Отпусти меня

Глава 19

К маю машибаж унялся, но обстановка в городе оставалась неспокойной, и Надишь старалась не вникать, что опять случилось, опасаясь, что новости доломают ее окончательно. Несмотря на все усилия Ясеня, врачи продолжали увольняться. В течение первой майской недели они потеряли инфекциониста, которая все-таки решила уйти, и стоматолога. На следующей им пришлось распрощаться с новым кардиологом, чье сердце оказалось столь же уязвимо перед стрессом, как сердца его пациентов, и сразу двумя терапевтами.

У Ясеня прибавилось дежурств — теперь не только по субботам, но и в будни. Надишь пришлось выходить на прием с врачом на замену. К счастью, этим врачом оказался Лесь, а Лесь был не только лапочка, но еще и умница. К первому июня его контракт заканчивался, и Ясень был очевидно подавлен из-за предстоящей больнице тяжкой утраты. Надишь слишком жалела себя, чтобы переживать за больницу. Каждый раз, когда она смотрела на Леся, она ощущала ком в горле. Она стала рассеянной, чувствовала себя несчастной и плохо спала, отчего уже с утра приходила на работу усталой. Все валилось из рук.

Что ж, зато она избавилась от Нанежи — та теперь выдавала пациентам лекарства в аптечном пункте. Поскольку непосредственно лечением Нанежа больше не занималась, то и на пятиминутки могла не ходить, однако иногда — видимо, из принципа — все-таки ходила, и это было единственное время, когда Надишь ее видела. Судя по всему, Ясень сделал Нанеже веское внушение, потому что теперь, вместо того чтобы обжигать Надишь злобным взглядом, она предпочитала вовсе не смотреть в ее сторону.

Май подобрался к середине, а Надишь и Ясень не провели ни единой ночи вместе. Ясень испытывал острый тактильный голод. Стоило им хотя бы на минутку оказаться наедине в перевязочной, как Ясень пользовался моментом, чтобы поцеловать или обнять Надишь.

— Тебе не обязательно беременеть, чтобы я на тебе женился, — сказал он однажды. — Скажи «да», и мы сразу подадим документы.

Надишь только покачала головой, отказываясь говорить об этом. Прошел почти месяц со дня нападения Джамала. Ее физические травмы зажили, но психологические — нет. Когда Ясень прикасался к ней в больнице, она льнула к нему — так как знала, что в этой обстановке он не сможет продолжить, и чувствовала себя спокойно. Но когда он звал ее к себе, она отказывалась. До этого ей удалось отвертеться от секса под предлогом фальшивой простуды, потом у нее начались месячные, потом на работе так удачно и своевременно образовались масштабные проблемы. В будни она всегда отнекивалась — то у нее голова болит, то живот, то еще что-нибудь. Что угодно сойдет, лишь бы не ехать к Ясеню.

Однако у Ясеня иссякала выдержка, а у нее заканчивались отговорки. Как только она окажется в его квартире, ей придется лечь с ним в постель, и это пугало. Желание пропало и больше не возвращалось. Что там сказал о ней Джамал? Лживая, скрытная и распутная? Что ж, теперь один пункт из этого списка выпал. Она не сможет расслабиться. Она будет напряженной и нервной, и ей не утаить это от Ясеня. Он начнет задавать вопросы… а она пока не готова отвечать. Ей нужно еще какое-то время… она решится… позже.

«Моя женщина», — сказал Ясень. Как он отреагирует, когда узнает, что от того, что он считал своим, оторвали кусок? Да, не добровольно, но какая разница: она приложила все усилия, чтобы это случилось. Тот факт, что, рассказав об изнасиловании, она будет вынуждена попутно признаться и в собственной глупости, делал задачу вдвое сложнее. Ясень презирает глупость. От мысли, что это презрение распространится и на нее, Надишь хотелось уползти под кушетку в перевязочной и там свернуться в тугой дрожащий клубок. Добавить к этому брезгливость, которую может испытать Ясень от мысли, что к ней прикасался грязный кшаанский механик… и из-под кушетки не хочется вылезать вовсе.

Впрочем, пока они встречаются только на территории больницы, у нее есть законный повод молчать — ведь не сообщать же такие вещи прямо на рабочем месте.

Суббота, 18 мая, выдалась свободной, и Надишь все-таки пришлось поехать к Ясеню. Все пошло ровно так, как она опасалась: стоило ей раздеться и лечь рядом с ним, как ее тело совершенно одеревенело. Ласки и поцелуи не помогали. Она так напряглась, что ее мышцы начали ныть.

— Что с тобой? — спросил Ясень.

— Я не знаю, — пробормотала Надишь, уткнувшись лицом ему в грудь. — В последнее время я не могу расслабиться. В голову лезет всякая мерзость.

Это была чистая правда — и изрядная недоговорка. Стоило ей закрыть глаза, как перед ней мелькали обрывки прошлых событий: Джамал, его красивая улыбка, бархатные фиолетовые глаза и омерзительная жестокость; истощенная Ками со впалыми скулами; красные таблетки, летящие в лицо; растерзанные люди на полу в зале регистрации. По ночам она долго не могла уснуть, настолько навязчивы были эти видения. Иногда у нее возникало ощущение, что она вот-вот свихнется. Что ее психика держится на ниточке — один маленький рывок, и она сорвется окончательно.

— Какая именно мерзость? — спросил Ясень.

— Неважно. Просто неприятные вещи.

— Ты грустишь из-за Леся?

— И из-за Леся тоже, — глухо ответила Надишь. — Ладно, я не хочу это обсуждать. Не порти мне день.

Прижавшись подбородком к ее макушке, Ясень погладил Надишь по спине.

— Порой я жалею, что взял тебя с собой в аэропорт… Стоило поберечь твою психику. В то же время я не представляю, как бы справился там один, без тебя. Медицина в принципе не для слабохарактерных, пугливых и брезгливых. Если уж берешься за эту работу, готовься ко всему.

— Ты поступил правильно. Вздумай ты отправиться без меня, я бы тебе не позволила.

