Неожиданное отцовство. Инструкция не прилагается

Глава 28

Эрика

Сжимаю пальцы в кулак, чтобы не отбивать ими нервную дробь по гладкому экрану нового смартфона. Вроде бы и с дочкой поговорила, и увидела свою детку, и даже убедилась, что с ней всё хорошо. Вот что ещё нужно?

После разговора с Юлей должно бы стать легче. Намного легче! Но ничего подобного я не ощущаю. Мне нисколько не легчает, а наоборот — с каждой минутой лихорадит сильнее. Я чувствую себя, как сжатая до предела пружина, и даже знаю причину этой взвинченности. Ларионов.

Этот… этот… Не могу найти нужно слова, чтобы назвать его! Стас словно стал вездесущим. Палата вся будто пропиталась ароматом его парфюма, медсёстры шею готовы свернуть, глядя ему вслед, телефон, который я прячу у себя под одеялом, напоминает мне о том, кто его принёс, даже Юля и та говорила исключительно о папе и о том, какой он хороший. И как после этого не думать о нём?

Как бы я ни боролась с собой, но Станислав Ларионов занимает все мои мысли и ни в какую не желает вылезать из моей головы!

— Ненавижу! — шиплю вслух, уверенная, что меня никто не услышит.

— Ого! И кого же? — интересуется Есения, в этот момент входя в палату. — Надеюсь, не меня? Привет, дорогая.

— Точно не тебя. Привет.

— Прости, что поздно сегодня. Только-только разгреблись. У нас кадровые перестановки, будь они трижды неладны. — Брови Есении хмуро сходятся на переносице. — Но, не будем об этом. — Сама резко меняет тему и мотает головой, словно хочет стряхнуть с себя проблемы рабочего дня. — Ты как?

— Нормально, — бурчу.

— Это хорошо. А ненавидишь кого? Станислава?

— Какая поразительная догадливость, — не сдерживаю ядовитой насмешки, на которую Есения не обращает никакого внимания.

— Пф-ф! Это было несложно. А можно узнать за что?

— За всё.

— Бедный, бедный Станислав. Я начинаю его жалеть. Кстати! Надо ему позвонить — узнать, как у них дела. Заодно, ты сможешь поговорить с дочей.

— Не надо. — Останавливаю Василькову, уже доставшую телефон. — Я говорила сегодня с Юлей.

— Вот как? — Вскидывает в удивлении брови.

Неужели он ей не доложил?

— Да. Стас приходил, — отвечаю уклончиво, заставляя себя произнести мужское имя.

Обманывать Есению мне не хочется, но он ведь на самом деле приходил!

— Молодец какой! — Не скрывая восхищения.

Да что же это такое?! Закатываю глаза на очередную похвалу в адрес Ларионова.

И Есения туда же! Что за аномалия с людьми случилась? Вместо коронавирусной инфекции, на них напал вирус, распространяемый Ларионовым?

— Герой прям! — цежу сквозь зубы в «поддержку». — Я бы поаплодировала, но лангет мешает.

— Странная ты, Эрика.

— В каком смысле?

— К тебе приходили, с Юлей поговорила, но ты всё равно всем недовольна. Не понимаю, чего ты злишься? — недоумевает Есения.

Легко ей «не понимать»! У неё дочь не находится двадцать четыре на семь с тем, кто не желал её появления на свет. Ладно, пусть не на семь пока, а только на три. Но будет и семь, и десять, и даже тридцать!

— Я не злюсь.

— Злишься.

— Нет.

— Эри, ты можешь обманывать кого угодно, но не меня. Ты злишься, причём очень сильно. Тебе Юля что-то сказала про Станислава?

— О-да. Она рассказывала исключительно про него.

— Как это мило! И что же она говорила?

— Какой её папа хороший-распригожий.

— Вот видишь, даже Юля это заметила, в отличие от тебя. А устами ребёнка, сама знаешь…

— Еся! — предупреждаю.

— Ладно, молчу. — Идёт на попятную, заметив, что я не хочу об этом говорить. — Но я правда не понимаю, что тебе не нравится?

Мне всё не нравится! И Ларионов первый значится в этом списке!

— Еся, она, — я имею в виду Юлю, — говорила только о своём… папе, — озвучиваю то, что вот уже часа три не даёт мне покоя. Мне необходимо выговориться, а кроме Есении сделать это мне больше не с кем.

— Это нормальная и вполне естественная реакция. Папа для неё в новинку. И все её новые эмоции связаны с ним. Это как новая игрушка.

— Тоже мне, игрушка! — фыркаю.

— Да, Эри! Да! Это так и есть! Не забывай, что Юля пережила сильнейшее потрясение в комплекте со страхом от неизвестности остаться с чужим человеком. Поставь себя на её место. Ты бы не боялась?

Конечно, боялась бы. Только мой ответ даже не требуется.

