Отпусти меня

Глава 3

Надишь проснулась поздно и долго лежала, ощущая усталость и тотальное нежелание двигаться. Потом поднялась, надела красное платье, заплела косу, подвела глаза кайалом. Та же последовательность действий. Как будто кошмар, уже увиденный ранее, решил присниться снова…

На пути к району Ясеня она думала о себе, о Ками и размышляла о насилии в целом.

Можно ли привыкнуть к насилию? Смириться с принуждением? Надишь слышала, что в Ровенне совершенно другие порядки, но для кшаанских женщин насилие и принуждение были обыденностью. Саму Надишь, как ни странно, уберегло попадание в ровеннскую приютскую систему. Сложно сказать, какой была ситуация в ее настоящей семье, потому что Надишь абсолютно ничего о ней не помнила, но в приюте ее никогда не били, ни разу даже не шлепнули. Той же Камиже затрещины от отца прилетали так часто, что она уже и внимания не обращала. В то же время перспектива в скором времени оказаться под контролем еще более скверного мужчины привела Ками в ужас. Казалось бы, череда страданий, которая продолжалась от матери к дочери, захватывая поколение за поколением, должна была привести к мутациям в генах кшаанских женщин, сделать их апатичными и невосприимчивыми, лучше приспособленными к той реальности, в которой они вынуждены существовать. Однако этого не случилось.

Надишь припомнилось училище, курс психологии, небольшой эксперимент, о котором рассказал им преподаватель. Изучая процесс адаптации к негативным факторам, клетку с волком разместили прямо напротив загона овцы так, чтобы овца постоянно видела волка и ощущала его запах. Спустя какое-то время овца сдохла, не выдержав непрерывного стресса. К некоторым ситуациям оказалось невозможно привыкнуть. Ты либо находишь способ сбежать, либо остаешься на месте и медленно погибаешь, даже если со стороны этот процесс остается незаметен вплоть до его логического завершения. Все же Надишь надеялась, что психологически она окажется покрепче овцы. У нее хватит сил, чтобы дожить до момента, когда она сумеет отделаться от волка.

Консьерж узнал ее и на этот раз снизошел до того, чтобы одарить ее сальной улыбочкой. Когда Надишь зашагала к лифту, спина ее была прямой как палка, до онемения в позвоночнике. В лифте накал ее бешенства нарастал с каждым этажом. Оказавшись у двери Ясеня, она несколько раз стукнула по кнопке звонка кулаком, посылая короткие яростные трели.

— Ломать мой звонок вовсе не обязательно, — уведомил Ясень, отворив дверь. Сегодня на нем были белые шорты и серая майка. По степени непристойности шорты были немногим лучше халата, но хотя бы у него ничего не распахивалось. — Входи.

Ох уж этот его нейтральный тон, как будто она очередная пациентка, явившаяся на прием. Совпадение тут в действительности было только одно — он собирался как следует изучить то, что у нее внутри. Надишь вошла и, не снимая сандалии, прижалась спиной к входной двери, глядя на Ясеня взглядом, способным расплавить сталь.

— Ваш консьерж считает, что я проститутка, — прошипела она.

— Ха. Вы даже друг к дружке цепляетесь, да? — усмехнулся Ясень. Он был более тугоплавкий, чем сталь. — Я могу прояснить ему ситуацию.

— Для меня будет менее унизительным, если он продолжит думать, что я проститутка.

— Как хочешь. Сколько еще ты намерена здесь стоять?

— Хорошо бы до воскресенья.

— Не получится, — Ясень развернулся и зашлепал босыми ногами к кухне. — И смой эти ужасные стрелки, — прикрикнул он.

В ванной комнате, такой ужасающе знакомой теперь, Надишь сразу заприметила желтую зубную щетку в фабричной упаковке. Ясно, кому она предназначалась… Когда-нибудь ей придется распаковать щетку и поставить ее в стакан, рядом с зеленой щеткой Ясеня, но пока она старалась не думать об этом. Смыв с век кайал, Надишь еще пару минут притворялась, что это капли воды продолжают стекать по ее щекам. Она посмотрела на себя в зеркало: панически распахнутые карие глаза, приоткрытый рот, учащенное дыхание. Стоя здесь, она не добьется ничего, кроме гипервентиляции, поэтому Надишь вышла, сердито хлопнула дверью и, вколачивая пятки в мраморный пол, протопала в кухню.

Кухня была в тех же светлых тонах, что и вся остальная квартира, с многочисленными шкафчиками цвета морской волны и свисающими с потолка голубоватыми люстрами в форме бутонов. Вместо обеденного стола здесь была стойка с белой в серую крошку столешницей. По противоположным сторонам стойки размещалась пара высоких барных стульев, обитых зеленовато-голубой искусственной кожей. Это была кухня мечты. Как и в случае хирургического отделения, Надишь сочла бы, что попала в сказку, если бы ненавистный Ясень не мешал ей наслаждаться ситуацией. По столешнице были расставлены миски с сырыми продуктами, над которыми возвышалась винная бутылка из коричневого стекла.

— Что ты делаешь? — настороженно осведомилась Надишь.

— Готовлю ужин, — Ясень глянул на нее мельком. — Тебя надо подкормить. У тебя щеки запали. Уже не знаю, где в тебе душа помещается. Не стой столбом. Сядь.

Скованная и неуклюжая, Надишь забралась на высокий стул и нервно вытерла ладони о подол.

— Я занимаюсь мясом. А ты порежь картошку. Дольками, — Ясень положил перед ней разделочную доску и нож.

Надишь взяла нож и осмотрела его со всех сторон, ощущая тотальное недоумение. Ее глаза сузились.

— Ты даешь мне нож? Это еще одно из твоих решений, из-за которых совершенно ничего не может пойти не так?

Ясень сгреб мясные обрезки, зашвырнул их в ведро, запрятанное в шкафчике под раковиной, промыл руки под краном и тряхнул кистями, сбрасывая капли. Каждое движение он выполнял невозмутимо и неспешно, не стремясь побыстрее развернуться к Надишь. Только после он посмотрел на нее сквозь стекла очков в серебристой оправе и сказал:

— Ну, давай, выскажи это. Ты кипела всю неделю. Я же вижу, что тебя просто распирает.

Достаточно было слегка подтолкнуть ее, чтобы Надишь сорвалась.

— Ты — скотина! — произнесла она громко и отчетливо и вонзила нож в картофелину, отчего картофелина перевернулась и ручка ножа звонко стукнула по столешнице. — Сволочь! Подонок…

— Давай-давай, — подбодрил ее Ясень. — Мне интересно, как много бранных слов ты знаешь.

— Мерзкая ебучая мразь. Ублюдок… — Надишь царапнула ногтями по столешнице и стиснула руки в кулаки.