Ясень начал гладить ее по затылку, скользя пальцами по волосам.

— Хочешь, я запишу тебя на прием к моему психиатру? Это, кстати, женщина — если вдруг для тебя это важно.

— Но она работает с ровеннцами…

— И? Ровеннцы — люди. Ты тоже человек. Значит, и с тобой она сможет поработать. Попробуй. Многие боятся психиатрии, а зря. После расставания с моей девушкой я пару лет только на таблетках и держался.

Но Надишь не хотела. Ей станут задавать вопросы. Как только она начнет отвечать, ей едва ли удастся избежать срыва. Эта женщина знает Ясеня долгое время, их отношения могли перейти в разряд дружеских. Что, если врач решит поделиться с ним услышанным? Просто ужасно, если Ясень узнает все таким образом.

— Пожалуйста, не заставляй меня, — попросила Надишь и услышала, как слабо, измученно звучит ее голос.

Ясень вздохнул.

— Хорошо. Пока не будем об этом. Вспомнил! Я же купил тебе книгу…

Ясень отошел и вернулся с массивным, отпечатанным на плотной бумаге томом. «Оперативная гинекология», — прочитала Надишь на обложке. Она села, подложила под спину подушку и, раскрыв книгу, просмотрела оглавление. Большая часть этих хирургических вмешательств была для нее незнакомой.

— Кто вообще этим занимается? Ведь рядовые акушеры-гинекологи не оперируют.

— Нет, не оперируют. Но можно пройти дополнительную хирургическую подготовку и стать хирургом-гинекологом. В последнее время ты много читаешь на тему акушерства и гинекологии… и ты любишь хирургию. Я решил, что эта книга тебя заинтересует, — Ясень сел рядом.

— Ты был прав… — Надишь открыла первый раздел и, привалившись к плечу Ясеня, начала читать. — Эти операции проводятся в нашем перинатальном центре?

— Проводятся. Там хорошие врачи. Вот только не могу сказать, что пациентки ломятся к ним на прием.

— Это потому, что врачи — мужчины, а гинекологические проблемы — очень интимные, — объяснила Надишь, подумав о Ками. — Даже если женщина захочет получить медицинскую помощь, муж ей не позволит.

— Я понимаю. Но где мы найдем столько женщин-врачей? Ровеннские женщины в Кшаан не едут.

— Это проблема, — глаза Надишь бегали по тексту. — Они рекомендуют попрактиковать наложение швов на плаценте. Серьезно?

— Обычная практика. Не на пациентах же учиться. Я просверлил десятки черепов мертвых животных, отрабатывая технику трепанации…

— Легко могу представить тебя за этим занятием, Ясень, — фыркнула Надишь, вызвав у Ясеня усмешку.

— Однажды, когда мне было десять лет, я нашел мертвую кошку и вскрыл ее на кухонном столе. Кошка была еще свежая, но в ее матке я обнаружил трех мацерированных котят — их убила какая-то инфекция, затем сгубившая и мать.

— Твои родители оценили твою любознательность?

— Нет, они отвели меня к детскому психиатру.

— И как все прошло?

— Мы отлично поговорили. Психиатр посоветовал мне идти в медицинский. Рассказал несколько занятных историй из его студенческой жизни. Он был прекрасный специалист.

Надишь усмехнулась, слушая Ясеня и одновременно не переставая читать. Ход каждой операции разъяснялся очень подробно и сопровождался иллюстрациями. Казалось бы — это должно помочь разобраться, но на деле Надишь все больше запутывалась в россыпи анатомических терминов.

— Как у вас в голове помещается столько знаний?

— У кого — у нас?

— У врачей.

— Постепенно — начинаем с простого, двигаемся к сложному. Я учился восемь лет. У меня было время разобраться.

— Не уверена, что я бы справилась.

— А ты думаешь, что в чем-то нам уступаешь? Нади, я ни с одной стажеркой так много не оперировал, как с тобой…

— Я подозревала, это потому, что ты имел на меня виды…

— Это потому, что от тебя было больше проку, чем от Нанежи, которая работала со мной постоянно. Да, потребуется упорно учиться, чтобы освоить все, что описано в этой книге… При операциях в малом тазу доступ всегда затруднен. Нужны чуткие и ловкие пальцы. И твои… — Ясень провел по ее руке, — идеально подходят.

— Ты так считаешь?

— Я считаю, что у тебя талант к медицине. Который в данных условиях не реализуется полностью.

— Даже если так. Мне придется принять эти ограничения.

— Нет. Тебе придется подумать, как их обойти. Вернее, мы подумаем над этим вместе.

«Если я не расскажу ему, это будет подло», — подумала Надишь и опустила глаза. Может быть, узнав правду, он и вовсе не захочет ей помогать. Может, он решит, что она слабая и ничтожная и он заблуждался в ней.

— Я не поняла этот момент. Объясни, — попросила она, ткнув пальцем в страницу.

Как обычно, за одним ее вопросом последовали другие. Если подумать, это было очень странное занятие, особенно для кшаанской девушки — сидеть нагишом в постели с мужчиной, не потрудившись даже прикрыть грудь одеялом, рассматривать иллюстрации с рассеченными влагалищами и яичниками, выведенными из брюшной полости, да еще и активно обсуждать увиденное и прочитанное. Однако Надишь ощущала себя совершенно естественно. Более того — она наконец-то расслабилась. Где-то между передней кольпотомией и миоэктомией Надишь посмотрела на Ясеня и подумала: «Я его люблю». Вероятно, это осознание должно было прийти как шок, вызвать протест или стеснение. Однако оно ощущалось как данность. Как нечто, что она знала уже долгое время.

Она закрыла книгу, положила ее на столик возле кровати и сказала:

— Может быть, я передумала насчет секса.

— Не могу выразить, как меня это радует.

— Да? Это только пока ты не знаешь, что я намерена с тобой сделать.

— И что ты намерена со мной сделать?

Надишь объяснила.

— Это обязательно? — чуть насторожившись, уточнил Ясень.

