Отпусти меня

Глава 23

В среду на пятиминутке Надишь продолжала ощущать колкие взгляды. Что ж, теперь она хотя бы могла внушить себе, что люди пялятся на пластырь у нее на лбу. Докторишка же за ночь подсобрался, сконструировал себе прежнюю невозмутимую физиономию и даже не смотрел в ее сторону. Надишь слишком хорошо знала Ясеня, чтобы предположить, что он смирился с завершением их отношений. Наверняка провел весь вечер, обдумывая дальнейшую стратегию, причем вариант «просто отпустить» даже не рассматривался. Его упорство создавало ей массу трудностей. Его преданность… ранила, и в то же время Надишь ощущала искорку довольства, которую ей не удавалось погасить.

— Прими таблетки, — приказал Ясень сразу, как они оказались наедине в хирургическом кабинете.

Не споря, Надишь взяла таблетки с его ладони. Эта ладонь столько раз поглаживала ее по спине перед сном… За месяц совместной жизни с Ясенем Надишь настолько к нему привыкла, что отвыкание шло мучительно. По ночам она ощущала такое одиночество, словно ее выбросило в космос.

— Готово, — сказала она, запив таблетки водой из протянутого Ясенем стакана.

— А вечерние? Ты их приняла?

— Приняла.

— Прекрасно, — Ясень бросил взгляд на часы. — У тебя есть целых двадцать минут, чтобы сходить позавтракать.

— Ясень, я тебя бросила, — напомнила Надишь. Не то чтобы ей доставляло удовольствие повторять это раз за разом, но она просто не знала, что еще ей с ним делать.

— И? — осведомился Ясень.

— Что за навязчивая забота?

— Почему бы и нет? Если бы у моей предыдущей бывшей девушки возникли неприятности, ей бы я тоже помог.

— С чего бы?

— Потому что когда-то она была для меня очень важна. Даже если жизненные обстоятельства изменились, сильная привязанность едва ли способна смениться тотальным равнодушием. Тебе так не кажется?

Надишь и Джамал тоже когда-то были близки. Практика показала, что это ничего не значит. Ни у одного из них не осталось и капли сострадания друг к другу. Однако же Надишь оставила возражения при себе и побрела завтракать — не потому, что испытывала голод, а потому, что ей не хотелось провоцировать Ясеня, каждый день демонстрируя ему торчащие кости.

По возвращении она застала в кабинете Сануру. Темные глаза Сануры источали спокойствие, блестящие гладкие волосы лежали так аккуратно — волосок к волоску. В ее присутствии Надишь ощутила себя потрепанной и мутной. Тем не менее она встала рядом и покорно выслушала сообщение Ясеня.

Начиная с этого дня Надишь и Санура работали по новому расписанию. До часу дня Надишь вела прием с Ясенем, затем Санура приходила из стационара ей на смену. В половине второго Надишь должна была явиться в стационар и отработать там до семи вечера. Это означало, что теперь она освобождалась раньше и получала гарантированное время для обеда и ужина — Ясень действительно перевел ее на щадящий режим. Надишь поняла, что любые попытки снова заикнуться об уходе из хирургического отделения бесполезны. Придется взять что дают. Впрочем, учитывая загруженность на приеме, у Ясеня не будет возможности донимать ее вопросами. Им и раньше разве что удавалось перекинуться парой фраз во время заполнения протоколов. Но теперь Ясень заполняет протоколы с Санурой…

Стараясь не смотреть на Ясеня, Надишь доработала до часа дня и, дождавшись Сануру, спустилась в подвал пообедать. Жуя и не замечая вкуса, она не переставала думать о вечерней встрече с Джамалом. Он ясно дал понять, на каких условиях примет ее возвращение, и Надишь понимала, что отвертеться не получится. Вчера она начала принимать противозачаточные таблетки из запаса, которым снабдил ее Ясень, но потребуется время, чтобы они подействовали. Надишь решила, что вечером заглянет в аптеку за презервативами. Хуже секса с Джамалом только забеременеть от Джамала. А хуже, чем забеременеть от Джамала… Надишь даже не знала, что. Смерть определенно несла в себе некоторое облегчение, а потому совсем плохой считаться не могла.

Кое-как разделавшись с ненавистным обедом, Надишь поднялась в стационар и подошла к Кафре, старшей медсестре. В стационаре Надишь подчинялась ей, что в целом избавляло ее от общения с Ясенем. Ей предстояло осуществлять уход за двадцатью пятью пациентами, выполняя врачебные предписания. Это было хлопотно, но несложно.

В стационаре она встретила Шанти и обрадовалась, осознав, что теперь они будут работать вместе. Хотя они только здоровались, пролетая мимо друг друга в больнице, а все же Надишь ощущала, что в тот день в аэропорту между ними установилась некая связь. За три месяца в стационаре Шанти набрал немного веса и даже как будто бы стал выше ростом. Впрочем, его глаза были все так же печальны — одинокая лань, взирающая на луну из дебрей мрачного леса. Вероятно, Ясеню стоило больших усилий не называть его «Грустным».

