Отпусти меня

Глава 6

«Когда напряженно ждешь кары, а тебя все никак не покарают, это напоминает пытку само по себе», — подумала Надишь. Ее взгляд так и цеплялся за полоску бежевого пластыря, закрывающего порез под глазом Ясеня. Учитывая подбитую скулу Джамала, она умудрилась поранить двух мужчин с разницей менее суток. Успех.

Пациенту было четырнадцать лет. Рослый мальчик, уже почти с Ясеня, сейчас он весь съежился и тяжело дышал от боли. Когда игла воткнулась в углубление, где еще утром располагалась головка его плечевой кости, мальчик отвернулся и зажмурился. Ясень потянул за поршень, и жидкость в шприце сразу порозовела. Придерживая канюлю, Ясень выдернул шприц.

— Подай мне новый.

Аспирировав кровь из травмированного сустава, Ясень снова заменил шприц и на этот раз ввел в сустав лидокаин. Затем он приказал мальчику лечь.

— Мне нужно отлучиться в стационар на пятнадцать минут. Поговори с пациентом, успокой его, — приказал он Надишь по-ровеннски. — Я не вправлю ему вывих, пока он в таком зажатом состоянии.

Надишь кивнула. Она придвинула стул ближе к пациенту и села.

— Сейчас укол подействует и боль прекратится, — пообещала она мальчику и принялась объяснять ему предстоящую процедуру — ведь она на собственной шкуре прочувствовала, как пугает тревожное ожидание неизвестно чего.

Повернув голову в ее сторону, мальчик смущенно поглядывал на нее и кивал. Несмотря на весь стресс ситуации, его щеки порозовели, а вскоре стали и вовсе красными. Кажется, Надишь не очень способствовала успокоению подростков мужского пола.

Впрочем, сегодня она была не в состоянии успокоить даже саму себя. Что сделает Ясень? Как отомстит за ее срыв в субботу? Вышвырнет ее из больницы? Ограничится дисциплинарным взысканием по надуманному поводу? Отправит ее в палаты мыть судна? Публично отлупит ее на пятиминутке? Она знала только, чего он точно не сделает: не переведет ее в педиатрическое.

Ясень вернулся ровно через пятнадцать минут. К тому времени плечо мальчика онемело. Ясень переместил его руку так, чтобы она оказалась вытянута и прижата к телу, а затем аккуратно согнул ее в локте. Одной рукой Ясень зафиксировал локоть, а другой обхватил запястье мальчика и медленно, очень медленно начал разворачивать его руку наружу, делая паузу каждый раз, когда ощущал сопротивление. Потребовалось десять минут, чтобы плечевая кость легко и беззвучно встала на место. Надишь не могла рассчитывать, что с ней Ясень будет столь же терпелив.

— Ну вот, зря ты, парень, боялся, — сказал Ясень по-кшаански. Он проверил функциональность руки. Все было в порядке, контур плеча принял нормальные очертания, пальцы пациента потеплели. — Наложи бандаж и дай ему противовоспалительное, — бросил он Надишь и вышел из перевязочной.

Настороженность не покидала Надишь до конца недели. Стоило Ясеню отвернуться, как она принималась его разглядывать, пытаясь понять, что же в этой рыжеволосой голове происходит. В поведении Ясеня как будто ничего не поменялось. В среду он так же, как и всегда, вздрючил ее за незначительное опоздание на пятиминутку (как будто это Надишь виновата в том, что проклятый автобус сломался и ей пришлось добираться полубегом!). Во время приема он так же отдавал указания все тем же ровным голосом. И все же он как будто закрылся от нее ширмой. Не было ни фразы от него, что не относилась бы к работе. Ясень окончательно превратился из человека в функцию.

— Можешь идти, остальное я доделаю сам, — бросил он в пятницу вечером.

Надишь встала и направилась к выходу. У двери она остановилась и обернулась к Ясеню в смутном ожидании чего-то.

Он молчал.

— Это все? — спросила Надишь. — Больше ты ничего не хочешь мне сказать?

— Не опаздывай в понедельник, — бесцветно произнес Ясень.

Ошеломленная, Надишь переоделась в раздевалке, в потрясении дождалась автобуса и в состоянии тотальной растерянности поехала домой.

В субботу неожиданно объявился Джамал — он надеялся застать ее перед работой и был рад узнать, что все отменилось и теперь они вольны прогулять весь вечер.

— А как же ваши проблемы с персоналом?

— Они сказали, что я так изнуряю себя в будни, что в субботу они постараются управиться без меня.

— Значит, ты теперь свободна по выходным?