— Либо так, либо никак, — категорично заявила Надишь.

— Ладно… — пробормотал Ясень. — Не то чтобы меня привлекали подобные игры, но если ты хочешь, я подчинюсь…

— Вот молодец, — похвалила Надишь. — Уже демонстрируешь верное поведение. У тебя есть веревка?

— Сомневаюсь. Но где-то была клейкая лента…

— Тащи.

Три слоя широкой клейкой ленты, обмотанной вокруг его запястий и примотавшей заведенные за голову руки к спинке кровати, наконец-то убедили Ясеня в серьезности ее намерений. Голый и распростертый на кровати, он выглядел поразительно беззащитным, и Надишь ощутила в животе приятное волнение.

— Теперь ты полностью мой, — заявила она, сняв с него очки.

— С этим я спорить не буду.

— Я главная, я тобой командую.

— А с этим я соглашусь только до определенных пределов, — пробормотал Ясень. — Нади… наверное, нам стоило обговорить этот момент до того, как ты меня связала… но мне внезапно вспомнилось твое давнее обещание сделать мне очень больно… Так вот… я признаю, что заслужил… и ты, конечно, имеешь на это право. Все-таки давай как-нибудь в другой раз, хорошо? У меня была мучительная неделя, и…

— Твои мучения еще даже не начались, Ясень, — ласково прошептала Надишь, склонившись к его уху. — Но вот-вот начнутся…

Она прикусила его мочку зубами. Для начала слегка. Ясень вздрогнул.

— Вопрос о распределении власти очень обострен в наших отношениях, но…

— Заткнись. Говорить будешь тогда, когда я разрешу, — в наказание Надишь снова его цапнула, на этот раз куда более чувствительно и за ключицу.

— Ай, — дернулся Ясень. — Что за странное место для укуса?!

— Это чтобы ты нигде не чувствовал себя в безопасности.

— Ясно… Что еще ты намерена со мной сделать? Заклеишь мне рот?

— Зачем же, — цинично ухмыльнулась Надишь. — Твой рот я намереваюсь использовать.

Ясень выглядел ошарашенным. Проследив направление ее взгляда, он перешел к откровенным мольбам:

— Только не мои соски. Пожалуйста. Это запретная зона. Соски — не трогать. И уж тем более — не кусать!

— Вот уж не знала, что ты так боишься боли, Ясень.

— Дело не в этом. Просто в данном положении… я чувствую себя очень неуверенно.

— И это прекрасно, — широко улыбнулась Надишь. — Будет происходить только то, что я захочу. Если я вообще передумаю насчет секса, то я оставлю тебя здесь с эрекцией, а сама уйду в кухню пить пижмиш.

— Ты настолько жестока?

— Я чудовище. С тобой другая бы не выжила, Ясень.

Он был такой белый, такой гладкий. И совсем не походил на Джамала. Надишь вдруг почувствовала, что ее страхи начали испаряться. Она наклонилась и с вожделением провела языком по его груди.

— Я выебу тебя как сучку, Ясень, — пообещала она медовым голосом.

— Я должен закричать от ужаса или застонать от восторга?

— Я подумаю и решу, что тебе позволено сделать…

— Отпусти меня, — взмолился Ясень несколько часов спустя. — У меня руки затекли. И мочевой пузырь переполнен.

— Ладно. Но только ради твоего мочевого пузыря, — Надишь потянулась за ножницами.

— Это было ужасно, — пожаловался Ясень, возвратившись. — Я в полном изнеможении, чувствую себя униженным и использованным. Сделай так еще когда-нибудь.

— Нет. Если ты не возражаешь, то это неинтересно.

— Тогда я категорически против и заявляю, что ты растоптала мое человеческое достоинство, — провозгласил Ясень.

Надишь рассмеялась. Ясень обнял ее и поцеловал в лоб.

— Ты с ума сошла сегодня.

Прижимаясь к нему, Надишь ощущала тепло его кожи, но еще покой и удовлетворенность.

— Нет, — сказала она. — Наоборот. Я пришла в себя.

Поздно вечером в воскресенье Надишь вернулась «домой», — поразительно, каким издевательским теперь казалось это слово. Осторожно ступая в темноте, она ощущала тревогу и небезопасность.

После того вечера, когда Джамал пришел к ней и оставался с ней наедине в комнате в течение нескольких часов, соседи перестали с ней здороваться. Надишь регулярно ощущала презрительные, осуждающие взгляды и слышала за спиной перешептывания. К счастью, в будни она уходила так рано и возвращалась так поздно, что едва ли сталкивалась с кем-то на улице, но по выходным теперь предпочитала не покидать барак без крайней необходимости. Пока что еще никто не решился высказать ей осуждение прямо, но она не сомневалась: однажды это случится. И, стоит одному начать, все остальные подтянутся… только успевай уворачиваться от плевков.

Шагнув в свой барак, Надишь тщательно заперла за собой дверь и угрюмо оглядела тесную, обшарпанную комнатушку. Ей нужно переехать. Даже если не рассматривать переезд к Ясеню, ничто не мешает ей арендовать маленькую квартирку поближе к центру. Аиша так и сделала — недавно они разговаривали об этом в обеденной комнате. У Надишь сложилось впечатление, что Аиша не отказалась бы поделить пополам квартиру и арендную плату. Они прекрасно ужились бы с Аишей, может, даже подружились бы. К тому же Аиша не стала бы выслеживать, к кому Надишь уезжает по выходным, а потом трепаться об этом на работе. На самом деле это звучало довольно весело…