— Что со лбом? — спросил Шанти. В руках он держал пакет с марлевыми шариками и стеклянный флакон со спиртом.

— Да так, приложилась в темноте сослепу.

— Точно сама? — подозрительно уточнил Шанти.

— Точно, — вздохнула Надишь. — Зуб даю.

— О тебе все говорят, — уведомил Шанти. — Особенно эта дурная старается из аптечного пункта.

— Нанежа? — угадала Надишь. Ее взгляд, подчеркнуто равнодушный, скользнул по флакону.

— Она самая. А я молчу. Ты не подумай.

— Я знаю.

Не обнаружив Джамала поблизости от остановки, Надишь прониклась надеждой, что получила отсрочку от казни, однако Джамал поджидал ее на выходе из автобуса.

— Почему ты встречаешь меня здесь?

— У меня не было времени, чтобы доехать до больницы. К тому же после того, как… ну, сама знаешь… мне бы не хотелось появляться в том районе.

— Конечно, — кивнула Надишь. Ей вспомнились кровавые пятна, стремительно расползающиеся по белому халату Леся. — Я понимаю.

Не переставая жевать, Джамал провел по ее руке снизу вверх.

— Я бы хотел провести время наедине. Пойдем к тебе.

— Я с радостью, — улыбнулась Надишь. Мышцы лица так отчаянно сопротивлялись, не желая принимать требуемое положение, что она ощутила боль. Соседи не проглядят очередной его визит и укрепятся во мнении о ее распущенности. Надишь это понимала, как и Джамал, но им обоим было плевать — по разным причинам.

По пути к баракам они говорили о чем-то незначительном. Поглядывая на Джамала в свете редких фонарей, Надишь все больше убеждалась: он изменился. Он похудел — стал если не тощим, то заметно менее массивным. Свойственная его движениям плавность исчезла, он казался разболтанным, как будто скреплявшие его винты и гайки расшатались. И даже его манера говорить изменилась, стала какая-то неровная, что ли… Иногда Джамал вдруг разражался неуместным, визгливым смехом. И эта его жвачка… почему он все время жует? Впрочем, Надишь не заботили перемены Джамала. Она собиралась отправить его глубоко под землю. Что бы с ним ни случилось, червям все равно.

— У меня кое-что есть, — сказала Надишь сразу, как они заперлись в комнате. Вытащив из сумки квадратный пакетик, она продемонстрировала его Джамалу.

— Что это?

Надишь объяснила.

— Звучит неудобно. Я не собираюсь это использовать, — нахмурился Джамал.

Надишь этого ожидала. Упирая на страх беременности, она его не уговорит, ведь ее проблемы — это ее проблемы, но никак не Джамала. Поэтому она решила попробовать по-другому.

— Я спала с ровеннцем. Ты не представляешь, какой он распутный. Сколько у него было женщин, в том числе ровеннки, такие же развращенные, как он сам. Я могла от него заразиться. Ну, ты знаешь… эти неприличные болезни… в самых чувствительных местах.

— А что, у тебя есть признаки? — насторожился Джамал.

У Надишь возник большой соблазн сказать ему, что она вся гноится и чешется, но тогда Джамал мог бы сбежать от нее и уже никогда не вернуться, доживая свой век счастливо и без пули в затылке.

— Нет, хотя у женщин эти болезни могут какое-то время таиться, никак себя не проявляя. Я прошла обследование. Однако окончательный результат будет только через шесть недель…

Она врала как сивый мерин. Мысль, что омерзительный член Джамала снова окажется внутри нее, вызывала омерзение на грани рвоты, и презерватив казался пусть тонкой, но все же преградой. К тому же Надишь надеялась, что Джамал поостережется иметь с ней дело прямо сейчас, предпочтя дождаться анализов. Однако он был слишком разгорячен, чтобы отказаться.

— Ладно, попробуем с этой штукой. Сама мне ее натягивай.

Надишь подумала о флаконе с остатками спирта, который она стащила сегодня в больнице и припрятала в сумке. Она могла бы развести спирт водой из-под крана и быстро выпить. Даже если Джамал решит, что от нее подозрительно пахнет, какая разница? Он сам источал этот странный травяной запах…

— Я отойду в душ.

— Глупости это все. Я ведь тоже весь пыльный и потный. Давай прямо сейчас.

— Я выключу свет.

— Оставь, — потребовал Джамал, раздеваясь. — Я хочу тебя видеть.

Даже больше, чем показывать себя, Надишь не хотелось видеть его, но ее мнение едва ли учитывалось. Джамал разделся полностью и потребовал от нее того же. Невероятно, но, стоило ему расстаться с одеждой, как он принял застенчивый вид. Когда он угрожал, лгал, таскал ее за волосы и резал Леся ножом, он не стеснялся, а сейчас вдруг потупил глазки, и Надишь захлестнуло омерзение, перемешанное с бешенством.