— Я не знаю. Наверное…

Он был так мил, что ее сердце таяло как масло. Глядя в его темные глаза, она почти забывала о Ясене. Они вспоминали детство и обсуждали настоящее. Джамал рассказал ей об автомастерской, где сейчас работал, и похвастался заработком. Надишь не стала говорить ему, что в своей больнице получает в два раза больше. Вечером они катались в его старой разбитой машине по тряским кшаанским дорогам, где лишь свет фар разбавлял кромешную тьму. Надишь было так весело, как будто она снова напилась. Джамал вел себя с ней сдержанно. Даже наедине в машине он разве что осмеливался коснуться ее руки. И все же Надишь не могла отделаться от мысли, что тот давний эпизод все еще мелькает в его памяти каждый раз, когда он смотрит на нее. В тот раз она дала слабину. Она уже показала, что не является приличной девушкой.

В понедельник у них действительно возникли проблемы с персоналом. В контексте их больницы это означало, что все стало еще хуже, чем обычно. Два врача не вышли на работу. К среде стало ясно, что по больнице распространяется вирус. Кшаанские медсестры оказались перед ним практически неуязвимы, видимо, в силу местного иммунитета, тогда как ровеннские врачи падали к его ногам один за другим. Среди симптоматики были высокая температура и сильнейшая головная боль. Все это укладывало человека в постель без перспективы встать в ближайшее время.

До конца недели жертвами вируса стали пять врачей. Как человек, проведший в Кшаане рекордно долгое время, Ясень не поддался вирусу, однако же от головной боли его это не уберегло. Причем основным провоцирующим мигрень фактором стало не затрудненное функционирование больницы днем, а ситуация с ночными дежурствами, которая с началом эпидемии перешла из плачевной в катастрофическую.

Обычно ночью в больнице дежурили всего два врача (кроме реанимационного отделения, где действовал свой распорядок). Вне зависимости от их специализации, даже если они были, например, окулистом и отоларингологом, они были обязаны принять любого пациента с любой проблемой и оказать ему помощь. Все остальные врачи в это время считались дежурящими дома, то есть в любую минуту им могли позвонить за советом, либо же, в острых случаях, потребовать их немедленной явки в больницу. Это была неудобная для всех, вызывающая массу проблем и со всех сторон неправильная система, но одновременно единственная возможная в имеющихся условиях.

И без того будучи самым загруженным врачом в больнице, в нормальной ситуации Ясень не оставался на ночные дежурства. Хотя в будни его регулярно срывали из дома, в ночь с субботы на воскресенье ему обычно везло и приходилось разве что отвечать на звонки. Надишь много раз наблюдала или же слышала сквозь сон, как он консультирует, стоя голышом у телефона в гостиной. Двери в его квартире никогда не закрывались, чтобы не заглушить возможный звонок. Начало эпидемии ознаменовало конец его легкой и беззаботной жизни. Теперь он дежурил, как все остальные.

В пятницу утром, после отработанного дежурства, Ясень сделал обход и уехал домой, чтобы хоть немного поспать перед вечерними операциями. В его отсутствие Надишь пришлось вести прием с врачом на замену — им оказался, за неимением лучшего, гастроэнтеролог. Ей хватило одного приема с гастроэнтерологом, чтобы понять, что в работе с Ясенем куда больше плюсов, чем минусов.

В субботу Надишь попыталась пожаловаться на сложившуюся ситуацию Джамалу. Он, к ее удивлению, счел происходящее забавным.

— Нам бы побольше такой заразы. Чтобы эти бледные передохли, а новые боялись приезжать.

— Ничего ты не понял, — нахмурилась Надишь. — Наши же кшаанцы от этого и страдают. Кто их лечить будет?

— А нечего им шляться к бледным и просить их милости.

Уловив, что ее покоробило его замечание, Джамал больше не пытался развивать тему, переключившись на клиентов его автомастерской. Истории были одна нелепее другой, а Надишь-то считала, что такой абсурд только у них в больнице творится. Она начала смеяться и забыла о минутной неловкости. Расстались они уже поздней ночью. Небо все было усеяно крупными мерцающими звездами. На прощание Джамал притянул к себе ее руку и поцеловал в ладонь. Это был такой невинный жест. Скорее смущающий, чем возбуждающий.

В течение следующей недели заболели еще семь врачей, притом что предыдущие страдальцы еще не все успели восстановиться. Ясеню предстояло пережить три дежурства с интервалом в сутки — понедельник, среда, пятница, а затем еще четвертое в субботу, которое в качестве бонуса шло непосредственно за третьим. Практика быстро показала, что даже самый трудоспособный человек быстро приобретает измочаленный вид, стоит его круглосуточно погонять в хвост и гриву.