— Первое хорошо. Виртуозное владение ровеннским. Второе фактически неверно. Мои родители уже тридцать пять лет в браке.

— Докторишка паршивый… — ее голос дрогнул.

— А вот за паршивого докторишку мне немного обидно, — Ясень внимательно пригляделся к ней. — Собираешься снова плакать?

— Нет! — Надишь суетливо вытерла кожу под глазами, стараясь удерживать Ясеня в поле зрения. Он еще даже не приблизился, а ее щеки уже начали выжидательно пощипывать. Она обхватила край столешницы и крепко его стиснула.

— Ясно. Вот ты мне высказала все эти эпитеты, а теперь смотришь на меня большими глазами, вся напрягшись. Чего ты ожидаешь от меня? Что я ударом сшибу тебя со стула?

— Я не знаю, чего от тебя ожидать, — сердито отозвалась Надишь. — Все, что я знаю: что ты подлый, совершенно аморальный тип, способный на все.

— Тогда, чтобы снизить твой уровень стресса, я проясню свою позицию: я поступил с тобой жестоко и неправильно. Сейчас ты имеешь право бранить меня так, как тебе только хватит изобретательности. Никакой ответной агрессии с моей стороны не последует.

— Ты признаешь свою вину? — недоверчиво осведомилась Надишь и отпустила столешницу.

— Скорее сожалею, что позволил себе пойти на поводу у своих желаний и этим причинил тебе боль, — Ясень подошел к стойке и принялся резать лук-порей. — Мне стоило дать тебе больше времени. И тогда наша первая ночь не была бы сопряжена с таким количеством психологического травматизма.

— Ах, вот как… — сказала Надишь.

«Психологический травматизм». Какие изящные слова, чтобы облечь в них чью-то боль, унижение и страх. Есть и другие слова, не менее умные и лощеные. «Ампутация», например. Оно тоже красивое, куда красивее, чем любая из тех ситуаций, с которой человек столкнется после того, как это слово вошло в его жизнь. Например, проснется с утра с лопающимся мочевым пузырем и проведет полчаса, пытаясь без ног доползти до туалета и не опростаться прежде, чем успеет.

— К сожалению, когда человек охвачен страстью, он способен на поступки, которые не совершил бы, будучи в ясном сознании. Да и четыре года воздержания заметно сказались на моем здравом смысле.

— Бедняжка, — сладким голоском произнесла Надишь. — Надеюсь, тебя попустило после того, как ты оторвался на мне.

— Еще как. Думаю, теперь я смогу себя контролировать, — ответил Ясень ей в тон. — Хотя бы до тех пор, пока мы не покончим с ужином.

— Мне бы лучше воздержаться от ужина, — заявила Надишь. — Иначе есть вероятность, что меня несколько раз вырвет в процессе.

— Ничего страшного, — сказал Ясень. — Я врач, мне не привыкать к мерзостям. Просто нам придется избегать некоторых поз. И я подставлю тебе тазик.

В тщетной попытке растратить свое бешенство, Надишь схватила нож и начала кромсать картошку. Ясень с минуту наблюдал за ее действиями, а потом не выдержал.

— Я никогда не видел человека, который бы так неловко резал картофель. Ты без пальцев останешься.

— Чего ты хочешь от меня? — возмутилась Надишь. — Я росла в приюте, потом жила в общаге при училище. Теперь я ем на работе. Я не умею готовить!

— Ничего, ты быстро научишься. Я тебе покажу… — он обогнул стойку и подошел к ней. — Вот так… и так…

Да, резать картошку по его методу было значительно легче. Вот только как она вынесет его близость в постели, если ее передергивает только от того, что он стоит рядом?

Ясень вернулся на свое место и продолжил прерванную тему, теперь уже серьезным тоном:

— Даже со стратегической точки зрения это было совершенно неправильно. Та ночь сразу повела наши отношения по неверному пути. Я еще долго буду упрекать себя за содеянное.

— Ты ждешь, что я тебе посочувствую?

— Не утруждайся. Я всегда могу посочувствовать себе самостоятельно.

— Я выслушала твои излияния. Ты все время говоришь только о том… инциденте. А как же «прости, мне вообще не стоило тебя шантажировать»?

— Это я сделал бы в любом случае, — пожал плечами Ясень.

Надишь просто терялась от его наглой прямолинейности.

— Почему?

— Тебе известно, кто такие клептоманы?

— Разумеется.

— Так вот, клептоманы знают, что поступают плохо. Они знают, что их могут поймать и в итоге они будут наказаны и опозорены. И все равно они не в состоянии остановить себя. Иногда желание так интенсивно, что у нас не получается его сдерживать.

— Я ничего в жизни не хотела так сильно, как вонзить этот нож прямо тебе в ухо. Но я же этого не делаю, — ровно произнесла Надишь, продолжая резать картофель. Разве что нож ударялся о стеклянную доску несколько громче, чем следовало.

— Значит, желание еще не достигло той степени, когда тебя сорвет, — хмыкнул Ясень.

— Возможно, что достигнет. Скорее всего в ходе нашего дальнейшего разговора. Что ты за кадр! Это поразительно… просто поразительно… — нож грохотал по доске, — до какой степени ты моральный урод. И до какой степени ты в неведении об этом.

Ясень пожал плечами.

— Или же я просто честен. Никогда не пытался кому-то понравиться, притворившись лучше, чем я есть. И все же, Нади… если ты меня не поняла… если я плохо сформулировал свои мысли… повторю: мне правда жаль, что я обидел и напугал тебя. Я этого не хотел.

— Плевать мне на твои сожаления, — Надишь раздраженно смахнула искромсанную картофелину в кастрюлю. Слова Ясеня не успокаивали ее, а лишь раздували внутри пламя холодной ярости. Надишь начала дрожать. Обхватив себя за предплечья, она обнаружила, что ее кожа покрыта мурашками. — Я замерзла. Убавь кондиционер, — резко потребовала она, не добавив даже «пожалуйста». Ей все еще было странно разговаривать с Ясенем в этой пренебрежительной манере. В то же время она считала, что после того, что он с ней сделал, некоторые социальные условности можно отставить.

Ясень уменьшил мощность кондиционера и, не дожидаясь, когда температура поднимется до некомфортного для него уровня, снял майку. Судя по его торсу, он скорее проводил вечера с книгами, нежели тягал гантели. И все же то обстоятельство, что ему повезло родиться мужчиной, уже обеспечивало его физическое превосходство — что он успешно доказал ей в проклятом коридоре этой самой проклятой квартиры. «Неравенство, — подумала Надишь. — Все в мире сводится к неравенству».