Она легла и обратила взгляд в серый обшарпанный потолок. «Просто пережди это. Считай до ста и обратно. Это будет как неприятная медицинская процедура, — попыталась она успокоить себя, но тут же сорвалась: — Нет, не будет. Это будет как удар ножом, как удушение, как попытка убийства!»

Надишь ощутила на себе вес Джамала — резко и тяжело. Его губы смяли ее губы, щетина царапнула подбородок, рука сжала левую грудь, тиская в пальцах. Ясень никогда не прикоснулся бы к ней так грубо и неуклюже… Надишь инстинктивно напряглась, не позволяя Джамалу раздвинуть ей ноги, но затем подчинилась. Сейчас она не могла представить, что когда-то сама позволяла ему до себя дотрагиваться и не испытывала при этом явного отвращения. Впрочем, это было много преступлений назад.

В представлении Джамала весь акт сводился к тому, чтобы воткнуться в несчастное сухое влагалище и совершать возвратно-поступательные движения. Учитывая размеры его причиндала, секс с ним становился проверкой на прочность во всех смыслах. Едва ли Джамал вообще был осведомлен, что женщины способны испытывать возбуждение, а на предложение отыскать клитор, вероятно, начал бы озираться по комнате. Впрочем, его ограниченность была для Надишь спасением, избавляя от необходимости проделывать с ним то, что она с таким энтузиазмом делала с Ясенем. «Кретин. Сволочь, — думала она, ощущая на себе удары Джамала. — Отброс. Ничтожество. Убийца».

Джамала хватило ненадолго. Ясень, несмотря на его аристократичный вид и изящное телосложение, был куда более вынослив в этом плане. Хотя недостатки Джамала фактически являлись для Надишь достоинствами, мысленно она не прекращала ехидно сравнивать его с Ясенем — всегда не в пользу Джамала.

— Ты стала тощая как щепка. И грудь у тебя меньше, — пробормотал Джамал, одеваясь.

«Меньше, чем у кого?» — подумала Надишь, но вслух ничего не сказала. Ее не интересовало, чью еще грудь видел Джамал. Ей хотелось смыть с себя его взгляды так же, как прикосновения.

Как только Джамал скрылся, Надишь вышла из барака и метнулась в душевую. Что ж, в этот раз она хотя бы не кровоточила — по крайней мере, физически. Надишь не ощущала к себе сострадания. Плохие люди должны страдать, а она — плохой человек. Получи что заслужила.

Вернувшись, она упала на кровать и ощутила исходящий от простыни слабый запах пота Джамала. Это было мерзко, но на ежедневную стирку у нее не было ни сил, ни времени. К тому же это привлечет внимание соседей, и без того избыточное.

Длинный рабочий день и избыток неприятных эмоций истощили ее. Надишь хотелось уснуть, но сон не шел. Тогда она поднялась, вытащила из сумки пузырек с плещущимся на донышке спиртом и добрела до дворика, где развела спирт водой из-под крана. Вернувшись, она сделала несколько крупных глотков и снова легла. Спирт грел желудок, отвлекая от ощущения сосущей пустоты в грудной клетке. Вскоре Надишь уснула.

С утра Надишь надела свое второе, бежево-голубое платье и побрела к Ками. Они не виделись с конца мая, и в пути Надишь попыталась не думать, что могло произойти за это время. Не стоит переживать о плохих вещах, которые теоретически могли случиться. Достаточно тех, что фактически произошли.

Когда она стукнула в дверь, ей открыл всклоченный, сонный Шариф. При виде Надишь его аж перекосило — и отнюдь не от радости. Тем не менее, он отступил в дом и позвал:

— Камижа! Там эта твоя объявилась…

— Надишь! — взвизгнула Ками и, бросившись подруге на шею, немедленно начала рыдать. — Где же ты была? Я так беспокоилась!

Надишь, ощущая своим впалым животом изрядно подросший живот Ками, похлопала ее по спине.

— Работала… потом приболела… так, мелочи.

Ками наконец-то разжала объятия и отступила на шаг. Рассматривая Надишь, она начала хмуриться.

— Ты очень похудела. А со лбом что?

— У меня были боли в желудке, — солгала Надишь. — Совсем не могла есть. Но теперь все нормализовалось. Вскоре восстановлю прежний вид. Со лбом тоже ничего страшного. Качнуло в автобусе, приложилась о поручень.

Из глаз Ками снова хлынули крупные, размером с фасолины, слезы.

— Я так по тебе скучала, так скучала! Вот даже плачу от счастья, что ты вернулась!

В отличие от истощенной, угрюмой Надишь, Ками выглядела удивительно хорошо. Ее щеки округлились, в глазах появился блеск, да и платье на ней, пусть потрепанное и явно с чужого плеча (в эту хламиду и три беременные Камижи бы влезли), было чистым и опрятным.

— А ты расцвела, — похвалила Надишь. — Такая красивая стала.

