Отпусти меня

Глава 10

К утру следующего понедельника состояние Ками не только не улучшилось, но даже, кажется, ухудшилось. Ее скуловые кости обозначились четче, а взгляд казался более рассеянным. Фиолетовые тени под глазами углубились, придав ей вид хронически не высыпающегося человека. На фоне общего беспокойства Надишь было трудно сдержать раздражение.

— То есть твоя мать, впервые за все это время, пришла, посмотрела — и ушла? Все?

— Шариф разговаривал с ней холодно. Он все еще не простил ей тот случай… ну, ты понимаешь. К тому же ей не понравился дом.

— Ясно. Муженек злобный и мерзкий, дом грязный и отвратительный. Что сделает хорошая мать? Правильно: сдрейфит и сбежит, оставив дочь в этом месте и с этим мужчиной.

Ками нежно обхватила ее пальцы.

— Надишь, не кипятись. Не все такие смелые, как ты. Она просто не решилась что-либо ему высказать.

И не решится. Шариф может таскать Ками за волосы, волоча ее по всему дому, а мамашка и в этом случае будет держать язык за зубами — потому что своя шкура к телу ближе.

— Ты знаешь, что у тебя есть выход из всего этого, — напомнила Надишь. — Ты не выглядишь счастливой, Ками. На самом деле ты выглядишь измученной.

— Я просто съела что-то не то. Меня тошнило все выходные. Каждый кусок выходил обратно.

— А сейчас тебе лучше?

— Сегодня вроде ничего.

Что ж, неудивительно — в скверных гигиенических условиях дома Шарифа еда быстро превращалась во «что-то не то». В каждом хоть сколько-то пристойном кшаанском жилище имелся холодильник, хотя бы маленький, но Шариф не стремился обеспечить удобствами ни себя самого (на что Надишь было плевать), ни свою несчастную жену (что приводило ее в уныние).

— Ты начала принимать таблетки?

— Да… одну, даже две я точно съела. А потом забыла о них. Но какая разница, если меня рвало? Они бы не удержались внутри все равно.

— Ками, да как так можно! — взорвалась Надишь.

Ками разразилась слезами.

— Хоть ты на меня не кричи. Будь мне другом, Надишь.

Обнимая Ками, Надишь ощущала тотальную беспомощность. В какой-то степени ей было бы проще, окажись она сама в этой ситуации. Уж она бы не постеснялась сдать Шарифа властям. Ками же, при любой попытке вытащить ее из ямы, просто просачивалась сквозь пальцы, как песок.

— Ками, мне пора на работу, — мягко отстранила ее Надишь.

— Ты сердишься на меня? — спросила Ками, глядя на нее мокрыми овечьими глазами.

— Нет. Но мне очень грустно. А когда мне очень грустно, я впадаю в гнев.

А гнев, в свою очередь, приводит к выбросу адреналина. Адреналин увеличивает физическую силу, повышает скорость реакции и поднимает болевой порог — и Надишь ощущает готовность к борьбе. Но, похоже, не все люди согласны бороться. Адреналин, не израсходованный в ходе противостояния, лишь оседает в их тканях, вызывая стресс.

Добравшись до работы, Надишь с удивлением обнаружила, что рада видеть Ясеня. Порой, особенно когда окружающее безумие начинало ее захлестывать, ей начинало казаться, что он вовсе не плох.

Им не потребовалось долго ждать, когда пессимистичные предсказания Ясеня начнут сбываться. Уже на следующий день в хирургическом кабинете раздался телефонный звонок. Во время разговора лицо Ясеня становилось все мрачнее и мрачнее, и Надишь подняла голову, с тревогой прислушиваясь к словам его собеседника, неразборчиво доносящимся из динамика.

— Что случилось? — спросила она, как только Ясень положил трубку.

— Еще одно ограбление банка. На этот раз пятеро убитых, все ровеннцы. Кшаанская сотрудница, восемнадцать лет, ранена выстрелом в спину. Открытый пневмоторакс. Сейчас она в машине скорой помощи. Скоро будет здесь, так что мы должны подготовиться.

Наличие открытого пневмоторакса означало, что сквозь оставленное пулей отверстие воздух поступает в окружающую легкие плевральную полость. Под давлением воздуха легкое спало, уменьшилось в объеме, что грозило пациентке смертью от дыхательной недостаточности. Если только кровопотеря не прикончит ее первой.

— Врачи скорой помощи наложили на рану окклюзионную повязку?

— Разумеется. Но к тому моменту пострадавшая успела какое-то время поваляться на полу, и с каждой минутой ее состояние ухудшалось.

Ясень выглянул в коридор.

— Приема не будет, приходите завтра. Хотя вот ты, трясущаяся, мне не нравишься… давай-ка я быстренько тебя осмотрю, — он подцепил за локоть одну пациентку.

По очереди прокатилась волна ропота. Какой-то рослый тип навис над Ясенем и начал пылко возмущаться на кшаанском.

— Если у тебя хватает сил костерить меня, значит, хватит и на то, чтобы приползти сюда завтра, — категорично отчеканил Ясень и решительно захлопнул дверь у него перед носом.

Вскоре, в сопровождении врачей скорой помощи и двух полицейских, прибыла пациентка. Несмотря на предпринятые меры первой помощи, она была совсем плоха, мучилась от одышки и едва отвечала на вопросы. Ее губы приобрели отчетливый голубоватый оттенок, по лбу стекали капли холодного пота, при кашле отделялась кровь. Кожа вокруг раны вздулась и похрустывала при нажатии, отек распространялся и на другие области, грозя в скором времени изуродовать пациентку до неузнаваемости — подкожная эмфизема, процесс, сопровождающий травму легких, когда выходящий из дыхательной системы воздух пропитывал подкожную клетчатку. Надишь проверила пульс. Малый и частый.

Сдав пациентку с рук на руки, врачи скорой помощи отбыли, однако полицейские остались, явно вознамерившись следовать за раненой от кабинета к кабинету. Один из них был темноволосым и высоким, с резкими угловатыми чертами лица, второй, который в первый момент уставился на Надишь так, будто ему с неба явилось откровение — пониже, с мягкими, чуть вьющимися волосами и большими, по-щенячьи простодушными светло-карими глазами. Пока Надишь пребывала с пациенткой у рентгенолога, Ясень отошел на минуту переговорить со стражами закона.

— Что им нужно? — спросила Надишь по его возвращении.

— Им нужна пуля, — ответил Ясень, приложив рентгеновский снимок к светящему экрану негатоскопа. — Вот, кстати, и она, застряла в правом легком, — он указал пальцем на четко очерченную пулю. — Но это не главная проблема нашей пациентки.

Надишь тоже посмотрела на снимок. Правое легкое едва просматривалось, сжатое воздухом и кровью, скопившимися в плевральной полости — коллапс легкого, пневмоторакс, гемоторакс. От ребра, перебитого пулей, отделились осколки, усиливая внутреннее кровотечение. Действительно, не столь проблематична пуля, сколь ее последствия.

— И что мы будем с этим делать? — спросила она.

— Для начала дренируем плевральную полость и восстановим функциональность легкого. Затем залатаем зияющую дыру в спине. Дальше будем действовать по ситуации. Времени у нас мало — не больше, чем у пациентки. Так что быстро в операционную.

Как только пациентка оказалась на операционном столе, погруженная в сон, Ясень проколол скальпелем кожу в межреберье, ввел внутрь широкую дренажную трубку и закрепил ее, подшив края надреза. Подхватив свободный конец трубки, Надишь присоединила ее к флакону с предварительно добавленным в него гепарином, не позволяющим крови свернуться. Позже содержимое флакона предстояло использовать для реинфузии, а пока что, восполняя общий объем циркулирующей крови, Надишь подключила пациентке капельницу с плазмозамещающей жидкостью.