Однако всем этим планам мешало то же самое обстоятельство, что сегодня заставило Надишь неохотно оторваться от Ясеня и вернуться в барак: Ками. Расстояние между бараком и домом Шарифа составляло не более получаса быстрым шагом. Если Надишь переедет в центр, пешком оттуда не добраться. С ее длинным рабочим днем у нее остается разве что ночь или самые ранние утренние часы, но автобусы в это время не ходят. Выходные тоже не вариант — уж слишком проблематично для Ками вырваться из-под бдительного ока Шарифа, да и сколько праздного, любопытного народа слоняется по улицам. Конечно, можно изредка все-таки навещать Камижу в будни при условии ночевки в бараке, однако случись что-то экстренное — и Ками будет некого просить о помощи. Шариф и темные кшаанские повитухи не в счет, от них больше вреда, чем пользы… Надишь осознавала, что не сможет приглядывать за Ками вечно. В конце концов, у нее своя жизнь — и весьма непростая. Она хотела только убедиться, что роды прошли благополучно и что Ками и ребенок в порядке…

С утра они должны встретиться возле колонки. Надишь завела будильник на пять утра, разделась и легла. В ее голове мелькнула мысль, что вся эта ситуация с Ками до смешного напоминает тот давний курьез с Ясенем и козой. Ясень ощущал себя глупо, но все же не смог отказать в помощи. Вероятно, это навязчивое стремление бороться со страданием и болью и заставляет людей выбирать медицинские профессии…

Кровать была узкой, неудобной и напоминала о Джамале. Ощущая частые удары сердца, Надишь закрыла глаза и попыталась успокоиться, подумать о приятном вместо того, чтобы вспоминать тот страшный вечер, боль и чувство удушья. Ясень был так добр, так нежен к ней в эти выходные… Ни следа его обычного высокомерия, никаких насмешек и дурацких, раздражающих шуток. Он был именно такой, как ей нужно, и Надишь обнаружила, что снова способна испытывать желание — выломанный фрагмент, на месте которого зияла брешь, встал на место, и она почувствовала себя целой. Аиша была права: поразительно, каких высот достигли их отношения с докторишкой, если учесть, как низко и грязно они начались. Впрочем, у Надишь есть шанс все обрушить. Достаточно рассказать о Джамале…

Надишь перевернулась на другой бок, пытаясь отыскать удобное положение, но ее терзал внутренний дискомфорт, а не внешний. Главврач пока что не нашел Ясеню замену. Как только замена отыщется, они уедут в Ровенну на несколько недель. Ясень не мог дождаться этого момента, и Надишь тоже ощущала нетерпение, хотя и не без примеси тревоги. Что, если ей понравится в Ровенне? Что, если идея переехать туда в действительности не настолько безумна, как кажется? Лесь сказал, что получить гражданство и остаться в стране почти невозможно; тем не менее Ясень предлагает ей замужество. Вероятно, у него есть какой-то план. Если только он не морочит ей голову, обещая то, что не намерен выполнять…

Думать об этом было слишком больно, и Надишь снова поменяла положение, надеясь, что это поможет сменить ход ее мыслей. Ей вспомнилось нежное выражение серо-зеленых глаз, когда Ясень сказал, что вовсе не против завести с ней ребенка. Даже Ясень не может быть настолько циничным, жестоким и лживым. Если она уедет с ним… если все-таки сумеет закрепиться в Ровенне… Ей придется там нелегко. Даже если она избавится от своего кшаанского выговора и приучит себя произносить звуки как настоящая ровеннка, ее кожа всегда ее выдаст. Но разве здесь, на родине, она своя? Она никогда не вписывалась в их нормы, она всегда отличалась. Нет ей места ни в одной культуре, ни в другой. Вечно на стыке, того гляди в щель провалится…

Надишь перевернулась на спину и закрыла лицо руками, слыша, как ее шумное частое дыхание протискивается сквозь ладони. Ей надо как-то уснуть, осталось мало времени на отдых. Все было прекрасно там, в квартире Ясеня. Она почти поверила, что ее навязчивые мысли наконец-то оставили ее в покое. Но, оказалось, они поджидали ее здесь, чтобы наброситься с накопившейся силой. Надишь обливалась адреналином.

Она повернулась набок и вдруг увидела голубые и оранжевые квадраты — плитки на полу магазина в аэропорту. Надишь раскрыла глаза. Цветные, смутно очерченные пятна все еще мерцали на глиняном полу ее барака. Грудь террориста слабо вздымалась… Надишь вколола ему кетамин — облегчение, которого ублюдок не заслуживал. Ей не стоило этого делать. Зло нужно карать, а она позволила ему уйти легко и безболезненно.

Джамал тоже не будет наказан за его поступок. Он едва ли представлял опасность для приличных девушек — с этими его принципами. Но Надишь переживала за неприличных. Если кто-то еще пострадает, это будет ее вина. Она должна была пойти в полицию, а вместо этого бросилась в душ и смыла все улики. Сейчас, месяц спустя, что-либо доказать невозможно, тем более что все соседи укажут — она сама привела его к себе. И если бы это был единственный ее глупый поступок… В ее отношениях с Джамалом Надишь проявила феерическую тупость. Он увез ее черт-те куда. Унижал, запугивал. А она его простила, прочитав слезливое письмо… Разумеется, по итогу всего он ее изнасиловал. Кто в этом виноват? Только она сама. Ясень так ей и скажет…

А Ками? Ками все еще живет с Шарифом. Надишь так и не сумела изменить эту ситуацию. И даже напротив: смягчая положение Ками, она лишь поощряет ее нерешительность, внушает ей веру, что в этом ужасном браке вполне можно существовать…

Надишь встала и начала ходить по комнатушке, туда-сюда, от стенки до стенки. На полу мерцали разноцветные пятна. Она была везде виновата. Она все сделала неправильно. В комнате было очень жарко, но Надишь бил озноб, а пот, стекающий по ее спине, был холодным.

Надишь заснула лишь под утро. Почти сразу — кажется, и десяти минут не прошло — ее разбудило звяканье будильника. Надишь оделась, сходила проведать Ками, затем поехала на работу. В автобусе ей с трудом удавалось держать глаза открытыми. Она ощущала тотальную изможденность. День прошел крайне тяжело, и к вечеру Надишь сдалась и попросила Ясеня забрать ее.

Когда они вошли в лифт на первом этаже, вслед за ними шагнул еще один человек. Он узнал Ясеня и поздоровался. Надишь ощутила неловкость. Ее кожа и волосы были слишком темными, а платье слишком вылинявшим — красный давно превратился в розовый. Она странно выглядела в этом месте. Особенно рядом с прилично одетым светлокожим мужчиной.