Ками бросила вороватый взгляд на Шарифа.

— Мы пойдем погуляем.

— Надо тебе? — запротестовал Шариф. Горбясь на краю кровати, он сверлил женщин недовольным взглядом сквозь падающие на лицо спутанные черные патлы.

— Рань жуткая, — возразила Ками. — Едва начало светать. Нас не увидят.

Взяв Надишь за руку, она отвела ее подальше от домов, к дороге. Здесь было тихо, разве что изредка проносились машины. Над асфальтом вилась прозрачная пыль. Только там Ками снова заговорила.

— Ты его до того запугала, что он с тех пор и щелбан мне дать боится!

— Правда? — поразилась Надишь.

Шариф, жуткий, дикий Шариф оказался всего лишь трусом, чья разнузданная агрессия объяснялась тем, что он нападал на слабых женщин и не ожидал от них ответа. Однако перспектива загреметь в лапы полиции повергла его в трепет.

— Ты лучшая подруга, какая только может быть! — Ками снова бросилась ее обнимать. — Самая-самая лучшая!

Надишь не считала себя лучшей. Более того, вспоминая Леся, она проникалась убежденностью, что таких подруг, как она, лучше не иметь вовсе.

— Не представляешь, какой чудесной стала моя жизнь! — принялась рассказывать Ками. — Он теперь злится, злится, но терпит. А потом махнет рукой на все и уматывает к приятелям! А я и рада! Я без него — сама себе хозяйка! Даже это желание лечь и не вставать пропало…

— Я просто счастлива это слышать, Ками, — тепло сказала Надишь. После беспросветного мрака прошлого вечера перед ней наконец-то замерцала светлая искорка.

— А еще, знаешь… — голос Ками вдруг зазвучал глухо, ее дыхание участилось. Она посмотрела по сторонам, никого не увидела и продолжила: — Я ведь раньше только и думала: вот сейчас мне от него за это прилетит, а потом за то. Даже когда он уезжал, я ходила и представляла, как он мне ввалит по возвращении. Но как только он прекратил… у меня в голове место для всяких других мыслей появилось. Вроде того, как несправедливо он со мной поступал — пинал меня все время, как мусор под ногами. А я не мусор, я человек, я его жена. Я заслуживаю немного уважения!

Вероятно, взгляд у Надишь сделался совсем оторопелый, потому что Ками потупилась и пробормотала:

— Смешно это слышать, наверное. Если бы ты это сказала… ты образованная, ты в больнице работаешь, тебя ровеннцы воспитали. Но такая неграмотная кшаанка, как я?..

Надишь взяла Ками за руку.

— Ками, люди имеют право на хорошее отношение. Вне зависимости от пола, расы и чего-то еще. И никто не имеет права третировать другого человека и поднимать на него руку. В твоей ситуации с Шарифом все ясно — ты хорошая, это он плохой. Если ты злишься на него — так только потому, что Шариф этого заслуживает. Вот если у тебя родится девочка… ведь ты бы не хотела ей такого мужа, верно? И не считала бы синяки, что он ей ставит, заслуженными.

Ками печально кивнула, и пушистые кудряшки на ее лбу качнулись в такт.

— Я боюсь, — призналась она.

— Родов? — у Ками было столько причин для испуга, начиная с мерзкой хари ее паскудного мужа, что Надишь решила уточнить.

— Я все чаще вспоминаю твои слова… что мне лучше рожать в больнице, что там будут доктора, которые помогут мне, если что-то пойдет не так.

— Так и есть. Просто согласись, Ками. В перинатальном центре всегда есть места. Может быть, они даже согласятся госпитализировать тебя заранее, чтобы ты могла спокойно дождаться родов в палате. С тобой будут хорошо обращаться, поверь. Врачи — они не злые, даже если ровеннские.

Ками печально покачала головой.

— Шариф меня не отпустит, ты же знаешь. А если я поеду туда самовольно, он не возьмет меня обратно.

— Да и черт бы с ним, — сердито бросила Надишь. — Этот урод не стоит того, чтобы рисковать из-за него жизнью!

— И куда мне потом? В приют? Не хочу я к этим ровеннцам, — заныла Ками. — Я ведь даже не понимаю, что они говорят.

— Выучишь. Это кшаанский сложный, они его осилить не могут. А их язык — простой.

— Я не такая умная, как ты… у меня не получится, — помотала головой Ками. — А как у тебя с твоим ровеннцем?

— Мы расстались, — глухо ответила Надишь.

— Почему? — ахнула Ками.

— Все было слишком сложно. Нам пришлось.

В темных, влажных глазах Ками задрожали розоватые искорки от поднимающегося солнца.

— Мне так тебя жаль… Я хоть и знала, что ничего не получится, но надеялась, что все-таки получится… Мечтала, как ты будешь жить с ним, в красивой большой квартире с горячей водой и настоящей ванной… он был бы с тобой добрым и никогда бы тебя не бранил…

— Мне тоже жаль, — сказала Надишь. Она ощущала в груди дыру таких размеров, что мяч пролетел бы свободно.