Интубировав пациентку и подключив ее к аппарату искусственной вентиляции легких, Ясень перевернул ее на бок, зафиксировал валиками и удалил с раны герметизирующий кусок клеенки. Рана вела себя типично для открытого пневмоторакса — при вдохе воздух с шумом засасывался внутрь, при выдохе выходил с характерным хлюпаньем, вспенивая слабо выделяющуюся из раны кровь. Проведя скальпелем параллельно направлению ребер, Ясень расширил пулевое отверстие. Анатомическое расположение раны заставляло его действовать крайне осторожно, нанося минимальные надрезы. Любая попытка извлечь пулю этим путем, протащив ее сквозь слои легочной ткани, грозила пациентке смертью на операционном столе, так что на данный момент Ясень сосредоточился на других задачах. Он иссек нежизнеспособные ткани, удалил костные отломки, резецировал острые концы перебитого пулей ребра, лигировал поврежденные межреберные сосуды, затем послойно наложил швы, полностью загерметизировав плевральную полость.

— Займись реинфузией и проведи пробу, — приказал он Надишь.

Флакон для сбора крови практически наполнился. Надишь отсоединила дренажную трубку, собрала небольшое количество вытекающей из нее крови в пробирку и подсоединила трубку уже к следующему флакону. Теперь можно было приступать к реинфузии. Десять минут спустя, когда в вену пациентки уже поступала ее собственная кровь, Надишь бросила взгляд на пробирку. Кровь в ней свернулась — следовательно, внутреннее кровотечение продолжалось. Из дренажной трубки сочилась кровь. Пуля все еще оставалась на месте. Они были далеки от завершения. Им предстояло вскрыть грудную клетку и устранить внутренние повреждения.

Ясень чуть изменил положение пациентки, подготавливая ее к торакотомии. Поправил валик под грудью, сдвинул ее безвольную руку в позицию над головой. На секунду Надишь поразила беззащитность пациентки. Еще утром это была здоровая восемнадцатилетняя девушка, которая пришла на работу своими ногами. Сейчас она лежала здесь, безжизненная и беспомощная, с весьма призрачными шансами на выживание. Удерживая марлевую салфетку зажимом, Надишь четырежды обработала операционное поле раствором йода и затем отграничила его с помощью стерильных пеленок. Иногда ей приходило в голову, что отграничение зоны операции имеет не только асептическое, но и психологическое значение. Куда проще забыть о личности пациента, когда его скрывает простыня, и сосредоточиться на рабочей зоне. Сострадание, сопереживание — все это прекрасно, но порой далеко не главное.

Ясень провел надрез от угла лопатки и далее вдоль ребра, обогнув молочную железу снизу. Промокнув выступившую кровь, Надишь раскрыла надрез, удерживая края крючками. С каждым движением скальпеля Ясень продвигался глубже, раскрывая глубокую зияющую рану. Однажды он рассказал Надишь, что у возрастных пациентов требуется резекция ребра для полноценного доступа в грудную полость, но эта пациентка была совсем молоденькая и ее ребра сохраняли гибкость, так что ребро останется при ней — как и шрам, напоминающий о том дне, когда все резко пошло не так. Впрочем, плохие воспоминания будут преследовать ее только в том случае, если она выживет… Устанавливая реберный расширитель, Надишь ощутила легкое головокружение.

Они работали так тщательно и сосредоточенно, что воздух вокруг них словно сгустился. За все это время они не обменялись ни словом, однако же демонстрировали полную слаженность, как будто вступили в ментальный контакт. Звякнула, ударившись о лоток, окровавленная пуля — единственный резкий, из ряда вон звук, а после него снова: мерное шипение аппарата ИВЛ да тиканье настенных часов. Удалить сгустки, прошить сосуды, иссечь поврежденные ткани, лигировать зияющие бронхи, устранить незначительные дефекты тонкими швами… Надишь знала, что еще долго эти мелкие структуры будут мельтешить перед ней, стоит ей только закрыть глаза. Когда кровотечение было остановлено, а плевральная полость очищена, Ясень ввел в полость раствор антибиотиков и приступил к зашиванию разреза. Первый ряд кетгутовых швов… второй ряд… Надишь сместила края кожи, сомкнув их. Ясень наложил финальный шов, после чего у Надишь наконец-то освободились руки, чтобы завершить реинфузию, использовав содержимое второго флакона.

Осознание, что все швы наложены и вся кровь возвращена в кровяное русло, принесло Надишь глубокое удовлетворение, пусть даже успешность операции была вовсе не гарантирована, учитывая длинный список возможных осложнений. Губы, прикрытые медицинской маской, разошлись в широкой улыбке. Ясень был менее склонен к проявлениям восторга. Отступив от стола, он задумчиво, несколько встревоженно оглядел прикрытую простыней пациентку.

— Что мог, я сделал. Результаты увидим. Лучше меня тут все равно никого нет…

Надишь ощутила, как ее захлестывает смесь восхищения и обожания. Сердце словно окунули в банку с теплым медом. Ясень сам все испортил, направив на нее насмешливый взгляд:

— И после всего этого — личинки, Нади, личинки?

Стоило им покинуть операционную, как на них спикировали полицейские.

— Пуля, — не замедляя шаг, Ясень сунул им в руки лоток.

— Мы хотим с ней поговорить, — схватив лоток, уведомил высокий.

— С ней? — Ясень указал в сторону пациентки, которую на каталке увозили в реанимационное отделение. — Как вы считаете, насколько она сейчас хочет с вами поговорить? Если вы не заметили, она немножко нехорошо себя чувствует.

— Ясень, можно обойтись без твоего глумления? — не выдержал высокий. — Она может знать что-то важное. Наша обязанность — выяснить это как можно скорее.

— А моя обязанность — обеспечить ее выживание. Поэтому нет, тормошить мою едва живую пациентку вы не станете. Как только она будет минимально готова дать показания — я вас уведомлю.

Высокий полицейский продолжал настаивать. Все остановились, сосредоточившись на разбирательствах. Надишь тоже замерла, с интересом наблюдая, как Ясень препирается со своими. Ранее она принимала его пренебрежительный тон за проявление расизма, но сейчас убедилась, что так он разговаривает со всеми. Все это время пламенеющий взгляд второго полицейского чертил узоры на ее лице и фигуре, но Надишь старалась это игнорировать.

— Я все сказал, — оборвал спор Ясень. Обернувшись, он бросил колючий взгляд на рисовальщика. — И нечего пялиться на мою медсестру.

«Что за паршивый характер…» — расслышала Надишь бормотание, спеша нагнать стремительно удаляющегося Ясеня. И рассмеялась.

В четверг пациентка была переведена из реанимации в общую палату и тогда же Ясень дал добро полиции допросить ее, но только в его присутствии и до тех пор, пока он позволяет продолжать. Присутствие Надишь отдельно не оговаривалось — вероятно, ее сочли неотъемлемым элементом Ясеня. Полицейские были не в восторге от таких условий, однако же, глянув на девушку, все еще слабую и истыканную трубками, являющую собой жалкое зрелище, согласились. В конечном итоге говорить с ней пришлось Ясеню: пациентка успела попривыкнуть к нему во время регулярных осмотров, тогда как вид посторонних ровеннских мужчин в строгой темно-зеленой форме заставлял ее нервничать. К тому же хорошее знание кшаанского позволяло Ясеню вести беседу напрямую. Пристроившись в уголке, Надишь тихо переводила с кшаанского на ровеннский, а полицейские заносили показания в протокол, периодически подбрасывая Ясеню вопросы. Незадачливый воздыхатель продолжал на нее таращиться, впрочем, теперь менее открыто — внушение Ясеня подействовало.

— Ты пришла на работу, Захра… все было как обычно, — резюмировал услышанное ранее Ясень. Его голос звучал мягко, как ватка. При желании Ясень мог произвести впечатление лапочки — даже если это вводило в заблуждение и требовало от него значительных усилий. — Сколько вас было в отделении?