— Добрый вечер, — ответил Ясень и приобнял Надишь за талию.

После ужина они почти сразу пошли спать. Надишь прижалась к Ясеню, закрыла глаза — и увидела лишь блаженную бархатную черноту под веками. Никаких самообвинений, никаких воспоминаний о Джамале — как будто ее душу обкололи новокаином. Надишь моментально уснула.

Выспавшись и успокоившись, во вторник она ощущала себя гораздо лучше и, оставив Ясеня дежурить, отправилась к себе в барак. Ночь прошла относительно сносно, но в следующую, со среды на четверг, навязчивые мысли атаковали Надишь снова. Ясень опять дежурил, и Надишь попыталась уговорить его позволить ей остаться с ним.

— Ты знаешь, что я думаю об этом, — сказал Ясень. — Я работаю в таком ненормальном режиме только потому, что у нас мало врачей. Медсестер у нас достаточно. Тебе надрываться не обязательно. Посмотри на себя. У тебя синева под глазами.

Несмотря на все возражения Надишь, он отправил ее домой, спать. Однако сон Надишь к тому времени окончательно разладился. Она думала о Джамале, террористе, оранжево-голубых плитках и нападениях на ровеннцев. Она думала о токсикозе, родах, собственной глупости и кетамине. Вне зависимости от содержания, образы были яркими и пугающими. Надишь ощущала чистую панику.

В пятницу Ясень забрал ее к себе. Надишь намертво отрубилась в машине, и этот сон, пусть и краткий, помог — вечером она ощущала себя вполне неплохо. Ее настроение улучшилось. Она даже смеялась, слушая университетские байки Ясеня. Казалось, в его квартиру ее терзаниям вход запрещен.

В субботу Ясень уехал на дежурство, и ночью Надишь обнаружила, что трюк не сработал: стены не помогают сами по себе. Без Ясеня она осталась беззащитной.

Ясень вернулся с дежурства утром в воскресенье. Надишь выбралась из кровати не раньше одиннадцати, но в действительности ей удалось поспать не более трех-четырех часов. Она чувствовала себя несчастной и издерганной. В ванной она умылась холодной водой и почистила зубы, но причесаться не удосужилась. С кухни доносились приятные запахи. Надишь направилась туда, забралась на высокий барный стул и угрюмо сгорбилась над стойкой.

— Твой завтрак, — Ясень поставил перед Надишь тарелку — омлет, гренки, сливочный сыр и овощи — и затем добавил тем же нейтральным тоном: — Я записал тебя к психиатру. К сожалению, она в отпуске, так что нам придется ждать до третьего июня. Но зато у тебя будет время морально подготовиться.

Надишь взяла вилку и сжала ее рукоятку в кулаке.

— Я же говорила тебе: я не пойду к психиатру.

— Говорила, — признал Ясень со все той же легковесной интонацией. — Но, Нади… с тобой что-то происходит.

— Со мной все в порядке!

— Нет, не все в порядке. И становится хуже.

Надишь бросила на Ясеня затравленный взгляд. О, он пытался. Принял этот обеспокоенный, заботливый вид. Но в случае Ясеня забота и принуждение были почти что одно и то же.

— Даже если. С чего ты решил, что имеешь право принимать такое решение за меня?

— Я не принимаю решение за тебя. В то же время я подозреваю, что ты сейчас не способна здраво оценить свое состояние…

— Сам жри свой проклятый завтрак! — выпалила Надишь, смахнув тарелку со стойки.

Тарелка грохнулась о плиточный пол и разлетелась на куски. Надишь спрыгнула со стула и убежала в ванную. Там она села на пол, прижавшись спиной к ванне, и сгорбилась, часто дыша в приступе бешенства.

Ясень зашел к ней через десять минут. К тому времени Надишь успела пожалеть о своей вспышке, да еще и осознала, что едва ли кого-то можно убедить в своей нормальности посредством разбивания посуды. Когда Ясень сел на пол рядом с ней и, мягко направив ладонью, положил ее голову себе на плечо, Надишь даже не стала противиться или пытаться убежать.

— Извини, — сказала она.

— Ничего страшного. У меня много посуды. Колоти сколько хочешь. Только, пожалуйста, не бросай ее мне в голову. На самом деле я очень хрупкий мужчина. Каких-то четыре-пять попаданий, и я могу ощутить недомогание.

Надишь рассмеялась и одновременно заморгала из-за выступивших слез. На ней было короткое ровеннское платье — синее, с узором из черных перышек, и Ясень погладил ее по голой коленке.

— Нади, ты очень устала. Хочешь, я дам тебе отпуск? Поживешь у меня. Просто расслабишься. Если ты отказываешься пропустить последнюю неделю с Лесем, то я готов даже поселить его здесь, если только он согласится.

— Я не хочу оставаться одна. Мне будет лучше с тобой на работе.

— Нади… — пальцы Ясеня коснулись ее щеки. — Ты уверена, что ничего не хочешь мне рассказать?

«Я изменила тебе, — подумала Надишь, пустым, измученным взглядом глядя в пространство. — А теперь молчу об этом. И это ничуть не лучше, чем ложь».

— Нет, — ответила она вслух.

Ее голова вдруг стала такая тяжелая — попробуй удержи. Надишь легла, опустившись щекой на бедро Ясеня, и поджала ноги к животу.

— Мне так плохо, — произнесла она бесцветно.

— Я вижу, — сказал Ясень, погладив ее по голове.

— Мне кажется, что я схожу с ума. Вот-вот сойду.

— В понедельник, третьего июня, мы закончим работу пораньше, — произнес Ясень тихим, размеренным голосом. — Я посажу тебя в машину и отвезу к врачу. Она назначит лечение. Только немного потерпеть, всего-то неделя осталась. И все будет хорошо.

Надишь закрыла глаза и поверила ему.

Вечером она переоделась в свое кшаанское платье, готовясь к отъезду в барак.