Ками обняла ее, на этот раз заплакав уже из сочувствия — у нее было сто видов плача на все случаи жизни. Надишь вдруг осознала, что все это время не ценила Ками по достоинству. Она считала Ками глупенькой и слабохарактерной, но не замечала, что Ками также добра, умеет прощать и способна искренне сопереживать другому. В злобном, всегда готовом осудить и заклеймить мире, который их окружал, эти качества были редки как бриллианты в придорожной канаве.

Ками проводила Надишь до остановки — теперь, несмотря на потяжелевший живот, ей хватало сил даже на протяженные прогулки. У остановки девушки крепко обнялись и неохотно расстались. Автобус повез Надишь в больницу, к Ясеню, которого она непростительно предала накануне.

— Твои таблетки, — сказал Ясень.

Вместо того чтобы просто отдать ей таблетки, он одной рукой мягко придержал ее запястье, а второй положил их ей на ладонь. Это напомнило Надишь те его давние ухищрения, еще до начала их сексуальных отношений, когда он пользовался любым поводом, чтобы к ней прикоснуться, а она шарахалась от него, напуганная до дрожи в коленках. Как вообще она могла бояться Ясеня? Ей стоило сразу уступить ему, уехать с ним вечером, позволить ему трогать ее как угодно, пока у них еще была такая возможность.

Не произнеся ни слова, она положила пилюли в рот и запила их водой.

— Все в порядке? — спросил Ясень, заглянув ей в глаза так, словно пытался прочесть ее мысли.

Надишь увидела над собой раскачивающийся силуэт Джамала.

— В полном, — ответила она.

Во время приема, на автомате выполняя привычные действия, Надишь представляла, как вливает в себя спирт. Много-много спирта, пока не превратится в тело, более не способное что-либо чувствовать.

Наконец-то дождавшись прихода Сануры, она испытала колоссальное облегчение.

К пятнице Надишь окончательно осознала: остальные медсестры объявили ей бойкот. Они вступали с ней во взаимодействие по рабочим вопросам, пусть и обходясь минимумом слов, но все остальное время Надишь сопровождало звенящее, до эха, молчание.

— А ты почему меня не презираешь? — спросила Надишь у Шанти, выгадав момент, когда они оказались наедине в процедурной.

— Сегодня они терзают тебя со мной, завтра с кем-то другим примутся за меня. Не нравятся мне такие игры. Так что нет, я пас.

— К тебе-то они из-за чего могут прицепиться?

— Да уж найдут из-за чего, — уклончиво ответил Шанти.

Надишь бросила на него внимательный взгляд. Несмотря на весь его невозмутимый вид, ей всегда казалось, что у Шанти есть какая-то тайна. Он вроде и общался с остальными медбратьями и в то же время держался особняком.

— Мы отщепенцы, — сказала она. — Мы не укладываемся в их нормы.

— Нет, не укладываемся. Нужно иметь очень специфические очертания, чтобы безболезненно вместиться в кшаанскую социальную форму. Быть изогнутым под идеально правильным углом.

— А если ты не такой?

— Тогда втискивайся и страдай. Ну или плюнь на все окончательно и стань изгоем.

— Шанти, если бы ты мог поступать как хочется, что бы ты сделал?

— Я бы стал хирургом и жил с тем, кто нравится.

К сожалению, в Кшаане и то, и то являлось невозможным.

Пока остальные медсестры упорно не замечали Надишь, она сама старалась стать как можно более неприметной для периодически мелькающего в стационаре Ясеня. Приближались выходные; следовательно, Ясень утроит усилия. После четырех часов пополудни, когда Ясень обычно отправлялся в операционную, она перевела дух, но тут докторишка внезапно атаковал ее возле шкафа с перевязочными материалами.

— Завтра суббота. Ты могла бы провести ее у меня, — сказал он и погладил Надишь по голове. — Если уж ты так настроена меня игнорировать — пожалуйста. Займи свободную комнату, сиди там весь день одна, как злой паук. Я тебя не побеспокою.

— Я тебя бросила, — еще раз уведомила Надишь. Она чувствовала, что ее слова неубедительны. Возможно, ей стоит написать их на транспаранте. Повесить у входа в больницу. Чтобы, если Ясень вдруг не прочитает, ему кто-нибудь другой объяснил.

— Да, но мы остались друзьями. Почему бы мне не предложить тебе провести выходные в более комфортной обстановке? Тем более что у меня много лишнего места.