— Я, еще один кассир, управляющий, охранник. Четыре человека. Это совсем маленькое отделение… Мы отработали первую половину дня, а потом закрылись на обед. Как раз должны были прибыть инкассаторы…

— В какое время вы закрылись?

— В два. Вскоре я услышала шум мотора за окном… это подъехала инкассаторская машина. Из окна я увидела инкассаторов. Лица были знакомые — эти же парни приезжали в прошлый раз. На них были бронежилеты. В руках они держали сумки с деньгами. Они прошли вдоль здания и скрылись из виду. Охранник пошел открыть им дверь… и мы услышали выстрелы.

— Сколько выстрелов?

— Три.

— Кто-то успел отреагировать?

— Управляющий потянулся к тревожной кнопке… но не успел. В зал ворвалось трое мужчин. Один из них выстрелил управляющему в плечо, а затем еще раз, уже в голову, — голос Захры начал дрожать. — Управляющий упал. Лица грабителей закрывали черные мешки с прорезями для глаз. Кожа вокруг глаз была смуглая, и я догадалась, что они кшаанцы. Кассир закричал… в него начали стрелять… — Захра всхлипнула и зажмурилась.

Ясень подал ей салфетку.

— Что случилось дальше? — осторожно спросил он.

— Один из грабителей, самый высокий, посмотрел на меня.

— Глаза какого цвета у него были?

— У нас у всех они темные…

— Я имею в виду черные, карие?

— Не помню, — мотнула головой Захра. — Я только заметила, что взгляд у него стал такой задумчивый… как будто он решал, что со мной делать. И решил… Когда он направил на меня пистолет, я развернулась и бросилась бежать, пытаясь скрыться в служебных помещениях. Громыхнуло, спину обожгло, словно в меня выплеснули стакан кипятка. Я упала. А тот, кто выстрелил… он подошел, погладил меня по голове и попросил прощения.

— Что конкретно он сказал?

— Просто… «прости», — губы Захры скривились. — Затем они уехали. Мне удалось встать. Сначала я нажала на тревожную кнопку, потом принялась осматривать остальных. Они не двигались. У меня болела спина, но кровь не текла, и я решила, что ранена не сильно. Но мне уже было плохо и становилось хуже, я начала задыхаться. Прежде чем я снова упала, я успела добраться до входной двери, увидела там охранника и инкассаторов. Они лежали вповалку, головы прострелены, крови целые лужи. И тогда я поняла, что осталась одна.

До этого Захра хорошо держалась. Но теперь ее выдержка обрушилась. Она начала рыдать. Ясень чуть заметно кивнул Надишь, и она сделала пациентке инъекцию успокоительного средства.

— Молодец, — сказал Ясень, поглаживая Захру по руке. — Выздоравливай.

Веки пациентки сомкнулись, и она уснула.

В то же день состоялась прощальная вечеринка для гастроэнтеролога — уже в пятницу вечером он улетал в Ровенну. Его годичный контракт еще не истек, но после второго ограбления он решил, что его нервы пошатнулись и требуют отдыха — желательно на родине, где в людей не стреляют, пока они выполняют рабочие обязанности. Вечером, когда поток пациентов иссяк, врачи устремились в ординаторскую. Кшаанский персонал, естественно, не пригласили. Ясень ушел сразу, как закончил оперировать, и вернулся уже в начале девятого. Надишь не разбиралась в алкогольных напитках и потому не могла предположить, что они там пили, но это точно было не вино. Еще никогда она не видела Ясеня таким пьяным. Его кожа, белая даже по ровеннским стандартам, наконец-то порозовела, верхние пуговицы на рубашке были расстегнуты, на щеке красовался след от губной помады.

— Помада, — показала Надишь пальцем.

— А, — Ясень стер помаду тыльной стороной руки. — Меня поцеловала инфекционист.

— Главное, что не гастроэнтеролог. Я бы уже не смогла прикоснуться к тебе после него, Ясень.

Ясень пошатнулся и прислонился к стене.

— Гастроэнтеролог — это первая ласточка. Если местная ситуация продолжит ухудшаться, за ним последуют другие. Вскоре, боюсь, мне придется дежурить по выходным.

— Почему обязательно по выходным?

— Потому что я не хочу оставлять тебя на приеме с замещающим врачом.

Это был аргумент. Смены с гастроэнтерологом до сих пор являлись Надишь в кошмарных снах.

— Как ты вообще поедешь домой в таком состоянии?

— Я уже так ездил, все было в порядке. Машины с ровеннскими номерами не останавливают. Да и вообще, это Кшаан, кого тут колышут правила? Тем более что дороги сейчас пустые, так что я не буду представлять опасность для окружающих. Разве что врежусь в столб.

— Поразительная беспечность для человека, который ежедневно лечит травмы на работе.

— Это типично для хирургов, — пожал плечами Ясень. — У нас средняя продолжительность жизни пятьдесят два года. Я читал в статье. Так что все в порядке.

— С таким подходом у тебя есть шанс и до тридцати четырех не дожить.

— Так ты будешь скучать по мне в выходные?

— Нет, не буду.

— Тогда мне все-таки следует врезаться в столб.

— Ясень, не драматизируй, — сказала Надишь, не заметив, что повторяет одну из его излюбленных фраз. — Просто садись в свою машину и езжай — медленно, осторожно и очень внимательно.

— Неужели я совсем тебе не нравлюсь?

— Нравишься. А еще я тебе не доверяю. И никогда тебя не прощу.

— Самое главное, что я тебе нравлюсь.

Надишь закатила глаза.

— Непробиваемый.

Ясень схватил Надишь за руку, подтащил ее к себе и поцеловал в губы.

— Фу. Ну и прет от тебя, — сказала Надишь, скривившись. — Езжай домой. И помни: очень аккуратно.

— А если я все-таки разобьюсь, ты расстроишься?

— Я буду самая грустная медсестра на твоих похоронах.

— Так ведь никто из медсестер по мне грустить не станет.

— Тогда я точно справлюсь.

Ясень направился к выходу. У самой двери он оглянулся.

— Я бы забрал тебя с собой… но не сегодня, когда я сажусь за руль пьяным. И все же… как бы я хотел, чтобы ты была рядом со мной каждую ночь. Вообще бы не отпускал тебя от себя.

— Я знаю, — ответила Надишь. — И это меня очень нервирует.

Когда за ним закрылась дверь, она наконец-то позволила себе улыбнуться. В действительности она не сомневалась, что он доберется до дома благополучно — человек, способный провести сложную операцию после двух бессонных ночей уж как-нибудь справится с управлением автомобилем. Если она все же и беспокоилась, то только немного. Чуть-чуть. Слегка.

Подойдя к остановке, Надишь увидела припаркованную неподалеку зеленую машину Джамала. С каждым шагом, сокращающим расстояние между ними, Надишь ощущала нарастающую тяжесть в ногах. Ей не хотелось видеть Джамала. Не сегодня, после того, что она услышала на допросе. Не сейчас, когда Ясень где-то там в темноте, пьяный и беззащитный. И как ей реагировать, если Джамал снова попытается ее поцеловать? Одна мысль об этом вызывала резкое отторжение.

Джамал высунул руку из окна и призывно помахал. Преодолев внутреннее сопротивление, Надишь открыла дверь и села в машину. Джамал надавил на газ. Машина тронулась с места.

— Как дела? — спросил Джамал.

— Бывало и лучше, — сухо ответила Надишь. Стиснув челюсти, она смотрела в темноту перед собой.

Джамал повернул к ней кудрявую голову.

— Что-то случилось?

— Да. Еще одно ограбление банка. Сегодня к нам приходили полицейские.

— Вы-то им зачем?

— Не мы. Выжившая.

— Расскажешь? — спросил Джамал.

Надишь рассказала, прикусывая костяшку пальца, как будто неприятное физическое ощущение могло отвлечь ее от омерзительности произошедшего. У нее до сих пор стояло перед глазами лицо Захры, ее дрожащие губы, устремленный внутрь, полный ужаса взгляд. Бедная девушка пострадала не только физически и будет страдать долгое время после того, как ее телесные раны заживут.