— Если бы я была ровеннской женщиной… — ее губы скривились, — ты бы никогда так не поступил со мной. Ты бы видел во мне человека. Кого-то с собственной волей. Кого-то равного тебе.

— Дело не в этом, — Ясень качнул головой и, придвинув к себе доску, начал нарезать томаты. — Я вижу в тебе человека. Однако с ровеннской женщиной у меня было бы куда больше возможностей добиться своего социально приемлемыми способами. А что я мог предпринять с тобой? Ухлестывать на глазах всей больницы? Это неприемлемо. Шепотом на ухо позвать тебя на свидание? Ты была бы в ужасе. Ты бы пошла со мной только под дулом пистолета, но это автоматически приводит нас к варианту, который и получился в итоге. Какие вообще у меня были шансы выстроить с тобой отношения в больнице, где я до сих пор не запомнил имена некоторых коллег, потому что у меня просто нет времени на общение с ними? — он заглянул в миску из-под овощей. На дне остались только луковицы. — Лук?

— Никакого лука, — категорически возразила Надишь. Ничего, что будет раздражать ее и без того воспаленные глаза. Она приподнялась и потянулась через столешницу к бутылке. — Что это? Не то ли это вино, которое ты заставил меня выпить на той неделе?

— Я решил пустить его остатки в мясо.

Надишь задумчиво повращала бутылку в руках.

— А знаешь, я сейчас поняла, что твоя идея накачать меня снотворным была не так плоха. По крайней мере я ничего не помню. Мне хватило тех событий, что предшествовали моему обмороку. Всю неделю они прокручивались в моей голове, снова, снова и снова.

— Предлагаю заполнить пробел.

— А я предлагаю обратное. Я не хочу ничего чувствовать, вообще не хочу быть в сознании, когда ты взгромоздишься на меня.

— Ты серьезно? Предлагаешь снова тебя вырубить? — поразился Ясень. — Ну уж нет. Дозировка не была чрезмерной. Ты не должна была отключиться. Если когда-нибудь будешь проходить серьезное хирургическое вмешательство, я бы на твоем месте обсудил эту ситуацию с анестезиологом.

— Ты никогда не будешь на моем месте.

— Не скажи. В мире много грязных извращенцев. И на меня найдется. Да и честно: я бы и в тот раз предпочел, чтобы ты была более расслабленной, но в сознании. Опыт был, конечно, раскрепощающий, но все же несколько отдающий некрофилией.

Глаза Надишь сузились, а затем снова обратились на бутылку.

— Что ж, тогда я воспользуюсь другим способом. Здесь довольно много. На мясо тоже останется. А, впрочем, мясо обойдется.

Ясень потянулся через стойку, пытаясь выхватить у нее бутылку, но Надишь крепко прижала бутылку к груди. Он обещал не бить ее, вот пусть попробует отобрать вино без драки.

— Дай мне бокал, — потребовала она.

— Послушай, мне не нравится твоя идея… Алкоголь — опасная вещь, и в твоем возрасте…

— Ты меня изнасиловал! — выкрикнула Надишь, судорожно прижимая бутылку к себе.

И испытала колоссальное облегчение. Наконец-то вещи названы своими именами. Претензии озвучены. Всю неделю это мерзкое слово стучало где-то в основании шеи, но Надишь не позволяла ему продвинуться в мозг. Теперь хотя бы одна неприятная вещь была сделана.

— Ты занимался со мной анальным сексом, когда я была в бессознательном состоянии, — злобно продолжила она. — В стране, где секс до брака запрещен вовсе… А теперь поучаешь меня насчет пьянства?

И Ясень сдался. Энергия ушла из его позы. Плечи поникли.

— Я вовсе не пытаюсь тебя поучать… — объяснил он. — Но ты — из непьющей нации. Скорее всего, у тебя нет ферментов, помогающих усваивать алкоголь качественно. Один бокал еще куда ни шло, но если ты переберешь, то наутро тебе будет очень плохо.

— Мне уже очень плохо, — просто сказала Надишь. — Куда хуже?

Ясень достал из верхнего шкафчика два бокала.

— Тогда я составлю тебе компанию. Но запомни мои слова: утром ты будешь чувствовать себя ужасно.

— Да. В любом случае.

Он налил себе полный бокал, а для Надишь — только до половины, и, достав из холодильника графин, разбавил водой. Надишь посмотрела на Ясеня волком, но бокал взяла. Разумеется, вкус оказался бледноватым. Это раздражало. Отпивая глоток за глотком, Надишь не переставала хмуриться. Ясень, отойдя к шкафчикам, громыхал посудой.

— Что-нибудь еще? — заботливо осведомился он, возвратившись к стойке. Подхватив свой бокал, он неспешно отпил из него. — Мы попробовали оскорблять меня, и даже прибегли к алкоголю, но ты все еще выглядишь мрачной.

— Возможно, мне необходимо применить физическое насилие, — буркнула Надишь.

— Что ж, попробуем, — легко согласился Ясень. — Только сразу договоримся: в лицо не бей. Мне будет трудно объяснить фингал на работе. Хотя очки я все-таки сниму. На всякий случай, — он действительно снял очки и положил их на стойку.

— Нет, это не равноценно, — возразила Надишь.

— А что равноценно? — осведомился Ясень. — Собираешься изнасиловать меня в ответ? У тебя не получится изнасиловать того, кто так страстно тебя хочет.

— Анально, — мстительно прошипела Надишь.

— Давай, — прыснул Ясень. — Я готов к экспериментам.

Надишь смутилась, вдруг осознав, что не способна различить, когда он шутит, а когда говорит всерьез.

— Ничем тебя не проймешь… — уныло пробормотала она и обратилась к вину за моральной поддержкой. Моральная поддержка наверняка плавала где-то там, в бокале…

— Ладно, — несколько разочарованно произнес Ясень. — Если ты пока не настроена истязать меня, я сосредоточусь на готовке.

Опустошив бокал до дна, Надишь испытала разочарование. Вероятно, Ясень перестарался с водой — хотя Надишь едва ли представляла, каких признаков опьянения следует ожидать, она совершенно точно не ощущала никаких признаков. Стоило Ясеню отвернуться к банкам со специями, как она суетливо схватила бутылку и заполнила свой бокал…

В неразбавленном виде вкус вина нравился ей куда больше. Какое-то время Надишь пила молча, наблюдая за Ясенем. Он поставил овощи в духовку, затем, периодически отпивая вино, принялся обжаривать мясо на сковороде. Кухня заполнилась шкварчанием. К тому моменту, как вторая порция вина оказалась выпита, Надишь уже достаточно взбодрилась, чтобы задать давно мучивший ее вопрос:

— Что сталось с моей предшественницей? Не то чтобы мне так интересны подробности твоей личной жизни. Я просто хочу знать, что меня ожидает.