— Останься здесь, со мной, — попросил Ясень.

Надишь покачала головой, и тогда Ясень взял ее за руку.

— Останься.

Надишь пообещала встретиться с Ками утром в понедельник. Она не могла пропустить эту встречу. Вдруг что-то случилось за неделю, а Надишь не явится и не поможет? В мире, где все причиняло стресс и несло риски, Надишь не могла позволить себе расслабиться.

— Я иду к психиатру, как ты и хотел, — произнесла она ровным голосом. — А ты снижаешь давление.

И Ясень ее отпустил.

Доехав до барака, Надишь сразу забралась в постель и попыталась уснуть. Ей даже удалось погрузиться в поверхностную дрему, когда в дверь замолотили. Надишь мгновенно подскочила и села, прислушиваясь. Шум пульса в ушах заглушал внешние звуки. Вдруг это Джамал? В бараке было очень жарко. Из одежды на Надишь были только трусы. Она ощупью отыскала в темноте платье, накинула его на себя, а потом прокралась к двери и прижалась к ней ухом.

Снаружи доносились всхлипы. Женские.

— Ками? — узнала Надишь.

Она растворила дверь, и Камижа, прижимающаяся к ней с противоположной стороны, почти ввалилась внутрь. Надишь подхватила ее.

— Ками! Что ты здесь делаешь? В такое время! — Надишь отыскала выключатель, щелкнула по нему и поспешила запереть дверь.

Когда она развернулась к Ками, та уже села на край кровати, прижимая к лицу ладони.

— Что случилось? — спросила Надишь.

Ками замотала головой. Присев рядом с ней, Надишь мягко опустила ее руки и вздрогнула от увиденного. Нижняя губа Ками была разбита, под глазом налился синяк.

— Это Шариф? — спросила Надишь, хотя ответ был очевиден.

— Я его очень рассердила…

— Вижу. Что же ты сделала?

— Помнишь, он уезжал на заработки несколько недель назад?

У Надишь было много проблем, но расстройством памяти она не страдала. Все же она не стала на это указывать.

— Да, помню.

— Так вот те парни, с которыми он ездил… они сдружились. Теперь вечно где-то катаются на пикапе, — принялась нервно рассказывать Ками. — Он тратится на бензин, на все. На этой неделе денег совсем не осталось. Тут он мне заявляет: скоро уеду с друзьями на пару дней. А дома даже жрать нечего. Я и говорю: а не хочешь ли оставить своей беременной жене немного денег? В ответ он начал кричать, что вот его друзья все без жен и им куда веселее, что я обуза, что в итоге я ему даже не нравлюсь, что не хотел он так сразу никакого ребенка, и что мне нужны от него только деньги. И я вдруг так разозлилась! Как крикну ему в ответ: не только деньги, но и холодильник! Купи проклятый холодильник! И тогда он разбил мне губу… а потом развернулся и ушел гулять с друзьями. Мне стало так обидно, так обидно… — Ками громко всхлипнула. — Кажется, сердце разорвется, если я хоть кому-то не выговорюсь. Я и побежала к тебе…

— Ясно, — хмуро сказала Надишь. Она поднялась, взяла аптечку, лежащую на одной из коробок с книгами, достала антисептик и вату, а затем склонилась над Ками. — Дай я посмотрю.

Платье Ками было все залито розоватыми разводами — смесь крови и слез. Губа сильно опухла, но зубы, к счастью, остались на месте. Нижнее веко подбитого глаза казалось воспаленным. Синяк еще сохранял фиолетовый оттенок, но уже с примесью зеленого. Надишь ощущала сочувствие. Но еще больше — гнев.

— Прижми к ранке… — она подала Ками пропитанный антисептиком комок ваты. — Губу он тебе разбил сегодня. Синяк поставил раньше. А ведь ты говорила мне, что он тебя не бьет…

— Он меня и не бил.

— Хватит! — резко произнесла Надишь. — Я устала от этого вранья! Давай рассказывай!

— Он меня не бил, — повторила Ками, заливая щеки слезами и жалобно всхлипывая. Обычно плач Камижи заставлял Надишь смягчиться. Но сейчас охватившая ее ненависть была уж слишком остра. — Только щипал. И толкал. И иногда мог пнуть по щиколотке…

— И душил, — подсказала Надишь.

— И душил, — подтвердила Ками упавшим голосом.

После этого она начала истерически рыдать и продолжала минут пятнадцать. Надишь наклонилась и обняла ее — молча, но стискивая зубы, потому что слова рвались.

— Вот что… — сказала она, когда Ками достаточно притихла, чтобы расслышать ее. — Вернуться к нему ты не можешь. Он даже с животом тебя колошматит, а что дальше будет?

— Так ведь он меня только в этот раз побил… — сразу затянула Камижа. — А до этого не бил…

— Я слышала! — взорвалась Надишь. — Фингал под глазом ты сама себе поставила! Хватит выгораживать его, Ками! Подумай о себе, о ребенке!

— А что мне делать? — нахохлилась Камижа. — Я не могу вернуться к отцу. Он меня не возьмет, тем более с пузом. Сестры еще не вышли замуж. Если я уйду от мужа, я их опорочу, лишу шанса на замужество!

— Зная их характеры, они и так никогда не выйдут замуж. Останутся с твоим отцом до самой его смерти. Это будет ему худшее наказание, — буркнула Надишь. — Ты сама понимаешь, что должна делать. Посмотри на себя, Ками. У тебя взгляд как у затравленного звереныша. С тех пор, как ты вышла замуж за этого урода, у тебя не было ни единого счастливого дня. Беги от него! Завтра с утра ты поедешь со мной в больницу. Там я попытаюсь разузнать адрес убежища для женщин. Думаю, меня даже отпустят с работы, чтобы я сопроводила тебя.

— Нет, только не приют, — снова зарыдала Ками.