— На что только люди не пойдут ради денег, — покачал головой Джамал.

Надишь угрюмо кивнула.

— Один вопрос не дает мне покоя: зачем он попросил у нее прощения? Он выстрелил в нее. Бросил на полу умирать. И после этого говорит «прости»? Или это издевка?

— Ну, может, ему действительно было стыдно, — предположил Джамал. — Она же девушка. К тому же кшаанка.

— Стыд подразумевает наличие совести. Есть ли вообще совесть у человека, способного на такие вещи?

— Совесть есть у всех, Надишь, даже у самых скверных людей — глубоко запрятана, но имеется. Среди ночи нет да припомнят свои прегрешения, а потом заснуть до утра не могут.

— Вот и не палил бы в нее, если он такой совестливый…

— Она бы вызвала полицию. Грабителей бы сразу начали преследовать, и тогда у них было бы куда меньше шансов ускользнуть.

— Вот же бедняжечки, — глумливо протянула Надишь. — Боялись, что их заграбастает злая полиция. От страха расстреляли всех людей в отделении.

— Так ведь если они попадутся, их и самих пристрелят.

— Еще минута таких рассуждений, Джамал, и мы дойдем до того, что они убили безоружных из самозащиты, — вспыхнула Надишь. — Некоторые вещи просто плохие, что бы ни заставило их совершить. И прощения не заслуживают.

— Ты взвинчена.

— Да, я очень взвинчена.

— Это не твои проблемы, Надишь. Не принимай близко к сердцу.

— Мне, может, еще и порадоваться, что люди погибли, Джамал?

— Бледные погибли, — подчеркнул Джамал. — Мы их к нам не звали. Сидели бы дома — ничего бы не случилось.

На секунду Надишь ощутила такую резкую неприязнь к нему, как будто они никогда не были друзьями.

— Ты должен объясниться, Джамал, — потребовала она резко.

— За что? — удивился Джамал.

— На прошлой неделе был убит полицейский. Его выманили из машины, ранили и подожгли — я слышала, как ровеннцы обсуждают это между собой. Скажи мне, Джамал, как же так получилось, что на следующий день после этого события я услышала нечто подобное в ходе твоих «теоретических» рассуждений? Полицейского сожгли, не обезглавили. Но остальное совпало, — голос Надишь дрогнул. Снова поднеся руку ко рту, она пуще прежнего вгрызлась в костяшку.

— Подожди… — Джамал резко остановил машину. — Ты думаешь, я имею к этому какое-то отношение?

— Я не знаю. Я задала тебе вопрос. Но меня напугало это совпадение. Особенно на фоне твоих ненавистнических замечаний о ровеннцах.

— Вот же бред! — потрясенно рассмеялся Джамал. — Ушам своим не верю. Пару деталей совпали — и сразу такие выводы обо мне? Тебе вообще приходило в голову, что не только ровеннцы обсуждают события? Что и среди кшаанцев ходят слухи?

— То есть на тот момент ты уже знал о случившемся? — Надишь пытливо всмотрелась в него.

— Слышал краем уха. Что-то, видимо, не так расслышал. Отсюда и расхождение…

— Почему же ты не упомянул, что говоришь о реальном преступлении?

— Не хотел тебя расстраивать. Уж ты так переживаешь за бледных… — буркнул Джамал.

Теперь, когда он сказал это, собственные подозрения показались Надишь крайне нелепыми. Как вообще она могла заподозрить Джамала в таких ужасных вещах? Она почувствовала, как ее щеки наливаются жаром стыда.

— Я переживаю за тебя, Джамал. Мне бы не хотелось, чтобы ты ввязался в нечто сомнительное. Ты мой единственный друг.

— Когда мне? — чуть обиженно спросил Джамал. — Я же целыми днями в мастерской.

— Прости… — Надишь потянулась к нему и потрогала его щеку. Джамал дернулся. — Мне действительно не нравится, когда убивают людей, неважно, бледных или смуглых. Эти события вывели меня из душевного равновесия.

После секундного сомнения Джамал перехватил ее руку и прикоснулся к ее ладони губами.

— Не надо сомневаться во мне, Надишь. Это ранит. Сильно.

— Больше не буду, — пообещала Надишь и мысленно добавила: «Если ты не дашь мне повода».

Они слегка соприкоснулись губами, и Надишь отодвинулась. Джамал завел двигатель.

— На самом деле я не просто так вырвался из мастерской, — сознался он. — У меня есть к тебе просьба.

— Какая?

— С одним из наших парней произошел несчастный случай. Ты не могла бы посмотреть его?

— Что-то серьезное?

— Просто скажи, что думаешь. Я отвезу тебя к нему. Это неподалеку от автомастерской.

— Сначала довези меня до дома. Я прихвачу аптечку.

Надишь впервые увидела автомастерскую. Несмотря на позднее время, она была освещена и внутри суетились люди. Джамал не стал останавливаться, устремив машину дальше по едва различимой, петляющей среди домишек дороге. Тьма стояла такая, будто глаза выкололи, спасали только фары. Возле одного из домишек они остановились. Надишь вышла из машины, ощущая некоторое волнение. С какой травмой ей предстоит столкнуться? Сумеет ли она помочь?

— Сюда, — Джамал ухватил ее под локоть.

В домишке были заперты все окна, воздух был тяжелый, спертый. Джамал включил свет, и человек, лежащий на кровати, сощурился. Стоило Надишь бросить на него взгляд, как она поняла: все очень плохо. Ее компетенции здесь не хватит. Придвинув к кровати стул, она села возле больного, рассматривая длинный, прикрытый коричневато-черной коркой струпа глубокий ожог на его ноге, протянувшийся чуть наискось от середины бедра и далее вниз почти до щиколотки. Выглядело это абсолютно ужасно.

— Что случилось? — спросила она.

Ей ответил Джамал.

— Он работал в нашей мастерской. Извлек аккумулятор, а тот оказался поврежденным. Ну, его и окатило электролитом.

— Что это — электролит?

— Раствор серной кислоты. Заливается в аккумулятор. Обеспечивает его работу, — объяснил Джамал. — Неужели в первый раз услышала?

— Я не разбираюсь в аккумуляторах.

Теперь Надишь различила потеки, дорожками расходящиеся от основной зоны поражения, и отдельные мелкие круглые ожоги, словно жидкость капала на кожу сверху.

— Как же оно так хаотично растеклось?

— Вот уж не знаю. Его спроси.

Больной повернул голову к стене, очевидно не желая становиться объектом расспросов. Он до сих пор не удосужился поздороваться или хотя бы бросить взгляд на Надишь, ну да она привыкла, что пациенты не всегда лучатся благодарностью — достаточно только вспомнить, сколько ворчания и злобных комментариев прилетает по адресу Ясеня. Да и что ожидать от измученного, едва дышащего человека? Надишь попыталась прикинуть его возраст, что не так-то просто, когда половину лица скрывает плотная черная борода. Голову больной брил — за время, проведенное в постели, на ней отросла короткая щетина. Надишь решила, что ему двадцать — двадцать пять. Это хорошо. В таком возрасте у него еще есть шанс выкарабкаться.

Когда Надишь надела перчатки, которые, к счастью, имелись в ее аптечке, и приступила к более детальному осмотру обожженной области, больной весь напрягся.

— Больно? — сочувственно спросила она.

Ответа не последовало, но искаженное лицо больного само по себе сошло за ответ.

— Джамал, раздобудь стакан воды. Я дам ему обезболивающее и антигистаминное.

К сожалению, из обезболивающих у нее имелся только ибупрофен — едва ли этого будет достаточно, при таком-то ожоге, но лучше, чем ничего. Плотный струп мешал оценить глубину поражения тканей, но дело в любом случае было крайне серьезное. Джамал принес глиняную кружку с водой, и Надишь, чуть приподняв голову больного, помогла ему запить таблетки.