— Предшественницей? — Ясень повернул к ней голову.

— Да, предыдущей. Думаешь, я поверила в твою брехню про четыре года воздержания? Не в нашей клинике, где столько беззащитных женщин. Уверена, у тебя отработанная схема.

— А… ну, конечно… как я мог забыть… Я же массово усыпляю девиц. Потом насилую. Конвейер практически. Как меня вообще хватает на вас всех, не знаю. Я работаю минимум двенадцать часов в сутки.

— Не жди, что я начну восхищаться твоей выносливостью. Так куда она делась? Покончила с собой? Не выдержала такой жизни?

— Нет, просто постарела. Ей двадцатник стукнул. Я решил от нее избавиться.

— То есть мне недолго с тобой мучиться…

— Если тебе повезет, станешь моей любимицей. Может, сможешь наслаждаться моим вниманием аж до двадцати двух, — Ясень перевернул мясо на другую сторону.

Надишь даже перекосило от такой перспективы. Ясень добавил мясо к овощам, закрыл духовку, поставил сковороду в раковину и включил воду. С Надишь действительно что-то происходило. Ее ступни согрелись и потяжелели, от кончика носа к щекам расходилось тепло. Она все еще оставалась напряженной и подавленной, но в то же время чувствовала нарастающее нахальство и желание поговорить.

— Надо же, белый господин сам моет посуду, — неловко съязвила она, когда Ясень, отмыв сковороду, начал собирать со стойки миски. — А где же твои слуги?

— Домработница прибирается в понедельник и пятницу — у нее есть ключи от моей квартиры. В остальные дни она только готовит мне ужин. В субботу и воскресенье у нее выходной.

— Разумеется, — Надишь старалась не показать, что впечатлена. — Не будет же знать опускаться до вульгарной уборки. Это только для нас, черни.

— Пока я жил в Ровенне, я был в состоянии поддерживать чистоту в своей квартире самостоятельно. Но там я не проводил по десять операций в день, — поставив посуду в сушилку и прихватив свой опустевший бокал, Ясень вернулся к стойке.

При его приближении сердечный ритм Надишь чуть усилился.

— Все ровеннцы так роскошно живут в Кшаане? — спросила она.

— Не все… но многие. Это один из способов нашего правительства заманить нас сюда. Как по мне, так стратегия провальная и деньги тратятся зря. Если люди решают все бросить и махнуть в Кшаан, то точно не ради домработницы и этого избыточного пространства. В одну из комнат я едва ли вообще захожу… — Ясень потянулся к бутылке. — По-моему, вина было больше.

Надишь красноречиво придвинула к нему свой пустой бокал — наливай, гаденыш.

— Да ладно? Люди на что только не пойдут ради такой квартиры…

Ясень снова разбавил ее вино водой. Если он продолжит в таком духе, то действительно подвергнется физическому насилию, хотя едва ли Надишь решится на тот вариант, который он так выпрашивал.

— Все эти финансовые стимулы цепляют только до тех пор, пока ты не имеешь достаточно. Но я-то вполне хорошо жил и в Ровенне. У меня были квартира, машина. Да, там я и близко не получал таких денег, как здесь, но мне хватало. А в Кшаане зарплату даже и потратить негде, — Ясень выдвинул стул и сел. — И эти высокие стулья, — он закатил глаза. — Как же они меня раздражают.

— Бедняжечка, — ядовито посочувствовала Надишь. — Его стильные стулья такие неудобные. Квартира слишком просторная. Зарплата до сих пор не потрачена. Куда нам с нашими мелкими проблемками.

Ясень рассмеялся.

— Да, я понимаю, как это для тебя выглядит. С моей стороны картина менее радужная. Я живу в ровеннском анклаве, увешанном камерами, и полицией, дежурящей круглосуточно, чтобы нас не вырезали к чертовой матери. Сколько бы мне удалось продержаться, забреди я в один из отдаленных грязных райончиков, вроде того, где ты ходишь ежедневно? Из желающих пнуть светлокожего по почкам выстроилась бы очередь. В Ровенне я был любителем прогулок. А здесь я просто меняю стены квартиры на стены больницы и обратно. Порой я чувствую себя так, как будто отбываю тюремный срок.

«Не нравится — вали отсюда!» — хотела было сказать Надишь, но прикусила язык. Она осознавала, что Ясень на его позиции перерабатывает вне всякой нормы. Если он уедет, никто не встанет на его место, во всяком случае сразу. А это значит, что люди будут страдать и умирать.

— Наши пациенты… особое удовольствие, — продолжил Ясень. — Вот, например, тот парень, которому мы ампутировали руку в прошлую пятницу… даже загибаясь от боли, он жег меня глазами. С какой детской, незамутненной радостью он пустил бы меня под нож. Но все получилось как раз наоборот — это я его порезал, — Ясень хмыкнул, как будто находил данное обстоятельство забавным. — Врачи скорой помощи вооружены огнестрельным оружием — и все равно их периодически убивают. В случае ровеннских женщин опасность пребывания в этой стране возрастает в несколько раз — их воспринимают как добычу. Поэтому едут сюда только самые безрассудные.

Надишь было странно слышать о безрассудстве применительно к тем сдержанным, отстраненным ровеннским женщинам, которых она встречала в Кшаане. Вот Астра, например. Неужели Астра — безрассудная?

— Если дело не в деньгах и ровеннцам в Кшаане плохо, зачем же ты приехал?

Ясень отпил вино и криво усмехнулся.

— Наверное, десять ампутаций в неделю имеют к этому какое-то отношение… К тому же я всегда был немного сумасшедшим. Единственный на курсе, кто регулярно выкидывал что-то из ряда вон. Узнав о моих планах, коллеги нисколько не удивились, хоть и заявили, что я спятил окончательно. Видишь ли, даже если кто-то из них теоретически был бы готов смириться с ненормальным рабочим графиком и опасностью для жизни, то желающих пообщаться с крикливыми истеричными кшаанцами не нашлось бы в принципе.

Надишь нахмурилась.

— Сколько пренебрежения.

— К тебе это не относится. Ты не такая. Тебя воспитывали ровеннцы, ты говоришь на нашем языке. Ты похожа на нас.

— Последнее, чего я хочу, так это быть похожей на вас.

— Тогда разучись читать, заведи пятеро детей и воспитывай их в грязи.

— Не смей так говорить о моем народе! — Надишь с такой силой стукнула кулаком по столешнице, что ее бокал подпрыгнул. Это была чрезмерная экспрессия, и Надишь осознала, что действительно ощущает себя несколько разболтанной.

— А я неправ? Ты сама не осознаешь, как далека ты от «твоего» народа.

— Но и такой, как вы, я не стала.