Надишь видела его насквозь. Если Ясень и принял ее уход относительно кротко, то лишь потому, что на самом деле не принял его вовсе. Зная, что настойчивость лишь вызовет протест, он сменил тактику и решил взять ее мягкостью. И это прекрасно работало. Почему бы не поехать к нему на выходные? Почему бы не приготовить с ним ужин? Почему бы не обнять его, ведь они все еще друзья, а люди иногда обнимают друзей? Почему бы не заняться с ним дружеским сексом? Почему бы не переехать к нему и не проводить с ним ночи, освещенные быстро догорающим счастьем? И так до тех пор, пока Ясеня не остановят где-нибудь на пустынной дороге и не убьют. Ну или пока за Надишь не придет полиция и таки вытащит ее из его постели — скорее всего, волоком, колошматя дубинками по рукам, чтобы она не цеплялась за столбики кровати.

В дверь вошел Шанти, заставив Надишь вздрогнуть. Разговор закончился ничем.

— Вы бы поосторожнее, — сказал Шанти, проводив Ясеня взглядом. — Я-то ладно, но если кто-то другой увидит…

Затем он развернулся, заглянул в глаза Надишь и поспешил забрать из ее рук перевязочные материалы.

— Кому сменить повязку? — спросил он. — Я сам все сделаю. Иди воды попей, что ли.

Вечером, когда Надишь уже легла и пыталась уснуть, заявился Джамал. Услышав сквозь дверь его голос, она встала, включила свет, набросила на себя платье и открыла. Джамал был перевозбужден и скалился улыбкой.

— Смотри, что у меня есть… — похвастался он как ребенок и покрутил перед ней запястьем. Там, где он когда-то носил подаренный Надишь браслет, теперь поблескивали золотистые часы с массивным циферблатом.

— Ух ты! — притворно восхитилась Надишь. Взяв Джамала за руку, она внимательно рассмотрела часы. Название марки было начертано на циферблате знакомыми угловатыми буквами — она уже видела такие на баночке с консилером, который дала ей Аиша. — Роанские? Наверное, жутко дорогая вещь.

— Друг подарил. Привез из Роаны. Там это не так уж дорого.

— Крутые у тебя друзья, — присвистнула Надишь.

Она надеялась, что Джамал разовьет тему. Ей хотелось больше знать о его друзьях, особенно тех, чьей изворотливости и связей хватило, чтобы добраться аж до Роаны. Однако Джамал спохватился.

— Ладно, хватит болтовни. Я не разговаривать с тобой пришел.

Подхватив ее платье за подол, Джамал стянул его одним резким движением, прижал Надишь к себе и вцепился в ее губы требовательным поцелуем. Надишь ощутила уже привычный горький вкус. Очень отчетливый — Джамал выплюнул свою жвачку непосредственно перед тем, как войти в барак…

Джамал подтолкнул ее к кровати, и Надишь охватил протест, грозящий перейти в вопль.

— Одну секунду… — с трудом высвободившись из хватки Джамала, она метнулась к сумке и достала маленькую бутылочку из коричневого стекла.

— Что это? — подозрительно нахмурился Джамал.

— Да так… просто спирт, — Надишь невинно улыбнулась. — Помогает взбодриться.

Джамал выхватил у нее флакон, поднес к носу и поморщился.

— Ну и дрянь. Я бы такое пить не стал.

А Надишь стала. Она отпила один глоток, другой, третий и еще несколько и ощутила тепло, растекающееся от носа. Джамал посмотрел на нее и счел результат забавным.

Спирт, даже в незначительном количестве, оказывал на Надишь быстрый, почти мгновенный эффект, и сейчас снова прекрасно сработал. Он снизил мышечное напряжение, уменьшив болезненные ощущения, и сделал ее сознание мутным и апатичным. Отвращение никуда не пропало. Оно просто стало менее острым.

Закончив, Джамал сразу поднялся и начал одеваться.

— Завтра не жди. Дела.

«Дела?» — услышала Надишь у себя в голове собственный холодный, язвительный голос. Наверняка какое-нибудь террористическое дерьмо. Прячет оружие в пустыне. Убивает незнакомых людей ни за что. Чем еще эти дегенераты занимаются?

Выждав несколько минут, чтобы Джамал отдалился достаточно, Надишь приоткрыла дверь и в желтом электрическом свете, льющемся из комнаты, принялась осматривать иссохшую, растрескавшуюся землю. Взгляд зацепился за комочек жеваной блекло-зеленой травы. Надишь подняла его и повращала в пальцах, улавливая резкий знакомый запах. Джамал не пил спирт. У него была своя отрава.

В субботу Надишь почти не выходила из комнаты. Она попыталась поесть, но кусок застревал в горле. Попыталась почитать, но чтение казалось бессмысленным. Зачем ей эти знания, ведь они не пригодятся ей в будущем? Тогда она достала флакон с остатками разведенного спирта и решила допить все в один глоток — и это у нее прекрасно получилось.

Надишь извлекла из сумки второй флакон. Красть спирт в стационаре было невероятно легко: просто схвати пару флаконов, пока никто не видит, да и распихай по карманам. Надишь перевернула флакон над стаканом, вылила все до последней капли, а затем до краев наполнила стакан водой из кувшина. С каждым глотком ее тяжелое, наполненное скорбью сердце становилось легче, пока полностью не опустело.