— При ожогах кислотой необходимо как можно быстрее провести промывание. Вы это сделали?

— Разумеется. Сразу как появилась возможность.

— А когда у вас появилась возможность?

— Пару часов спустя.

— Кошмар, — возмутилась Надишь. — Чем же вы были так заняты, пока кислота разъедала его кожу?

Джамал только плечами пожал.

— Давно он в таком состоянии?

— Несколько дней. Не ест ничего. Похудел — жуть. Щеки вон как ввалились.

— Это очень опасно, Джамал. Ожог — это не просто болячка на коже, он вызывает системные нарушения. Необходимо вызвать скорую помощь, — Надишь измерила больному давление. Пониженное. Градусник все еще находился под мышкой, но Надишь не сомневалась, что он покажет гипотермию.

— Нет, — мотнул головой Джамал. — Он ни за что на это не согласится. У меня заняло вот столько времени уговорить его показаться хотя бы тебе.

— Да кто его вообще спрашивает? — возмутилась Надишь. — Вызываем скорую помощь — и пусть его увезут.

— Если ты это сделаешь, я никогда тебя не прощу, — отчеканил Джамал.

— Прям уж никогда? — поразилась Надишь.

Глаза Джамала были темные, как агат, и такие же непрозрачные — что за мысли позади них скрываются, не увидишь.

— Я обещал ему. Если ты позовешь бледных, вся округа узнает, что Джамал — трепло. Он не держит своего слова. Женщина распоряжается за него.

— Он рискует жизнью, оставаясь здесь, — медленно, четко, как для идиота, произнесла Надишь. — Ты это понимаешь?

— Понимаю. Но только слабаки унижают себя, прося помощи у врага. Сильные этого делать не станут, даже если их действительно припекло.

— Но надо же руководствоваться здравым смыслом…

— Мы руководствуемся нашим представлением о чести. Верно? — Джамал посмотрел на больного.

Тот кивнул.

— Очень жаль, — сказала Надишь. — Я бы предпочла здравый смысл.

Какое-то время между ней и Джамалом продолжался ожесточенный спор.

— У него может начаться сепсис, — пугала Надишь. — Он умрет в мучениях у вас на глазах, пока вы будете хвалить себя и убеждать, что все правильно сделали.

Но на них ничегошеньки не действовало. Ну что за идиоты!

— Либо помоги, либо уходи, — сказал в конце концов Джамал.

Первым порывом Надишь было встать и уйти. Не хочешь лечиться, оставайся загибаться в своей хибаре, придурок! Эх, если бы только она действительно могла так сделать… Однако медсестра в ней пересилила.

— Он должен быть в тепле. Джамал, принеси ему одеяло. Затем раздобудь плошку супа или каши и попытайся его накормить. Еще важнее регулярно поить его. Подготовь водно-солевой раствор — одна чайная ложка соли и половина чайной ложки соды на литр воды. Это будет ему полезнее, чем обычная вода. От боли пусть принимает ибупрофен, таблетки я оставлю. Но не более двух штук за раз… Завтра забери меня с работы. Я постараюсь взять из больницы необходимые препараты и приступлю к лечению.

Джамал отвез ее домой.

— Спасибо, — сказал он.

— Я почти ничего не сделала.

— И все равно — спасибо, — он поцеловал ее в щеку и уехал.

Утром, по пути на пятиминутку, Надишь пролетела мимо главврача, не узнав его. Главврач возмутился, остановил ее и начал отчитывать. Во время экзекуции Надишь не могла перестать думать о Ясене, который по воскресеньям голову не поднимал от бумаг, урывками улаживая бесчисленные административные дела в остальные дни. Едва ли кто-то из персонала питал к Ясеню теплые чувства (разве что Нанежа, и то лишь потому, что она чокнутая), но к нему определенно относились с уважением. По мнению Надишь, главврач не представлял в этой больнице абсолютно ничего, и так же его нотация.

В результате этого неприятного инцидента она опоздала на пятиминутку, так что вдобавок ее отчитал еще и Ясень, хотя и без явного энтузиазма. Однако она все равно была рада обнаружить его на привычном месте, живым и невредимым, пусть даже несколько помятым после того, как он перебрал со спиртным накануне.

Прислонившись к стене, Надишь приняла фальшиво внимательный вид и, пока ее коллеги поочередно отчитывались о положении дел в больнице, размышляла о своем. Тот глупый, упорный человек в утлой комнатушке не давал ей покоя. Облегчил ли ибупрофен его мучения? Вряд ли. При серьезных ожогах требовались опиоидные анальгетики. Ибупрофен ему как мертвому припарка. Как вообще она собирается лечить его? Жаль, что нельзя прямо сейчас отправиться в квартиру Ясеня и порыться в его домашней библиотеке… Там наверняка отыскалась бы нужная книга. А если обожженный умрет? Кто будет в этом виноват? Он сам, с его глупыми представлениями о чести? Или она, Надишь, с ее не менее глупым стремлением угодить Джамалу?

— Ясень, как бы ты лечил ожог серной кислотой? — спросила она, пока они готовились к приему.

— К чему этот вопрос? — обернулся на нее Ясень.

Надишь небрежно пожала плечами.

— Я постоянно задаю тебе вопросы.

— Да, действительно… — согласился Ясень. — В целом к химическим ожогам применяются те же принципы лечения, что и к термическим… но я не комбустиолог. Я не знаю нюансов.

— Расскажи в общих чертах.

— Надо обратить внимание на следующие моменты: поддержание водно-электролитного баланса и коллоидно-осмотического давления, адекватное питание, борьба с инфекцией…

Надишь выслушала Ясеня очень внимательно, подавляя желание броситься записывать.

Вечером Джамал снова отвез ее к больному. Тот выглядел заторможенным и, впервые заговорив с Надишь, пожаловался на слабость и невыносимую боль. Как и предполагалось, ибупрофен оказался практически бесполезен. Слушая обожженного, Надишь мрачно нахмурилась. Хотя ей удалось тайком вынести из больницы левомеколь и растворы для капельницы, но промедол, находящийся в особом шкафчике для наркотических веществ, был для нее недоступен. Наркотические средства стояли на особом учете, расход их строго документировался, и пропажу хотя бы одной коробочки Ясень заметит немедленно. Надишь снова предложила вызвать скорую помощь, но в ответ получила еще более категоричный отказ.

«Как будто мне было мало Камижи», — тоскливо подумала она, обрабатывая рану левомеколем.

Люди в Кшаане не только не стремились облегчить свои страдания, но и активно препятствовали тем, кто пытался сделать это для них. В этот момент Надишь остро ощущала правоту Ясеня: она не такая, как они, и никогда такой не станет.

Ей нравился докторишка в данном его состоянии: голый, беззащитный и под ней, остающийся твердым только в одном месте, тогда как все остальное плавилось, как воск. Она могла бы вить из него веревки. Она могла бы разливать его по бутылкам. Она могла бы забрать его себе — полностью и безвозвратно.

— Поцелуй меня, — часто дыша, пробормотал Ясень.

Надишь наклонилась к нему, и ее длинные распущенные волосы накрыли его, словно мерцающее черное покрывало. Губы Ясеня были так мягки, и в голове Надишь мелькнуло, что когда-нибудь, вопреки всем препятствиям и здравому смыслу, она все-таки могла бы полюбить его. Главное, вовремя заметить приближение этого момента и приложить все усилия, чтобы его не случилось вовсе. Она выпрямилась и возобновила движения. Ясень запрокинул голову и застонал. Почти… вот сейчас… он весь напрягся… и в этот момент зазвонил телефон. За первой трелью последовали следующие, убивая надежду, что гнусный звук померещился.

— Тебе придется ответить, — досадливо констатировала Надишь и слезла.

На пути в гостиную Ясень издал очередной протяжный стон — на этот раз выражающий скорбь, а не блаженство. Переговорив, он бросил трубку на рычаг с таким стуком, что Надишь услышала его из спальни.