— Да. Застряла где-то посередине. Некомфортная позиция, верно? — Ясень просверлил ее взглядом.

Пряча растерянность, Надишь жадно отпила вина.

— Мы говорим не обо мне, — буркнула она.

— О нет, теперь мы говорим именно о тебе. Каждая прочитанная книга отдаляет тебя от них. И приближает ко мне.

— О каком сближении с тобой может идти речь? Я никогда не прощу тебя. Как вообще можно простить тебя после того, что ты со мной сделал?

— Иди поговори с мамашками, которые прячут своих отпрысков от якобы злобных ровеннских учителей, а то, что отпрыск подрастает дебилом, не способным и слово прочесть, их нисколечко не заботит. Поговори с мужчинами, которые возненавидят тебя лишь за то, что ты, женщина, посмела получить образование и стать умнее, чем они. А потом возвращайся ко мне. И ты обнаружишь, как сильно я тебе нравлюсь.

— Ты ненормальный, — бросила Надишь и отпила большой глоток. — Даже если и так. С чего бы мне возвращаться к тебе? Почему обязательно к тебе? Я уверена, есть ровеннцы попривлекательнее и попорядочнее. Вот, например, Лесь. Он милый.

Удар оказался болезненным, и лицо Ясеня резко вытянулось.

Надишь вдруг громко, преувеличенно рассмеялась и собственным ушам не поверила. Смеяться здесь, в этой квартире, прекрасно осознавая, что ее ожидает далее? У нее крепкие нервы. Она гордится собой! Она придвинула к себе бутылку и, не дожидаясь разрешения Ясеня, налила еще, с разочарованием отметив, что после этого бутылка опустела.

Ясень наблюдал за ней очень внимательно.

— Если ты немедленно не поешь, то вскоре пожалеешь, что родилась.

— О чем ты вообще?

— Ты пьяна.

Серьезно? Уже? Надишь больше не ощущала озноба от кондиционера, напротив: ей стало жарковато. В воздухе витала золотистая пыльца. Но и только то. Если это опьянение, то оно не впечатляет.

Ясень поставил перед ней тарелку. Еда пахла замечательно. Если пару часов назад Надишь могла бы поклясться, что никогда и кусочка не сумеет проглотить в присутствии Ясеня, то сейчас незамедлительно схватила вилку.

— Для такой аморальной мрази ты весьма прилично готовишь, — выдала она с набитым ртом.

— Спасибо. Так меня еще никто не хвалил, — Ясень был сама пристойность, держал вилку в левой, а нож — в правой. И только голый торс вносил дисгармонию.

С наслаждением пережевывая и периодически отпивая из бокала, Надишь в открытую рассматривала Ясеня. Какие же обманчиво мягкие черты лица, эти пушистые пряди, падающие на лоб, светлые глаза, чуть припухлые губы… Если бы она не знала, что он собой представляет, она бы даже могла счесть его овальное лицо привлекательным.

Стоило им доесть ужин, как диалог возобновился. Ясень успел наговорить достаточно, чтобы Надишь чувствовала себя уязвленной, и ей хотелось реванша.

— Итак, мои сограждане невежественны, крикливы и норовят прирезать хорошего белого человека совершенно ни за что. Но кто же виноват, что они оказались в животном состоянии? Уж не вы ли, которые заправляете здесь всем?

— Что-то не припомню, чтобы мы, ровеннцы, прививали местным их дикие архаичные порядки.

— Если бы Кшаан остался свободной страной, он развивался бы так же, как и все остальные, — пожала плечами Надишь. — В цивилизованной манере.

— Мне довольно забавно это слышать. Ведь сам тот факт, что Кшаан никогда не развивался в цивилизованной манере, и привел его к потере независимости.

— Полагаю, что история была куда как менее однозначна.

— Решила поговорить со мной об истории? — усмехнулся Ясень и поставил на стол локти. — Я поговорю с тобой об истории. В отличие от Кшаана, в Ровенне все дети ходят в школу, и там преподают историю — как и полтора десятка других предметов. Так вот: вы истязали нашу страну. Грабили ее, угоняли моих соотечественников в рабство, и длилось это десятки, сотни лет, пока не нашелся человек, который положил этому конец и разнес вашу столицу, вот этот самый прекрасный город, где мы сейчас находимся, до основания. Чтобы моя страна смогла вздохнуть свободно и восстановить численность населения.

— Что мне твои уроки истории? В ваших школах история преподается так, как вам нужно. Все факты подтасовываются, искажаются в вашу пользу. Может, никто и не атаковал вас вовсе. Может, вы сами все придумали, чтобы объяснить ваши захватнические действия.

— А у вас что? Порази меня объективным академическим подходом.

Надишь несколько стушевалась.

— У нас история передается устно из поколения в поколение.

— Уверен, подача материала максимально нейтральна. Ведь только циничные государственные учреждения способны к расчетливой, систематической лжи. Люди на индивидуальном уровне являются образцом честности и беспристрастности.

— Да даже если бы ваша версия событий была правдивой, то разве это оправдание? Моя страна была жестока к вашей стране паршивую прорву лет назад, и это дает вам основания делать то, что вы делаете сейчас?

— А что, по-твоему, мы должны с вами сделать? Отпустить? Ежегодно десятки террористов получают заслуженную пулю в затылок, однако желающих продолжить их дело не становится меньше. Если мы уйдем из этой страны, поднимем сеть контроля, снимем запрет на выезд, куда же денутся все эти приятные люди? Уедут в Роану, что сейчас так озабочена правами кшаанцев, что трубит об этом на каждом углу? Наберутся там ценных и практичных знаний — как провезти через границу оружие, как делать взрывчатку, как минировать машины… Или же они сразу хлынут в Ровенну, всеми возможными нелегальными методами, чтобы устраивать теракты непосредственно у нас?

Надишь встала, обошла стойку и захлопала шкафчиками.

— Я рад, что ты так освоилась у меня, — заметил Ясень. — Это гораздо лучше, чем твой полумертвый от страха вид. Но если ты ищешь еще одну бутылку, то я строго не рекомендую это делать.

Но Надишь уже обнаружила не только еще одну бутылку, но и пару десятков других.

— Ничего себе у тебя винный склад, — присвистнула она.

— Да. Когда кто-то из нас, ровеннцев, едет в отпуск, он считает необходимым по возвращении подбодрить соотечественников напитком, который здесь купить невозможно. Вот только я почти не пью. И тебе тоже не стоит.

Но Надишь уже выхватила бутылку.

— Даже не спрашивай, где у меня штопор, — заявил Ясень.

Подумав, Надишь решительно воткнула в пробку нож. Обернув лезвие ножа полотенцем, она прокрутила его несколько раз и триумфально вытащила пробку.