— Ками, да ведь я сама была воспитана в приюте! Ничего жуткого там со мной не происходило. Да, никто не будет с тобой сюсюкать — у них и времени-то на это нет. И все же тебе обеспечат кров, еду, основные удобства. Тебе будет там лучше, чем в доме Шарифа, поверь мне. И — что самое важное — тебе помогут с ребенком. Ты сможешь родить в нормальных условиях, под присмотром врачей!

— Врачей? — в ужасе повторила Ками. — Да я умру со стыда, если мне придется рожать в присутствии мужчины!

— Поверь мне: умирать от сепсиса куда неприятнее. А что, если ребенок просто застрянет намертво в ходе родов? У тебя же такое хрупкое телосложение. Что ты тогда будешь делать? Хоть представляешь, какая это боль? Повитуха тебе не поможет!

Ками издала громкий, придушенный всхлип.

— У меня мать, сестры! Я не могу их всех бросить!

— Мать и сестры палец о палец не ударили, чтобы защитить тебя от жестокого мужа! — отчеканила Надишь. — Они сами тебя бросили. Их уже нет. Поздно беречь семейные связи. Как ты не поймешь?

— Шариф — не всегда плохой, не всегда жестокий!

— Даже если мужчина бьет тебя время от времени — этого уже достаточно!

Вскочив на ноги, Ками отчаянно замотала головой.

— Жена обязана любить своего мужа. Даже если он не прав. И я пытаюсь!

— Мы только наших детей обязаны любить, потому что породили их на свет. А мужчин — не обязаны. Либо любим, либо нет!

— Ты не понимаешь… — Ками рухнула обратно на край кровати и обхватила голову руками.

— Что я не понимаю?

— Ты совсем одна, ты ни с кем не связана. Представить себе не можешь, как это больно — когда у тебя есть семья, и вдруг — нет… — губы Камижи искривились. — Так пусть у меня будет муж. Хотя бы муж.

Надишь взглянула на Ками, ощущая к ней острую жалость. Вот уже почти полгода Ками прожила в ее злополучном браке, но так и не испытала, как это: свободно разговаривать с мужчиной, высказывая свою точку зрения без опасения получить в нос; лежать рядом с мужчиной в постели, ощущая нежность и удовлетворение вместо омерзения и боли. Надишь хватило одного раза с Джамалом, и ее психика уже в руинах. Ками же претерпевала нечто подобное регулярно.

— Ками, Шариф — очень плохой муж, — произнесла она мягко. — С точки зрения закона — он вообще тебе не муж. Ты можешь бросить его в любой момент. Кроме того, оставаясь с Шарифом, запирая себя в этом кошмаре, ты лишаешь себя шанса встретить другого мужчину, хорошего, который привнесет в твою жизнь радость. Наверное, таких мало в Кшаане. И все же они есть. Ками, не лишай себя любви.

Ками посмотрела на нее вопросительно.

— Ты же говорила, что это вообще не важно. Ты собиралась жить одна до старости.

— Я передумала. Раньше я не знала, от чего отказываюсь. А теперь знаю.

— Это тот врач?

Вопрос застал Надишь врасплох.

— Какой врач?

— Тот, с рыжими волосами, в очках. Когда я была в больнице… я заметила, как ты на него смотришь.

— Это не так, — сказала Надишь.

Ками заглянула ей в глаза и в ужасе захлопала ресницами.

— Это правда! Ты влюбилась в ровеннца!

— Я не влюбилась в ровеннца, — поспешно возразила Надишь и сама же услышала, как фальшиво звучит ее интонация.

— Тогда твое положение еще хуже моего, — заявила Ками. Она вдруг перестала плакать, выпрямилась, обхватила себя руками и приобрела нахохленный, настороженный вид. — Он опозорит тебя. Воспользуется тобой. Но никогда не женится.

— А может, и женится, — запальчиво возразила Надишь. — Он уже предлагал.

— А Шариф обещал, что купит холодильник, — пожала плечами Ками. — Слова вообще ничего не значат. Ты бедная кшаанка. У него в больнице сто таких медсестер. С чего бы он вдруг женился на тебе?

— Он меня любит.

— Да кого вообще эти мужики любят? Для них женщины — что овцы. Одна сдохла, купи другую. Нет никакой любви. Где ты ее вообще видела?

— Нет, Ками, он правда меня любит. Я это чувствую.

Лицо Ками выразило откровенную жалость.

— Ну, хорошо. Он женится на тебе, — произнесла она с сомнением. — Где вы жить-то будете? Ведь ровеннцы всегда уезжают из Кшаана.

— Мы уедем в Ровенну.

— Эти бледные будут плохо к тебе относиться.

— Ко мне и здесь плохо относятся.

Расширенные глаза Ками ярко блестели.

— Надишь, мне так тебя жаль. Я никому-никому не расскажу.

Мощный пинок заставил дверь содрогнуться.

— А ну открывай, шлюшка больничная! — послышался сиплый голос Шарифа. — Пока я эту дверь не выломал!

— Он ведь выломает, — подскочила Ками.

И действительно — еще пара таких пинков, и дверь не выдержит. Понимая, что деваться некуда, Надишь повернула ключ в замке.

— Вот ты где, мерзавка! — заорал Шариф на Камижу. — Так и думал, что найду тебя здесь!

Ками что-то замямлила. Одной рукой Шариф схватил ее за косу, а второй отвесил ей оплеуху, отчего губа Ками снова закровила.

— Не смей ее трогать! — Надишь замолотила Шарифа по спине кулаками. — Отпусти ее!

Шариф развернулся, высокий и угрожающий. Среди черной бороды мелькнули в оскале желтоватые, покрытые черным налетом зубы. Ками он отпустил, но лишь для того, чтобы замахнуться на Надишь.

— Только посмей! — прошипела Надишь, отскочив от него. Дальше была стена, отступать некуда. — Ударишь меня, и я пойду в полицию к ровеннцам! Я не твоя зашуганная жена! Я им все расскажу, сниму с себя все до последнего, позволю сфотографировать каждый синячок, чтобы потом эти фото подшили тебе в дело!

Еще секунду грязный, поросший черной шерстью кулак нависал над ней, а затем опустился.