— Подозрение на перитонит… — Ясень вернулся в спальню и, распахнув дверцу шкафа, яростно сдернул с вешалки одежду. — Нужно срочно ехать.

— Хочешь, я поеду с тобой? — предложила Надишь.

— Это будет вовсе не подозрительно, если среди ночи мы вдруг явимся вместе.

— Ой… точно.

Процедура впихивания все еще эрегированного пениса в штаны не вызвала у Ясеня восторга.

— Почему? За что? — возмущался он.

— Подумай о пациенте с перитонитом, — попыталась утешить его Надишь. — Ему сейчас почти так же плохо, как тебе.

Набросив на себя одеяло, чтобы не растравлять наготой и без того фрустрированного Ясеня, она проводила его до двери.

— Когда я вернусь, мы продолжим, — пообещал Ясень, поцеловав ее на прощание.

— К тому времени, как ты вернешься, я буду крепко спать.

— Мне это не помешает, — возразил Ясень.

Надишь устремила на него взгляд, способный прожечь до кости.

— Сразу, как закончишь с перитонитом, я желаю тебе худший случай кишечной непроходимости за всю твою карьеру.

За Ясенем захлопнулась дверь, и Надишь впервые осталась в его квартире в одиночестве. Она направилась было в спальню, но тут ее словно ошпарило… рецептурные бланки. Они были здесь — она их видела, когда сидела с книгой в гостиной в прошлое воскресенье, составляя Ясеню компанию во время работы. В гостиной она встала на колени у придиванного столика и аккуратно извлекла стопку бумаг, загромождающую полку под столешницей. Почти сразу ей удалось отыскать бланки… с уже проставленной печатью. Да, она не могла безнаказанно красть промедол в больнице, но при наличии рецепта ничто не мешало ей приобрести его официально в аптеке. С одной стороны, на нее накатило сомнение… с другой стороны, сама эта ситуация, когда она внезапно оказалась без присмотра, наличие чистых бланков… если это не знак судьбы, то что это?

Подделать подпись Ясеня не составило труда.

В понедельник утром Ками не явилась на оговоренное место. Надишь это обеспокоило, но в то же время она осознавала, что у Ками десятки причин, чтобы не прийти, и вовсе не обязательно накручивать себя, отбирая из них худшие. К тому же ей едва хватало времени, чтобы вообще о чем-либо думать. Вечером она сумела ускользнуть с работы чуть раньше, чтобы успеть до закрытия аптеки и приобрести промедол и антибиотики, после чего отправилась к остановке, где ее ожидал Джамал.

С их прошлой встречи больной похудел, еще больше ослабел и совершенно измучился. Надишь провела с ним несколько часов, вливая ему внутривенно то одно, то другое и проклиная собственную глупость. Ей не стоило на это соглашаться. Если он умрет, груз вины повиснет на ней навечно. Хотя чувствовала бы она себя лучше, если бы отказала человеку, остро нуждающемуся в медицинской помощи? Попробуй-ка выбери из этих двух зол меньшее…

Впрочем, были и хорошие моменты: промедол значительно уменьшил причиняемое ожогом страдание, предоставив больному долгожданную передышку, тогда как антибиотики ослабили беспокойство Надишь касательно потенциального сепсиса. На пути домой, хоть и изнуренная переживаниями, Надишь все же ощущала осторожный оптимизм.

Теперь, когда проблема отсутствия медикаментов была решена, лечение начало входить в колею. Каждое утро в невыносимую рань Надишь будил стук в дверь: прибывал Джамал, чтобы отвезти ее к обожженному. Надишь проводила утренний осмотр, ставила капельницу, делала инъекции промедола и антибиотика. Вечером после работы Джамал снова забирал ее. Она промывала рану, счищая омертвевшие ткани, накладывала слой антисептической мази, ставила очередную капельницу тому, чье имя ей до сих пор никто не потрудился назвать. В течение дня за больным приглядывал Джамал. Забота Джамала об обожженном друге трогала Надишь, и все же она бы предпочла, чтобы уход за больным осуществлялся в специализированном учреждении, специально обученными людьми — без ее в этом участия.

Постепенно, после бесконечных инфузий, уколов, форсированного диуреза и ежедневных перевязок, состояние больного улучшилось. Он перестал терять вес, стал заметно бодрее, но Надишь уже едва ли была способна испытать торжество. К вечеру пятницы она просто валилась с ног.

— Ты ужасно выглядишь, — сказал Ясень. — Почему бы тебе не поехать со мной? Съешь горячий ужин. Затем я налью для тебя ванну, выдам какую-нибудь интересную книжку и заварю чашку пижмиша.

Каждая клетка ее тела отозвалась на это предложение. Но на остановке ее ждал Джамал, и Надишь пришлось отрицательно покачать головой.

В субботу Надишь едва хватило на краткий сеанс полусонного секса, после чего ее немедленно вырубило. Практически сразу (как ей показалось), раздалась резкая трель дверного звонка, заставившая ее подскочить и сесть на постели.

— Это еще что? — невнятно пробормотал Ясень, хлопая ладонью по прикроватному столику в попытке разыскать в темноте очки.

Трель повторилась, затем, практически без паузы, еще раз. Отыскав очки, Ясень вскочил, щелкнул по выключателю, в спешке оделся и выбежал из комнаты. Морщась от света, Надишь схватила платье и натянула его прямо на голое тело. Из коридора до нее доносились взволнованные голоса и женские всхлипывания. Такие звуки со стороны обычно сдержанных ровеннцев могли означать только одно — произошло нечто очень скверное.

Сунув ноги в туфли, Надишь выбежала из квартиры вслед за Ясенем. Они не стали дожидаться лифта и пропрыгали по лестнице два этажа вниз, заскочив в освещенный приглушенным светом проем за распахнутой дверью. Учитывая поздний час, в квартире скопилось удивительно много людей, но Надишь едва ли успела кого-то рассмотреть. Все ее внимание привлек лежащий на ковре мужчина. Из одежды на нем были только клетчатые трусы, на шее розовела борозда, обмякшие руки вытянуты вдоль тела. Рядом с ним сидела женщина, одетая в белые трусики и просвечивающую на груди бельевую майку, и громко плакала.

— Скорую вызвали? — спросил Ясень, опустившись возле висельника на колени. Его пальцы нащупали кадык и разошлись в стороны, отыскивая сонную артерию.

— Сразу… как только из петли вытащили…

— Сердцебиения нет, — констатировал Ясень, спровоцировал скорбный выкрик со стороны женщины. — Жену усадите в кресло, налейте ей что-нибудь покрепче.

Кто-то поспешил ему подчиниться, подхватив рыдающую женщину под мышки и оттащив ее прочь.

Ясень запрокинул голову висельника, раскрыл его рот, выдвинул нижнюю челюсть. Затем он зажал нос висельника большим и указательным пальцами и обхватил его губы своими. Вдох, второй, третий, четвертый, пятый.

Вид Ясеня, прижимающегося губами к губам другого мужчины, был настолько тревожен и странен, что Надишь не выдержала и отвернулась, скользнув взглядом по интерьеру спальни. Она была чуть меньше, чем спальня Ясеня, и вся в желто-бежевых тонах. Уютная обстановка остро контрастировала с разворачивающимися в комнате событиями. Плач жены висельника, которую усадили в кресло в углу комнаты, вдруг прекратился. В комнате воцарилась тишина.

Совершив положенные пять вдохов, Ясень положил на середину грудины висельника основание ладони. Свою вторую руку он разместил сверху, сцепил ее с первой, отжал пальцы наверх. Нависнув над висельником, он с усилием надавил на грудину. Толчок, еще толчок. С каждым сокращением грудной клетки сердце тоже сокращалось, разгоняя по телу кровь. Тридцать толчков… два вдоха… повторить… Им оставалось только ждать.