— Это просто страшно, что ты уже умеешь делать, — сказал Ясень. — Это я еще не предоставил тебе полную свободу. Дальше начнется полный беспредел.

Надишь вернулась за стойку и села на свое место. Перехватив у нее бутылку, Ясень опять попытался провернуть свой гнусный трюк, налив себе полный бокал и попытавшись разбавить ее вино водой из расчета одна молекула вина на бокал воды.

— Иди ты в жопу, сволочь, — заявила Надишь, яростно выхватив у него бутылку.

Заяви она такое кшаанцу, ей уже прилетело бы по лицу, потому что ни один кшаанский мужчина не станет терпеть грубость от женщины, но Ясень был ровеннцем, поэтому счел ее выпад забавным.

— А ты по пьяни буйная, я смотрю, — усмехнулся он.

О да, вот теперь Надишь осознавала, что основательно пьяна. Вокруг предметов и даже Ясеня появился слабо сияющий ореол. Однако же, несмотря на ухудшающуюся координацию, Надишь не собиралась останавливаться. Наконец-то она чувствовала себя хорошо. Странно, но хорошо. К ней пришло осознание, что всю эту неделю Ясень разрастался у нее в голове, пока не вырос до чудовищных размеров — монстр, скала, способная погрести ее под собой. Она жила, изнемогая от страха. Сейчас же она увидела перед собой человека — да, он был мерзким и циничным, однако же его размеры лишь ненамного превышали ее собственные. Он не собирался бить или увольнять ее. Худшее, что он мог сделать: это заняться с ней сексом, неприятным, унизительным, возможно, болезненным, но не смертельным. И если она хотела с ним поспорить, то вполне могла себе это позволить.

Они переместились в гостиную, где продолжили обсуждать враждебные отношения двух стран с периодическим вплетением их личного конфликта.

— У меня другое мнение, почему вам так важно продолжать удерживать нас за глотку, — заявила Надишь, удобно разместившись на диване. Том самом диване, что одним своим видом должен был вызвать у нее приступ рыданий, но почему-то не вызвал. — Сколько золота вы ежегодно выкачиваете из нашей страны, загоняя его за большие деньги той же Роане? И ты будешь мне рассказывать, что весь этот беспредел, который вы тут устроили, объясняется лишь стремлением обезопаситься от моих кровожадных сограждан?

— То есть все из-за денег?

— Разумеется. Это и козе ясно, — самодовольно заявила Надишь, взболтав вино в бокале.

— Что ж, козочка моя, давай-ка я объясню тебе некоторые очевидные вещи. В Ровенне множество своих полезных ресурсов и острой необходимости грабить твою страну у нее нет. Жесткое квотирование на добычу поддерживает высокие цены на рынке, отчего соседняя Роана, как наш основной покупатель, орет благим матом и начинает переживать за права кшаанцев особенно сильно — ведь если скинуть с Кшаана Ровенну, на него вполне могла бы взгромоздиться Роана. И именно это ваши лучшие друзья попытаются сделать в тот самый день, как Ровенна объявит Кшаан независимым, после чего вывоз из страны золота возрастет в десятикратном объеме. Однако то самое квотирование, что обеспечивает Ровенне неплохую прибыль и стабильное будущее, не позволяет нашей стране безумно обогатиться в настоящем. Как следствие, возникает вопрос: за чей счет финансировать те структуры, что функционируют в Кшаане? Это при том, что население Кшаана, при несколько меньшей территории, значительно превосходит по численности население Ровенны. Это у вас тут по десять детей рожают, у нас там трое — потолок. Тут-то ваше золотишко, алмазы, кобальт и прочее становится уместным. Значительный процент всего этого тратится на вас же самих. Школы, больницы, полиция.

— Ах, как вы благородны, — скривилась Надишь. Ей надоело заморачиваться с хрупким, неустойчивым, выскальзывающим из рук бокалом, поэтому она просто схватила бутылку и начала ходить с ней туда-сюда, периодически прикладываясь к горлышку.

— Фу, пить из горла, — осудил Ясень. — Я со средней школы этого не делал.

— Куда нам до вас, цивилизованных, — отмахнулась Надишь. — Я вот до девятнадцати лет ни разу не напивалась. И занялась анальным сексом только потому, что пришел благородный белый человек и меня изнасиловал.

Ясень вскинул ладони в оборонительном жесте.

— Мне стыдно.

— Ему стыдно! — экспрессивно восхитилась Надишь. — Какой высоконравственный мужчина!

На секунду она задумалась о том, чтобы запустить бутылкой Ясеню в голову, но не решилась поступить с вином так жестоко.

— И, раз уж зашла речь об изнасилованиях… — продолжил Ясень.

— Я в недоумении, почему между нами постоянно возникает эта тема…

Ясень подошел, вырвал у Надишь бутылку и наполнил свой бокал.

— Если я не помогу тебе, ты умрешь от алкогольного отравления, — пояснил он. — Так вот, мое проклятое правительство приложило усилия, чтобы приюты в Кшаане не стали пастбищем для педофилов и садистов, а дети действительно получали уход и воспитание. Посмотри на себя: ты умеешь себя вести, у тебя поставлена речь, у тебя прекрасные зубы — какой процент твоих соотечественников может похвастаться такой улыбкой?

— А то, что меня изнасиловали позже, на работе, это нормально, да? — возмутилась Надишь.

— Но ты хотя бы была уже половозрелая…

— О, — простонала Надишь, жадно отхлебнув вино из бутылки. — Этот разговор уже становится откровенно гротескным.

— Нади, сам тот факт, что тебе известно слово «гротескный», уже демонстрирует, что в приюте тебе дали весьма пристойное образование…

Дискуссия накалялась. В какой-то момент в Надишь взыграла кшаанская кровь, и она начала срываться на крик.

— Ты не стесняйся, — успокоил ее Ясень. — Продолжай орать. Здесь отличная звукоизоляция. Я ни разу не слышал, чтобы мои соседи выли по ночам. А ведь если учесть, в каком паршивом местечке мы находимся, они наверняка это делают.

Бутылка опустела. Надишь поставила ее на мраморный пол, но бутылка опрокинулась на бок и громко звякнула. Пошатнувшись, Надишь выпрямилась. Ясень поддержал ее за предплечье.

— Думаю, достаточно на сегодня, — мягко сказал он. — Все ясно: наши страны враги и останутся врагами. Но нам с тобой быть врагами вовсе не обязательно.

— Мы уже враги.

— Это ты так считаешь.

— Ты нанес мне ущерб, — Надишь пошатнулась и ткнулась лбом ему в плечо.

— Я попытаюсь это как-то компенсировать.

— Ты правда веришь, что столь сильную боль можно компенсировать?