— Вот и она боялась. Очень. А когда Станислав оказался не таким страшным, как она себе его представила, естественно, её стереотип сломался. Вот отсюда и такая бурная реакция на очень хорошего папу. Для неё это совершенно новые, причём положительные эмоции. Тебе радоваться надо, а ты злишься. На что?

— На то, что это несправедливо. — Вздыхаю.

— Что именно? — на лице Есении читается искреннее недоумение.

— Всё! Ты девять месяцев ходишь беременной, не в состоянии увидеть пальцы своих ног, потом мучаешься, когда рожаешь, не спишь ночами, кормишь, растишь, отдаёшь всё самое лучшее. А когда ребёнок уже «готов», вдруг появляется папа. И за три дня он становится самым лучшим, а про тебя сразу забывают.

— Никто про тебя не забудет.

Есения прикрывает лицо рукой, ладонью пряча свою улыбку.

— Вот чему ты улыбаешься? Ещё скажи, что я не права?

— В чём-то права, — соглашается, и я испытываю некоторое облегчение. Но Василькова тут же его портит: — Только злишься ты не поэтому.

— Ты серьёзно?

— Да, Эри. Ты злишься потому, что Станислав оказался не таким, каким ты считала его все эти годы.

— Даже не начинай.

— О! А вот и он сам. Поздновато только… Добрый вечер, Станислав. Да, я могу говорить. Что-то случилось? — Есения принимает звонок, заставляя меня напрячься. Всё-таки на самом деле время уже позднее. — Что ты сделал? — Еся широко распахивает глаза и смотрит при этом на меня.

— Что там? — беззвучно шепчу одними губами, приподнимаясь на своей постели, взглядом умоляя сказать, что у них произошло.

— Лежи! — читаю по её губам, и Василькова отходит от моей кровати, чтобы я не могла ничего услышать.

— Еся!

— Лежи, я сказала! — приказывает беззвучным шёпотом и прикрывает рот рукой. — Нет, Станислав, обратно приклеить не получится… Что делать? Хм… В ванной должны стоять средства для волос… Да. Назовите… Нет… Нет, не то. О! Вот это! Да… Крем-спрей точно поможет. Побрызгайте спреем и потом попробуйте расчесать. Начните сначала снизу и постепенно выше и выше. Да, брызгать прямо на волосы. Не бойтесь, никакого вреда не будет. Детям тоже можно. Ничего страшного. Была рада помочь. — Василькова кусает губы, сдерживая смех. Заканчивает звонок и, поймав мой взгляд, начинает смеяться.

Терпеливо жду, пока у неё пройдёт истерика.

— Еся, ну хватит! Что там?

— Там… — Вытирает уголки глаз. — Станислав пытался расчесать Юле волосы и… вырвал клок…

Что?! Я его убью!

— Это он так решил, когда увидел на расчёске восемь (восемь! Он их даже посчитал!) волосинок. Он собирался их приклеить обратно. — Есения трясётся от смеха. — Эри, ну разве он не прелесть?

Я бы предпочла, чтобы эта «прелесть» была как можно дальше и от меня и от моей дочери! Не было его и не надо! Ещё столько же его бы не видела!

Но, беспокоясь за дочь, не выдерживаю и перед уходом прошу Есению написать Ларионову.

— Волосы он расчесал и даже заплёл. На, смотри. — Василькова показывает мне присланный Стасом снимок затылка Юли.

— Господи, какой ужас! Еся, переплети её, пожалуйста.

— Переплету. Не волнуйся. Но Станислав молодец. Не каждый мужик смог бы, а он справился. Даже, вон, косу заплёл. Сам!

— Косой назвать это безобразие сложно даже с большой натяжкой.

— Ты погоди ещё! Пока тебя нет, он сейчас натренируется, руку так набьёт, что будет лучше тебя дочку заплетать!

— Пусть на других дочках тренируется.

— Какая же ты всё-таки вредина, Эрика!

Какая есть. Но смиряться с присутствием Ларионова в нашей с Юлей жизни я не собираюсь. Что бы он там не решил, ему придётся исчезнуть, как только меня выпишут домой.

Пролежав без сна большую часть ночи, утром, как только просыпаюсь, и пока есть время до обхода, включаю телефон и звоню по видео дочке. Хочу пожелать своей детке доброго утра, но Юля не отвечает. Слушаю длинные гудки, гадая: ещё спит, просто не слышит, или они ушли, а она не взяла телефон с собой, и начинаю волноваться.

Наконец, идёт соединение, и я с облегчением выдыхаю. Но вместо личика Юли с экрана на меня смотрит заспанное лицо Ларионова.

— Эрика… — звучит хриплым после сна голосом. Стас пытается разлепить глаза, машет мне рукой, а мужские губы растягиваются в улыбке. — Доброе утро!

Стараясь не обращать внимание на голый мужской торс, вглядываюсь в интерьер. И то, что я вижу, мне не нравится! Это моя спальня! Это моя кровать!

— Ларионов! Какого чёрта ты делаешь в моей постели?!