнок, который сейчас с такой надеждой смотрит на меня, что я просто не могу её подвести, каким бы мерзавцем я себя при этом не чувствовал.

Отрицательно качаю головой, не в силах вымолвить ни слова. Я теперь и сам не понимаю, куда бы я пошёл. Я ни дня не смог бы прожить без неё.

Как бы парадоксально это ни звучало, но именно дети способны научить нас очень многому.

— Никогда-никогда?

— Никогда-никогда.

— Обещаешь?

— Обещаю. — Это не просто слова, сказанные по случаю. Это клятва, которую я не нарушу.

Юля в своём детском порыве бросается и обнимает меня за шею.

— Не уходи, — шепчет, выжигая на моём сердце свою просьбу.

— Не уйду. А ты? Пообещай, что не станешь сбегать из дома.

— Обещаю, — шепчет, сильнее сжимая в своих объятиях.

Мы так и продолжаем стоять, пока грохот упавшего костыля не напоминает, что мы успели забыть про маму.

— Я подниму! — Юля с готовностью бросается помогать.

А я сажусь обратно на банкетку и поднимаю виноватый взгляд на Эрику, не представляя, как она в одиночку смогла всё это вынести.

Но бичевать себя я буду позже, когда выясню, кто такое сотворил с нами. Хотя здесь и выяснять нечего — единственный человек, который слишком хорошо знал, как на меня действует даже небольшая доза спиртного, — это моя мать.

Только она никогда не признается в том, что натворила.

— Уснула?

— Вроде бы, — со вздохом сообщает Эрика, когда осторожно выходит из детской. — Надеюсь поспит и совсем успокоится.

Чтобы не травмировать Юлю ещё сильнее, мы весь вечер провели втроём. Однако несмотря ни на моё обещание, ни на уверения своей мамы, что теперь так будет всегда, дочь всё равно чувствовала себя неспокойно. Она не желала уходить спать, словно боялась оставить нас «без присмотра», нервничала, суетилась, проверяя, закрыта ли дверь, совершала столько лишних движений, что было ей совсем несвойственно.

— Стас…

— Эри, — произносим мы одновременно и смотрим друг другу в глаза.

— Я знаю, что никакие здесь извинения не помогут. Прости. Я очень виноват.

— И ты меня прости, — неожиданно произносит Эрика.

— За что? — искренне удивляюсь. — За то, что ты родила и вырастила такую чудесную дочь?

— Нет. За то, что не разобравшись, обрубила все контакты.

— Это вполне нормальная реакция, чтобы защитить себя от таких неадекватов, как я.

— Нет, Стас, я должна была поговорить с тобой лично, а не ограничиваться телефонным разговором.

Кто знает, может, это было и к лучшему. Неизвестно, на что могла пойти мать, если бы её план провалился.

Мрачнею от собственной мысли.

Весь день бьюсь над тем, как вывести мать на чистую воду.

— Стас, ты ломаешь уже второй карандаш, — замечает Карелин.

— Извини. Завтра привезу новые. — Бросаю взгляд на результаты своей сегодняшней «работы».

— Да не в них дело. Ты чего мрачнее тучи? Не получилось поговорить с Эрикой?

— Получилось.

— Помирились? — вкладывает в вопрос двойной контекст.

— Можно и так сказать. — Пусть понимает, как хочет.

— Тогда на что ты так зол, что отыгрываешься на несчастных карандашах?

Не на что, а на кого… И лучше бы это были не карандаши, а…

С треском ломается третий.

Я не могу сидеть и спокойно работать! Прошу Андрея прикрыть мою задницу перед начальством и ухожу с работы пораньше. Дочери я обещал не опаздывать, а мне нужно заскочить ещё в одно место.

Пока я не получу признание, я не успокоюсь.

Мать сегодня работала в первую смену, значит, должна быть дома.

— Стасик! Какая приятная неожиданность! — радостный возглас заставляет меня вздрогнуть.

Отодвигаю телефон от уха, словно я могу через него заразиться.

У нас и без того были натянутые отношения, а после того, что я узнал, любой контакт, даже такой, мне противен.

— Ты дома?

— Да.

— Я сейчас приеду.