— Если бы это было не так, ни одна женщина не родила бы по собственной воле второго ребенка. А я считаю, что, при каких условиях мы бы ни сошлись, это уже случилось. Все эти социальные установки, объясняющие нам, что простительно, а за что только смерть — искупление, мне совершенно неинтересны. Мы наедине. Только мы решаем, что мы сможем друг другу простить, а что нет.

— Ты циник.

— Нет, цинизм — это от глупости. А я прагматик, — он ухватил ее за подбородок кончиками пальцев и приподнял ее голову, заставив посмотреть себе в глаза. — Если не можешь победить, сдайся. Попытайся сделать ситуацию несколько комфортнее для себя, раз уж ты все равно в нее попала.

— Но я пытаюсь, — сказала Надишь, захлопав глазами. — Я весь вечер пью вино. Еще одна бутылка, и все станет лучше некуда.

— Не настолько комфортнее… — Ясень сдернул с ее косы резинку с деревянными бусинами и начал расплетать ее волосы. Когда Надишь попыталась отстраниться, он обхватил ее одной рукой и притянул к себе.

— Прямо здесь? — Надишь опустила глаза и испуганно покосилась на диван.

— Что ты, диван — это слишком скучно, — злодейски осклабился Ясень. — Давай в прихожей, на мраморном полу. Это мое любимое место для изнасилований. В прошлый раз я сделал тебе скидку, как новичку, но теперь намерен вернуться к моим обычным привычкам.

У Надишь стал такой перепуганный вид, что он быстро пошел на попятную.

— Ладно, уговорила. Пойдем в душ.

Выражение страха на лице Надишь не исчезло.

— Пока просто в душ… — добавил Ясень.

В ванной, когда он стягивал с нее одежду, Надишь не предприняла попыток сопротивляться. После всего выпитого она так обмякла, что ее конечности были словно сделаны из ваты. К тому же ее гнев иссяк. В конце концов, человек может ругаться и злиться только ограниченный период времени. На этот вечер она приняла действительность. Хотя бы потому, что уже не могла ни убежать от нее, ни драться с ней.

Ясень встал в ванну и затем потянул Надишь за руку, заставив забраться к нему. Он включил душ и отрегулировал его так, чтобы вода летела на них сверху. Надишь ощутила теплые капли, легко постукивающие по ее голове и плечам. Это было приятно. Надишь пошатнулась и для поддержания равновесия уперлась в грудь Ясеня ладонями.

— Ты нарочно это сделал, — пробормотала она. — Вывел меня на эмоции, позволил бранить тебя, спорить с тобой — чтобы я выкричалась и успокоилась, чтобы я стала немного меньше тебя ненавидеть. Ты манипулируешь моими чувствами.

— Кто знает, — улыбнулся Ясень. По его лицу сбегали капли воды. — И потом, я ведь тоже напился.

— Но не так сильно, как я.

— Нет, не так сильно, — Ясень наклонился и легонько поцеловал ее в губы.

Надишь не отшатнулась, завороженная волшебным действием алкоголя. Она еще помнила те чувства, что терзали ее раньше — страх, неприязнь, унижение, однако в состоянии опьянения они потеряли значение. Прошлая обида затянулась туманом, тревога за будущее отодвинулась за горизонт, осталось только это настоящее, в котором Ясень смотрел на нее сквозь падающие капли. Глаза Ясеня затуманились, губы приоткрылись. Сейчас он совсем не походил на того желчного докторишку, которого она видела на работе.

Надишь вдруг осознала, что ей глубоко наплевать, насколько плохой он человек. После их словесной баталии она все еще чувствовала пульсирующее внутри возбуждение. Она столько раз видела разверстые раны, и Ясень погружал в них хирургические инструменты, один за другим. Человеческое тело не святыня, не крепость. Врачи проникают в него и трогают его постоянно. Сейчас Надишь испытывала скорее любопытство, чем опасение. Это не принесет ей вреда. Ясень позаботится, чтобы не было последствий. Она не заболеет и не забеременеет. Никто не узнает, как она вела себя здесь. Даже если она оказалась во власти чудовища, почему бы не получить немного удовольствия, пока это удается?

Ясень притянул ее к себе и поцеловал затяжным, подчеркнуто неспешным поцелуем. Надишь снова ощущала его член, прижимающийся к ее животу, но на этот раз это не вызывало отторжения.

Прежнюю скованность она припомнила только когда они уже переместились в постель, и, сжавшись в комок, отвернулась от Ясеня. Ясень сдвинул ее мокрые волосы, провел кончиками пальцев по ее коже — от шеи к плечу, а затем захватил губами мочку ее уха, обнаружив чувствительность, которую Надишь никак не ожидала застать в таком странном месте. Потрясенная, она позволила перевернуть себя на спину.

В этот раз Ясень действительно не торопился. Он гладил ее, пока каждая мышца в ее теле не стала мягкой. «Это все не может происходить со мной, — подумала Надишь, взглянув в потолок широко раскрытыми глазами. — Это сон». Люстра в комнате не горела, но из коридора в приоткрытую дверь проникал мягкий приглушенный свет. Надишь казалось, что кровать мягко покачивается, словно плывет по волнам. Когда Ясень, аккуратно сдвинув ее бедро, начал поглаживать ее в самом интимном месте, Надишь даже не попыталась сдвинуть ноги обратно. Ощущение было приятное. Нарастающе приятное. Особенно когда его палец проскользнул внутрь.

Когда Ясень отстранился на минуту, чтобы надеть презерватив, и перестал трогать ее, Надишь ощутила досаду и поток холодного воздуха, дующий от кондиционера. Ясень накрыл ее собой, и желанное ощущение тепла вернулось.

— Больно… — поморщилась Надишь.

Проникновения пальца не подготовили ее к гораздо большему диаметру.

— Это с непривычки, — пробормотал Ясень. — Скоро пройдет.

Боль действительно прекратилась. Надишь положила ладони ему на поясницу, ощущая его мерные, глубокие движения. Пожалуй, ей это даже нравилось.

С утра сожаления пришли к Надишь сразу вместе с сознанием.

— Ооо, — простонала она. — Ауу.

Путаясь одной ногой о другую, она бросилась в ванную, где ее вырвало четыре раза подряд. В полном изнеможении Надишь нажала на кнопку смыва, накрыла унитаз крышкой и положила сверху свою раскалывающуюся на куски голову.

— А я предупреждал, — напомнил Ясень, заглянув в дверь.

— Плохо предупреждал, — буркнула Надишь. — Это не сработало.

— Мы все кузнецы своего счастья.

Надишь прыснула, но смех моментально сменился стоном.

— Вперед, добей меня своим чувством юмора.