Жене висельника принесли бокал с чем-то золотисто-коричневым, и женщина обхватила его всеми десятью дрожащими пальцами.

— Я вдруг почувствовала во сне, что его нет рядом… встала, увидела свет в ванной… а там… — она жадно отпила из бокала и закашлялась.

Снова настала тишина. Было слышно лишь дыхание чуть запыхавшегося Ясеня и то, как он отсчитывает десятки.

— Десять… двадцать… тридцать… — два вдоха. — Десять… двадцать… тридцать… — два вдоха.

Это была тяжелая работа. Кожа Ясеня порозовела, на лбу выступил пот. Длинные конечности висельника казались особенно бледными на фоне пестрого ковра. Надишь вдруг припомнилось прикрытое простыней маленькое тело девушки, подстреленной в банке. Близость к смерти уравнивала всех людей. И ровеннцев, и кшаанцев, и мужчин, и женщин. Она всех делала совершенно беззащитными. Когда Ясень в очередной раз коснулся губами губ висельника, Надишь кое-что заметила.

— Ясень… — произнесла она. — Его палец…

Она была совершенно уверена, что большой палец на правой ноге дернулся.

Ясень наклонился ухом к носу висельника и послушал.

— Дышит…

Прибывшая команда скорой помощи избавила его от необходимости предпринимать дальнейшие усилия. Все присутствующие схлынули из комнаты, позволяя медикам спокойно работать, осталась лишь вздрагивающая, растрепанная жена несостоявшегося самоубийцы, которой кто-то бросил одеяло прикрыться.

И только тут, в прихожей чужой квартиры, Надишь вдруг осознала, что она единственная смуглая женщина в окружении людей с белой кожей. Ее черные, как уголь, такие безнадежно кшаанские волосы распущены, спадая ниже талии, а соски вызывающе торчат сквозь ткань платья, не заставляя усомниться в отсутствии нижнего белья. И в таком виде она среди ночи явилась из квартиры Ясеня… Надишь огляделась, упираясь в недоуменные взгляды устремленных на нее разноцветных глаз.

— Я проститутка, — объяснила она.

— Она не проститутка, — немедленно возразил Ясень и схватил ее за руку. — Она медсестра. Прекрасная медсестра. И стала бы чудесным врачом, если бы у нее была такая возможность.

Надишь открыла рот, готовясь опровергнуть его заявление, но Ясень решительно потащил ее прочь. Их проводили молчанием.

В своей квартире Ясень первым делом направился в ванную и принялся старательно, даже с избыточным тщанием чистить зубы. Надишь остановилась в дверном проеме, наблюдая за ним.

— Мне не понравилось то, что ты рассказал им про меня.

— Вот как? — пробормотал Ясень с полным ртом пены. — А мне не понравилось, что ты публично себя унижаешь.

— И все же я бы предпочла, чтобы меня приняли за проститутку. Ситуация, конечно, вызывающая, но обсуждать особо нечего: мужчина сорвался, с кем не бывает; девушка приехала подзаработать. Теперь же, после твоего заявления, они будут считать, что нас с тобой связывают какие-то отношения.

— Мне тридцать три года. Люди узнали, что у меня появилась женщина. Новость на первую полосу, не иначе.

— Кшаанка, — возразила Надишь.

— Ты что, от этого менее женщина? — Ясень вытер лицо полотенцем. — В любом случае я уверен, что какие-то слухи ходили и раньше. Моя домработница весьма общительна. И я не единственный ее клиент.

— И как же про меня разведала твоя домработница? — подозрительно осведомилась Надишь.

— Твои волосы длинные и темные. Такой волос на светлом ковре невозможно не заметить. В ванной комнате появилась вторая зубная щетка… В шкафчике на кухне стоит банка с пижмишем… Не нужно быть опытным следователем, чтобы сообразить, что к чему.

— Должно быть, она в ужасе, как низко ты пал…

— Нет, напротив. Она всерьез опасалась, что у меня крыша съедет на фоне хронического одиночества. Учитывая, что стоило тебе оказаться на моей территории, как я накачал тебя снотворным и изнасиловал, опасения насчет моей психики были небезосновательные.

— Я рада, что ты можешь шутить на эту тему.

— И тебе бы пора начать, — Ясень вышел из ванной комнаты.

— Живут ли в этом здании другие врачи из нашей больницы?

— Некоторые.

Нахмурившись, Надишь проследовала за Ясенем в кухню.

— Что, если до них дойдут сплетни? С тобой была медсестра… дальше им останется только сообразить, какая именно. Это не так уж сложно, если обратить внимание, кого ты приблизил к себе, отправив в отставку Нанежу… Они могут поделиться догадкой с другими врачами… а где врачи, там и медсестры…

— Ну и что? — невозмутимо отозвался Ясень. Достав из холодильника графин, он доверху наполнил стакан холодной водой. — У нас не получится скрываться вечно. Рано или поздно узнают все.

— Я не разделяю твоего беспечного отношения, — сердито бросила Надишь.

— Почему? — уточнил Ясень, сделав несколько мелких глотков. — Наша связь, конечно, бросает вызов обществу, но противозаконной не является.

— Ты действительно не понимаешь? — поразилась Надишь. — Как, по-твоему, ко мне станут относиться на работе? А ведь скандальные истории расходятся далеко… прознают и соседи.

— Нади, большая часть наших врачей — мужчины. А мужчине надо быть слепым, чтобы не преисполниться к тебе симпатией. Медсестры будут молчать под страхом репрессий с моей стороны. Что касается соседей, так ты всегда можешь пожелать им счастливо оставаться и переехать ко мне.

— Ясно.

— Что тебе ясно?

— Что ты продолжаешь добиваться своего — мой переезд к тебе, все прочее. Только теперь ты зашел с другого фланга. Раз я не согласилась, то в конечном итоге буду вынуждена. Ясень, ты прямо как питон. Стоит мне потерять бдительность — и ты норовишь заглотить меня. Одного не понимаю: почему тебе всегда мало? Ты хотел получить меня в свое пользование — тебе удалось, радуйся, пользуйся. Я даже не сопротивляюсь. Но и ломать всю мою жизнь под твои прихоти я не стану.

— То есть я тобой пользуюсь? — недовольно осведомился Ясень и с шумом поставил стакан на барную стойку. — Ты это так называешь?

— Разве нет?

— А, я понял, это такое кшаанское представление о сексе. Женщина-мученица. Она ложится и терпит, пока грубый самец удовлетворяет свои низменные потребности. Однако ты скверно справляешься с ролью страдалицы. Тебе следует быть менее энергичной, более зажатой. Возможно, нужно немного всплакнуть. Если не непосредственно в процессе, то хотя бы перед или после.

— Давай, Ясень, упрекни меня избыточной страстностью, — скрипнула зубами Надишь. — Возьми все что можешь и швырни мне прямо в лицо.

— Ладно, — пошел на попятную Ясень. — Допустим, я соглашусь с тобой: я тебя использую. Но разве что-то мешает тебе поступать аналогично? Да ведь, если включить немного прагматизма, я лучшее, что могло случиться с девушкой в этой стране! Я же на все согласен! Тебе нужны деньги? Я дам тебе денег. Хочешь наконец-то пожить в приличных условиях? Я арендую для тебя квартиру. Можешь даже переехать ко мне, пусть соседи и посмотрят на меня криво! Работа? Я помогу тебе на работе, сделаю все, на что мне только хватит полномочий! Казалось бы: хватай возможности, которые сами идут тебе в руки, получи от меня все что хочешь, а потом подумай, чего хочешь еще! Но нет, ты продолжаешь артачиться по каким-то надуманным причинам: я питон, я пытаюсь тебя заглотить, тебе страшно, тебе нужно держаться от меня подальше… Да что такое ужасное я с тобой делаю? Какие страдания тебе причиняю? Как ограничиваю твою свободу?