Надишь легла на кровать и закрыла глаза. Ее голову наполнили яркие образы. Реальность перестала иметь значение. В ее воображении Надишь могла находиться с кем угодно, где угодно. Держа Ясеня за руку, она шла с ним среди деревьев. Деревья были высокие, словно дома. Она услышала голоса за дверью и, как ей показалось, разобрала свое имя — соседи обсуждали распутницу. Но Надишь было наплевать. Она унеслась далеко.

В воскресенье к ней приехал Джамал и занялся с ней сексом. У Надишь так раскалывалась голова, что она едва обращала на него внимание, лежа на кровати вниз лицом. Однако к понедельнику она пришла в норму.

— Ты принимала таблетки в выходные? — спросил Ясень.

— Конечно, — ответила Надишь, впервые о них вспомнив.

Ясень заглянул ей в глаза. Его радужки были такого нежного светло-зеленого оттенка. Он казался Надишь просто прекрасным. Ни один мужчина во вселенной не был красивее.

— Ты в порядке?

— Конечно.

В день, который разделил июль на две равные половины, Надишь отправилась в участок навестить полицейского. По пути она испытывала жгучую паранойю: у нее было двое мужчин, и любой из них мог организовать за ней слежку. Каждый человек на улице представлял опасность. Лишь скрывшись за дверью участка, Надишь ощутила некоторое облегчение. Полицейский опять был один, сидел за столом, заваленным бумагами. При виде Надишь он поднял голову и усмехнулся. Сквозь облако сизого дыма его черты казались размытыми.

— О, ты все еще жива.

— А не должна была? — Надишь небрежно плюхнулась на стул и откинулась на спинку. Ее желудок снова грел медицинский спирт, выпитый в туалетной кабинке в больнице; в желтых пальцах полицейского опять тряслась сигарета. Вот до чего Кшаан их довел.

— Зависит от того, как складываются твои отношения с Джамалом. Что-то удалось узнать?

— Абсолютно ничего. Он едва говорит со мной. Я просто терплю эту скотину зазря.

— Ну, ничего. Прошло всего-то две недели.

— Для меня время идет по-другому.

— Мне притвориться, что я сочувствую?

— Что вы, не напрягайтесь.

Хмыкнув, полицейский потянулся за очередной сигаретой.

— Джамал что-то употребляет, — сказала Надишь. — Какие-то листья…

— Это наркотик. Мавт.

— Никогда о нем не слышала.

— Мавт произрастает высоко в горах. Добывать его сложно, да и количество ограничено, поэтому местным он обычно не достается, разве что тем, кто его собирает и продает. Большая часть уходит в Роану — меняется на оружие и прочую контрабанду. У роанцев налажена связь с кшаанской бандитней.

Надишь вспомнила роанские часы на запястье Джамала.

— И много здесь, в Кшаане, роанцев?

— Стараемся, чтобы было меньше. Но они лезут во все щели, как тараканы.

— Погодите… роанцы помогают поставлять наркоту в Роану? И продают… роанцам?

— Чему ты удивляешься? Паскудная нация. Если на чем-то можно сделать деньги, пусть на жизни и здоровье собственных сограждан, они своего не упустят.

Надишь не считала какую-либо нацию паскудной. Даже в Кшаане, при всей его проблематичности, было немало хороших людей, в том числе мужчин.

— Ясно… — пробормотала она, не вступая в дискуссию по национальным вопросам. — Джамал очень изменился. Отощал…

— Если он жует эту дрянь постоянно и начал терять вес, значит, уже сформировалась жесткая зависимость.

— И чем она чревата?

— Нарушения работы сердца, внутренние кровотечения, опухоли…

— Джамал до всего этого не доживет, — заверила Надишь.

— Будем надеяться. Но ты с ним поосторожнее. Он и без мавта был тот еще психопат. А теперь окончательно съедет.

— Я попытаюсь.

— Ты за этим пришла? Сказать, что ничего не выяснила? Спросить, что он жует?

— Нет. На самом деле я хотела узнать, что конкретно мне следует делать и на что обращать внимание.

— Решила взяться за него всерьез?

— Я с самого начала намеревалась взяться за него всерьез, — возразила Надишь. — Что вам удалось собрать на Джамала к данному моменту?

— Я не веду его дело.

— Подозреваю, что сейчас все в полиции в той или иной степени заняты тем, что копают под Джамала и его компанию. Поэтому какая-то осведомленность у вас есть.

— Джамал там не главная рыба, поверь мне, — не стал отрицать полицейский. — И как раз-таки на него мы мало что накопали…

— Даже если так, все равно рассказывайте.

— Ну, его отпечатки пальцев уже в системе — ведь Джамал сидел.

— За участие в убийстве полицейского-стажера.

— Ты знаешь?

— Мой друг-ровеннец разузнал о прошлом Джамала по своим каналам.