— Давай-ка я доведу тебя до ванной, — Ясень помог ей подняться.

— Нет, оставь меня здесь. И вызови скорую.

— Да ладно, не драматизируй. Это еще так, репетиция. Поверь мне, ты не узнаешь, что такое настоящее похмелье, пока тебе не исполнится тридцать.

— Я не доживу до тридцати, я сегодня сдохну. А ты еще и ухмыляешься издевательски!

— Это сочувственная ухмылка.

Ясень подхватил ее под мышки и бережно отволок в ванную.

Надишь почистила зубы желтой щеткой, ополоснула лицо и почувствовала себя если не лучше, то несколько менее плохо. Только тут она заметила, что стоит совершенно голая перед одетым Ясенем, который встал раньше и не испытывал ее затруднений.

— Мне надо ехать домой, — сказала она, прикрыв грудь дрожащими от перепоя руками.

— Зачем?

— Потому что надо.

— Что тебе действительно сейчас нужно, так это вернуться в кроватку и выпить таблетку обезболивающего и что-нибудь для коррекции потери электролитов.

Надишь была не в состоянии с ним спорить — ни физически, ни морально.

Она приняла все предложенные лекарства и даже согласилась на укол, не интересуясь, что конкретно он ей вкалывает.

— Спи, — Ясень протер место укола проспиртованной ваткой, а затем, не удержавшись, погладил ее по ягодице. — Когда проснешься, тебе будет значительно лучше.

Тут он не обманул. Надишь проснулась в середине дня и действительно в куда лучшем состоянии, чем до этого. Она даже сумела натянуть на себя платье и добрести до Ясеня, засевшего в гостиной с грудой притащенных с работы бумаг, которые ему предстояло разобрать до понедельника.

— Я еду домой.

— Не раньше чем я приготовлю обед и ты его съешь. А пока займи себя чем-нибудь. Почитай книжку.

— У тебя есть книги?

— У меня много книг.

— Насколько много? — поспешила уточнить Надишь.

Выбравшись из-под бумаг, Ясень отвел ее в комнату, в которой Надишь не бывала ранее. В комнате почти не было мебели, только единственное кресло и несколько высоких книжных стеллажей, установленных вдоль стен. Все они были под завязку, в два ряда, набиты книгами. Надишь замерла в восхищении.

— Как это вообще возможно? — поразилась она. В Кшаане книги стоили дорого. Не говоря уж о том, что их было сложно достать.

— Это моя домашняя коллекция. Сюда ее доставили водным транспортом.

Надишь внимательно рассматривала полки. Здесь были книги про медицину, много, много книг про медицину (в основном про хирургию, но и по другим направлениям тоже), плюс книги на прочие самые разные темы.

— Я хочу прочитать их все.

— Тогда давай договоримся: если ты остаешься у меня до вечера воскресенья, то я позволяю тебе взять книгу с собой.

— Договорились, — Надишь подцепила один корешок.

— Из расчета одна книга в неделю… это позволит мне задержать тебя… примерно на две тысячи недель.

Надишь прикинула в уме.

— Это ж около сорока лет... — сказала она с недоумением.

— Ты права, маловато. Но я ведь накуплю еще книг.

Надишь уехала ближе к вечеру, проведя большую часть времени в кресле, где, поджав под себя ноги, читала справочник по акушерству и гинекологии. Ясень, занятый своей работой, ее не беспокоил, разве что приносил ей еду или чай.

— А у тебя есть пижмиш? — спросила Надишь после третьей чашки чая.

— Нет. Я вообще не представляю, как вы пьете эту гадость. Она кислая и горькая одновременно.

Сказал ровеннец, который пьет пресную бурду, называемую «чаем»... Надишь пожала плечами и продолжила читать. К тому моменту, как она опомнилась, стояла тьма-тьмущая — в Кшаане темнело рано.

— Я тебя подвезу, — заявил Ясень.

— Сама доберусь.

— Уже поздно.

— По будням я возвращаюсь с работы еще позднее.

— И это причина создавать себе трудности по воскресеньям?

— Я умру, если кто-то в моем районе увидит меня выходящей из твоей машины, — призналась Надишь.

— Потому что я ровеннец?

— Потому что это непристойно. И да, потому что ты ровеннец.

— Тогда я провезу тебя часть пути. И высажу возле той автобусной остановки, которую ты мне укажешь.

В коридоре, когда Надишь уже надела сандалии, Ясень что-то протянул ей. Коробочка с таблетками внутри, но название ей было не знакомо.

— Что это?

— Противозачаточные. Они вполне безопасны. В Ровенне их широко применяют. Прежде чем принимать, прочитай инструкцию. Если возникнут какие-то побочные эффекты, скажешь.

Надишь не собиралась скандалить лишь ради того, чтобы выбить сомнительную перспективу залететь от неприятного ей человека, а потому молча кивнула и убрала таблетки в сумку.

Машина Ясеня была того же бледно-голубого цвета, что, кажется, сопровождал его по жизни. Во время поездки Надишь молчала и смотрела в окно. Она даже не могла сосчитать, сколько раз за последние сутки нарушила нормы своей страны. Сама эта книга, что сейчас лежала у нее на коленях, с сотнями предельно откровенных цветных иллюстраций, была способна скандализировать всю округу.

— Останови вот тут.

Ясень тревожно присмотрелся к слабо освещенной единственным фонарем остановке.

— Ты уверена, что с тобой все будет в порядке?

— Я живу здесь всю жизнь, — Надишь вышла из машины и, крепко прижимая книгу к груди, посмотрела на Ясеня. В салоне автомобиля горел свет, так что она могла видеть лицо докторишки довольно отчетливо. — Знай: между нами ничего не изменилось. Ты совершил против меня преступление. Не думай, что я забуду об этом. Даже если я действительно ничего не помню… — добавила она, чтобы избежать фактической неточности. — Это отношения по принуждению. Они ненормальные. Мы можем готовить вместе ужин, разговаривать и пить вино. Я все равно буду тебя ненавидеть.

— Если бы меня хоть в малейшей степени колыхали кровь, гной и ненависть, я бы не работал там, где работаю, — Ясень послал ей свою типичную надменную улыбочку.

Это была эффектная фраза, но не совсем правдивая. Ведь в прошлую субботу Надишь видела, как он взвился, когда она отвергла его.

— Однажды я пробьюсь сквозь твой панцирь. Я причиню тебе боль, — пообещала она. — Такую сильную, что ты взвоешь.

— У нас много времени, — нейтральным тоном отозвался Ясень. — Будет масса возможностей продемонстрировать, на что мы способны.

Он нажал на кнопку, и его лицо постепенно скрылось за поднимающимся стеклом. Машина отъехала лишь после того, как Надишь села в автобус.