— А ты хоть потрудился спросить, нужны ли мне вообще все эти дивные вещи, которые ты пытаешься мне навязать? — запальчиво осведомилась Надишь. — Когда-то, до твоего вторжения, я прекрасно жила без тебя. Я не рыдала, что бедна, не мечтала о дворце и не считала, что на работе мне необходима протекция. У меня были свои планы. Ни один из них не включал самодовольного докторишку, трахающего меня по субботам, попутно поучая, как мне жить.

— Ах, планы? Какие же планы? Дай угадаю: прозябать в собачьей конуре, страдая от одиночества и сексуальной неудовлетворенности, и так до последнего вдоха. Прости, что я твердо вознамерился их нарушить. Этим голове и телу есть лучшее применение.

— Ты не имеешь права принимать решения за другого человека, Ясень!

— Почему же? На работе я делаю это постоянно.

— Но я не твоя пациентка! Я не в бессознательном состоянии, не кровоточу, мои легкие не нуждаются в искусственной вентиляции.

— И тем не менее ты умрешь без моего вмешательства.

— О чем ты вообще?

— Ты зачахнешь в этой стране, Нади. Не с твоим сильным характером довольствоваться тем, что она может тебе предоставить.

— Вот и оставь меня в покое, с моим сильным характером. Почему ты вечно пытаешься сломать меня?

— Я не пытаюсь сломать тебя. Я пытаюсь помочь тебе стать той, кем ты достойна стать.

— Да. Единолично определив, чего я достойна. Ясень, я не вижу никакого смысла продолжать этот разговор. Мы зашли в тупик. Мы топчемся на месте.

Ясень вздохнул, снял очки и устало потер глаза.

— Послушай, я не понимаю, почему ты вообще вдруг решила предъявить мне претензии, — пробормотал он. — Не то чтобы я разоблачил тебя перед соседями в ходе тщательно спланированной акции. Тебе достаточно было остаться в квартире, чтобы никто ничего о тебе не узнал. Зачем ты вообще со мной побежала?

— Я просто привыкла: если возникает чрезвычайная ситуация, я должна быть у тебя на подмоге… я не подумала о последствиях, — призналась Надишь.

— Вот видишь. Я тоже был растерян…

Надишь притихла. А ведь, если подумать, он прав…

Ясень бросил взгляд на часы.

— Четыре часа ночи. Если ты собираешься и дальше скандалить, я согласен терпеть это только в горизонтальном положении, — он решительно удалился в спальню.

Вскоре Надишь пришла к нему и молча скользнула под одеяло. Что с ней такое? Откуда эта паранойя? На прошлой неделе она обидела своими подозрениями Джамала, на этой обрушилась на Ясеня. Она попыталась уснуть, но сон не шел. Стоило ей закрыть глаза, как она видела длинное белое мужское тело, растянутое на ковре. У этого человека было столько всего: привлекательная жена, хорошая квартира, высокооплачиваемая работа. Но по какой-то причине он поднялся среди ночи и направился в ванную, намереваясь распрощаться с жизнью.

— Почему он это сделал? — прошептала она.

Ясень перевернулся на спину и посмотрел в потолок.

— Ты о нашем повешенном?

— Да. У него не было никаких причин… Его жена так плакала. Она явно его любит.

— Даже при самых благополучных внешних условиях человек может быть несчастным по своим внутренним причинам. К тому же некоторые считают, что на нас действует заклятие.

— Заклятие? — недоуменно повторила Надишь, сомневаясь, что расслышала правильно.

— Да, — подтвердил Ясень. — Есть мнение, что ровеннцы не могут долго жить на чужбине. Какая-то сила влечет нас обратно в нашу страну. Если мы долго сопротивляемся ей, то наше физическое здоровье расшатывается, а психическое состояние становится нестабильным. Это явление и прозвали заклятием.

— Серьезно? — Надишь все еще пыталась понять, подшучивает ли над ней Ясень.

— Наше правительство, кажется, разделяет это суеверие. Другого объяснения, почему они подвергают нас регулярному психиатрическому осмотру, я не вижу. Однако же, несмотря на все их усилия, срывы и суицидальные попытки периодически случаются.

— Кто-то еще из известных тебе пытался покончить с собой?

— Только в этом здании за то время, что я здесь живу, это четвертый случай.

— В трех предыдущих кто-то выжил?

— Один. Но он получил тяжелые ранения при падении из окна.

— Что сталось с ним потом?

— Его подлечили и отправили в Ровенну. С нашим сегодняшним суицидником случится то же самое. Есть регламент. Врачи обязаны проинформировать особую службу. Сразу по выходе из больницы его отправят на родину без права возвращения в Кшаан.

— А ты веришь в заклятие?

— Если здесь у меня и было несколько исключительно паршивых лет, непосредственно с Кшааном я это не связывал… я и в Ровенне был склонен к затяжным периодам черной меланхолии. Подозреваю, я в принципе едкий и мрачный человек, едва способный наслаждаться жизнью.

— А сейчас? Ты чувствуешь себя подавленным?

— Я стал гораздо счастливее с тех пор, как в моей жизни появилась ты. И это несмотря на твои постоянные, крайне огорчительные попытки от меня отделаться, — он притянул ее к себе и обнял. — Спи.

В воскресенье Надишь вернулась домой позже обычного, позволив Ясеню подвезти ее большую часть пути. Ни один фонарь не горел, она шла практически на ощупь, ощущая, как в сумке болтается тяжелый справочник по комбустиологии.

Она вставила ключ в замочную скважину, повернула его… И тут ее схватили за шею и крепко стиснули.

— Узнал я, что ты к жене моей ходишь… — зашептал ей в ухо низкий, вкрадчивый голос.

— Шариф? — прохрипела Надишь, тщетно пытаясь разжать его пальцы.

Шариф приподнял ее, заставив вытянуться и забалансировать на цыпочках. Кожа под его пальцами горела, перед глазами замерцали желтые круги. Надишь судорожно втянула в себя воздух, но тот едва проходил.

— Забиваешь глупостями ее пустую голову… А эти таблеточки, что ты ей насовала, это еще что? Отравить меня, что ли, задумала? Избавиться, как от шелудивого пса?

— Я… — попыталась объясниться Надишь, но пальцы, стискивающие глотку, не давали ей возможность говорить.

— Сейчас я тебя оставлю, — прошептал Шариф. — На первый раз прощу. И даже глазки тебе не подкрашу. То ли я добрый сегодня, то ли просто не хочется портить такую красоточку. Хотя… уверен, в твоей больничке тебя уже кто-нибудь испортил, — добавил он и рассмеялся, восхищенный собственным остроумием.

Он вдруг отпустил ее, и Надишь повалилась на колени, судорожно втягивая в себя воздух. Шариф схватил ее за косу, рывком оттянул ее голову назад, а затем с силой швырнул что-то в ее поднятое лицо. Словно горсть мелких камушков обожгла лоб, щеки, нос, и Надишь крепко зажмурилась, защищая глаза…

— А ты думай, кому помогаешь. Нельзя же быть такой отзывчивой. Можно попасть в беду. Связаться не с тем человеком, — посоветовал Шариф нравоучительным тоном и, никуда не спеша, удалился.

Отчаянно кашляя, Надишь повисла на дверной ручке и почти ввалилась в комнату. Выдернув ключ из замочной скважины, она заперла дверь, на коленях подползла к кровати и уронила голову на одеяло. При очередном приступе кашля что-то красное, как капля крови, вылетело у нее изо рта. Надишь взяла это, чтобы рассмотреть. Таблетка… Шариф зашвырнул ей в лицо горсть противозачаточных таблеток.

Десять минут спустя Надишь перестала кашлять и почти успокоила себя. Шариф не имеет к ней отношения. Пройдет неделя, или две, или три, сколько понадобится, и сегодняшний инцидент позабудется, перестанет вызывать чувство страха. Это не она вынуждена любоваться на эту мразь каждый день, не она спит с ним в одной кровати.

— Ками, — произнесла она вслух.