— Какой же потаскухой ты стала в своей больнице, — протянул Шариф удивленно.

Надишь упрямо подняла подбородок.

— Да, я общаюсь с ровеннцами. И я знаю их законы. Так вот, с точки зрения ровеннских законов бить кого-либо — непозволительно.

— Это моя жена! Я делаю с ней что хочу!

— А вот и неправда! Никакая она тебе не жена!

— Как нет? — оторопел Шариф. — Мы поженились.

— Покажи мне хоть одну печать, хоть один документ о регистрации вашего брака. Ничего у тебя нет, ничегошеньки! Так что сейчас она просто девушка, которую ты удерживаешь у себя в доме и издеваешься над ней!

— Она ничего не подтвердит! Она скажет им, что живет со мной добровольно! Так ведь? — Шариф злобно зыркнул на Ками.

Та покорно кивнула, бросила виноватый взгляд на Надишь и низко склонила голову.

— Она-то не скажет, — усмехнулась Надишь. — А вот я пойду и расскажу, что видела, как ты ее избиваешь — причем беременную. Они приедут, заберут ее, отправят на медицинский осмотр. Разденут и начнут считать. Как ты думаешь, сколько синяков наберется? Меньше десятка или больше?

— И что? — спросил Шариф, нервно облизав губы.

— А то, что за тобой приедут. И на этот раз ты будешь разбираться не со слабыми женщинами, а с мужчинами, Шариф. Мужчинами, для которых ты никто, дикая невежественная кшаанская дрянь. Бросят тебя за решетку — на неделю или месяц, тут уж не знаю. Но это только в случае, если ее травмы сочтут несущественными. А если от очередного твоего толчка она упадет, потеряет ребенка, погибнет сама? Тогда речь уже пойдет об убийстве. И уж будь уверен: я их уведомлю, кто виноват.

Шариф неосознанно сделал шаг назад и наткнулся на кровать.

— Ну, это только если ты будешь в состоянии говорить, — процедил он сквозь стиснутые зубы. — А ведь мало ли, что с тобой может случиться. С работы ты возвращаешься поздно… идешь в темноте… Вдруг кто по голове тюкнет?

— Шариф, не надо! — зарыдала Ками. Схватив Шарифа за руку, она льстиво посмотрела ему в глаза. — Я пойду с тобой. Я буду очень послушной. Не сердись на Надишь. Это я виновата, это я к ней пришла!

Ее никто не слушал. Две пары темных глаз, не отрываясь, смотрели одна на другую. Взгляд Шарифа был полон бессильной, истеричной ненависти. Взгляд Надишь выражал ледяную насмешку.

— Ты уже нападал на меня. И я сделала выводы. В больнице у меня много друзей. Что не удивительно, ведь я такая красивая, общительная девушка. Я назвала им твое имя, рассказала о твоих угрозах. Если что-то со мной случится, если я вдруг перестану являться на работу, они сообщат в полицию и обвинят тебя, Шариф.

— Станут они суетиться из-за кшаанской потаскухи!

— А ты проверь, — хладнокровно предложила Надишь.

Шариф всем видом выражал растерянность.

— Ками, ты все еще можешь остаться здесь, — Надишь обратила взгляд на Камижу, одновременно отслеживая Шарифа периферическим зрением.

— Нет, я пойду с ним! Вы только, пожалуйста, не ругайтесь! — обвив Шарифа руками, Ками уткнулась лицом ему в предплечье.

Шариф с ненавистью отпихнул ее — однако теперь аккуратно, чтобы она не потеряла равновесие.

— Ками, хорошо подумай, — попросила Надишь.

— Я подумала. Я решила.

Надишь обратила на Шарифа колючий, презрительный взгляд.

— Слушай меня. В любой момент я могу навестить ее, и ты не будешь этому препятствовать. А если вдруг начнешь — я предположу худшее и побегу в полицию. Хоть один кровоподтек на ней — и это тоже причина обратиться в полицию. Сдерживай свои низкие порывы, Шариф. Иначе сядешь. Понял?

Шариф злобно смотрел на нее, до скрежета стискивая зубы.

— Ты понял? — повторила Надишь громче.

Шариф угрюмо кивнул.

— И вот еще что… — Надишь потянулась к своей сумке, достала кошелек и выгребла из него все деньги. — Купи проклятый холодильник. Я проверю.

Шариф сгреб с ее ладони купюры и вышел из барака. За ним плелась всхлипывающая, отчаянно вцепившаяся в его руку Ками.

Заперев дверь, Надишь упала на постель. Ее подбородок задрожал, зубы начали стучать. Все время разговора с Шарифом она была в ужасе и предпринимала отчаянные усилия, чтобы это не показать. Сейчас ее выдержка закончилась. Шариф был жуткий, страшный — бесноватое зло. Сегодня Надишь наговорила ему всякое. Как бы это не привело к еще худшим последствиям… И Ками… высказавшись о Ясене, она озвучила те пугающие мысли, что Надишь постоянно заглушала в себе. Даже если он ее и любит, это хрупкое, ненадежное чувство. Один удар — и оно не выдержит.

Надишь чувствовала, как в ее разуме нарастает хаос. Ками снова ушла с Шарифом. Ту инъекцию кетамина не отменить, а плитки на полу такие яркие, что в глазах рябит… Она обхватила голову руками и застонала.

Утром, бледная и осунувшаяся после бессонной ночи, она ощущала усталую, мрачную решимость. В конце апреля Ками начала ощущать шевеления ребенка — обычно у первородящих это происходило на двадцатой неделе, следовательно, Надишь верно установила срок беременности. В сентябре Ками родит. После этого Надишь снимает с себя ответственность, будет разве что навещать Ками изредка. Ками отказывается покидать этого мужчину, настаивает на том, чтобы жить с ним и дальше. Пусть поступает как знает. Что касается Ясеня, то, хотя секрет будет мучить и жечь, Надишь ничего ему не расскажет. Она не решится рискнуть этими отношениями. Это самое ценное, что у нее есть.