— А, друг… конечно, — ухмыльнулся полицейский. — Однако отпечатки пальцев сами по себе бесполезны, пока не отыщутся на месте преступления. А Джамал действует осторожно и следов не оставляет. У нас есть основания подозревать, что он участвовал в нападении на отделение банка, но опять-таки, одни догадки, никаких улик. Все присутствующие в отделении сотрудники и инкассаторы были убиты, кроме одной девушки — ее ранили, но она выжила. Преступники носили маски, так что от ее показаний толку нет.

— Эту девушку зовут Захра, — произнесла Надишь полуутвердительно.

— Ты ее знаешь?

— Мы ее оперировали с моим…

— Другом?

— Врачом. Пуля застряла в ее легком.

— Жертвы были убиты из нескольких типов оружия — потому что нападающих было несколько. На месте преступления мы нашли единственную гильзу — она закатилась под стол. Остальные преступники подобрали и унесли с собой. Гильзу удалось сопоставить с пулей, извлеченной из раненой девушки. Аналогичной пулей был убит еще один банковский служащий. Другие пули, найденные на месте преступления, этой гильзе не соответствуют. К Джамалу приходили с обыском, но обнаружить его схрон с оружием не удалось. Вот если бы мы нашли пистолет Джамала и выяснили, что тот имеет отношение к одной из выпущенных в банке пуль, этого было бы достаточно, чтобы подвести Джамала под расстрел. Нападение на банк расценили как террористический акт. Пощады не будет.

Надишь имела о гильзах самое смутное представление, а пулю увидела лишь тогда, когда ее извлекли из легкого Захры.

— У вас есть фотографии? Я хотела бы посмотреть. Чтобы лучше понимать, о чем речь.

Полицейский отыскал несколько фотографий. Учитывая хаос в ящиках его стола, это удалось ему на удивление просто.

— Это та самая гильза, которую нашли в отделении банка? — уточнила Надишь, рассматривая фото.

— Та самая.

Запечатлев в памяти гильзу, Надишь взглянула на следующий снимок, где была изображена пуля, и внезапно рассмеялась сухим, надтреснутым смехом.

— Что? — не понял полицейский.

— Когда пуля поражает цель, она сминается.

— Разумеется. И?

— Просто забавное наблюдение.

— У тебя странное чувство юмора.

Окруженные клубами сигаретного дыма, они поговорили еще какое-то время. Надишь надеялась, что взбодрится, получив необходимую информацию, однако этого не произошло. Она по-прежнему не понимала, каким образом ей удастся прижать Джамала за хвост.

— Он хитрый. Он не станет раскрывать себя. Может быть, мои мучения бесполезны, — сказала она горько.

Полицейский бросил на нее внимательный взгляд.

— Практика показывает: что-нибудь обязательно промелькнет. Обычно преступники прокалываются на чем-то, что считают незначительным. А в итоге эта информация оказывается ключевой. Главное — не пропустить ее и применить правильно. Так что сохраняй бдительность и жди удачного момента. Однажды он обязательно настанет.

Надишь вдруг осознала, что полицейский пытается ее подбодрить. Впервые за время разговора она подняла голову и принялась его рассматривать. С их последней встречи состояние полицейского усугубилось: белки его глаз покрывала красная сетка капилляров, кожа выглядела увядшей и бледной.

— Вам нужно сдать анализ крови. Уверена, он покажет, что вы распадаетесь изнутри. Зачем вы вообще сюда приехали?

— Решил развеяться после развода. Сменить обстановку.

— Развеялись?

— О да. Раньше и вообразить не мог такое паршивое местечко. Как вы тут живете вообще?

— Наши жизни полны испытаний и приключений, — угрюмо ответила Надишь. — Вам нужно уехать. Я серьезно. Вы так совсем пропадете.

— Уехать сейчас, когда вот-вот начнется самое веселье? Ну уж нет, я такое не пропущу.

— Нас все время что-то держит. А потом все — пиздец, и бежать уже поздно.

— Я никогда не видел кшаанку, которая бы так выражалась. Все эти твои «друзья» для тебя даром не прошли.

Надишь небрежно пожала плечами.

— Наверное. Дайте сигарету.

Полицейский достал сигарету, прикурил и передал ей. Надишь затянулась и зашлась в мучительном, до слез, кашле.

— Мерзость какая. Предпочитаю спирт.

— А я предпочитаю совмещать, — полицейский снова бросил на нее изучающий взгляд. — Потрахаться не хочешь?

— Нет.

— Ну ладно.

— До свидания, — спокойно сказала Надишь и встала.

Он криво усмехнулся.

— До свидания.

Она уже направилась к выходу, когда полицейский позвал:

— Эй!

— Что? — развернулась Надишь.

— Выживи и расхуярь их всех.

— Приложу все усилия, — заверила Надишь.

Уходя, она ощутила на своих губах усмешку. Должно быть, когда-то этот полицейский был неплохим человеком. Хотя Надишь была уверена: его бывшая жена так не считает.