У Надишь были свои проблемы в лице гастроэнтеролога. На приеме он был совершенно бесполезен, и только советы Надишь, которая уже успела набить руку в хирургическом отделении, как-то спасали ситуацию. К тому же гастроэнтеролог не знал ни слова по-кшаански, а Надишь уже настолько привыкла к работе с Ясенем, без усилия переключающимся с языка на язык, что не переводила автоматически. Только панические взгляды гастроэнтеролога напоминали ей о ее обязанности.

— Что она говорит? — спросил гастроэнтеролог, опасливо отодвинувшись от что-то ажитированно объясняющей ему кшаанской старушенции.

Зубов у старушки было ровно два, отчего слюна не держалась во рту и разлеталась во все стороны. Хорошей дикции ее дентальные проблемы тоже не способствовали. Даже Надишь пришлось поднапрячься, чтобы разобрать слова. К счастью, старуха была еще и глуховата, поэтому разговаривала громко. И даже громче, чем надо.

— Жалуется, что у нее под кожей ползают жуки. Она прямо чувствует, как они там внутри копошатся. Просит разрезать ей руки и вытащить их, — невозмутимо пересказала Надишь.

— Это что значит? — напугался гастроэнтеролог и отодвинулся от старушенции еще дальше.

— Не знаю. Давайте я посмотрю.

Пальцы и ладони пациентки вспухли и были усыпаны пузырями.

— Зуд, отек, пузыри… Очень похоже на аллергическую реакцию. Да и локализация наводит на эту мысль, — сказала Надишь. — Она что-то трогала.

— Тогда это не к нам, — облегченно вздохнул гастроэнтеролог.

— Дерматолог болеет. А она уже сколько отсидела в очереди. Не можем же мы просто отправить ее восвояси.

Надишь задала пациентке несколько вопросов.

— Что она говорит? — снова тревожно спросил гастроэнтеролог.

— Куст у нее на участке странный вырос. Ну она его ухватила, да и выдернула. Теперь я уверена, что это фитодерматит. Назначим глюкокортикостероиды для местного применения.

Надишь взяла чистую склянку и выдавила из тюбика необходимое количество мази.

— Резать не надо! — напрягая связки, крикнула она старухе. — Я вам мазь дам. Намазывать утром и вечером, тонким слоем. Вот таким, — она нанесла слой мази на кожу пациентки. — За неделю все должно пройти. Не пройдет, снова приходите.

Получив заветную мазь в красивой блестящей склянке, старушка резко успокоилась, но у нее все же оставались кое-какие вопросы.

— А жуки сами сдохнут, — пообещала Надишь, выслушав. — От мази.

Пациентка ушла очень довольная.

— Ты просто чудо, — сказал гастроэнтеролог. — Я бы без тебя уже рехнулся тут с ними.

Надишь временами была готова рехнуться с гастроэнтерологом, но вежливо улыбнулась. К сожалению, помочь ему с вывихами и переломами Надишь не могла. Хотя она много раз видела, как Ясень вправляет различные вывихи и знала технику, а все же попробовать проделать это самостоятельно она не решалась. Приходилось звать Леся, который давно наловчился ставить шины и вправлять тоненькие конечности его маленьких пациентов.

В совсем уже крайних случаях, когда не помогали ни интуиция Надишь, ни широкий врачебный опыт Леся, ни панические взгляды гастроэнтеролога, Надишь приходилось звонить Ясеню, чей домашний номер теперь лежал под стеклом у нее на столе. К сожалению, крайние случаи были отнюдь не редки, и Надишь скоро заучила комбинацию цифр наизусть. Ясень всегда отвечал на второй, максимум третий гудок — вероятно, он спал в гостиной, поближе к телефону. Его голос звучал так устало, что Надишь, при их-то сложной истории взаимоотношений и даже том, что она все еще ожидала от него удара, не испытывала морального удовлетворения, оторвав его от подушки.

К четвергу стало ясно, что скоро придется обходиться еще и без Леся. Забежав к ним на прием, он выглядел ослабшим и пожаловался на головную боль.

Дождавшись, когда очередь рассосалась, Надишь отправилась проведать его.

— Ты выглядишь ужасно, — категорично заявила она. — Возьми-ка градусник.

Вручив Лесю градусник, Надишь висела у него над душой, пока не дождалась результатов. Спину ей жгли злобные взгляды Нанежи, но Надишь их игнорировала. Градусник показал 39,2.

— Тебе нужно домой, — нахмурилась Надишь. — Лечь. И пить больше жидкости.

— А детишек на кого бросить? — скорбно скривился Лесь.

— Если ты героически помрешь прямо на рабочем месте, это не поможет детям, — возразила Надишь.

Но Лесь уперся рогом.

— Ладно, — сдалась Надишь. — Давай я хотя бы принесу тебе чашку чая — жаропонижающее запьешь.

— Я могу! — подскочила Нанежа.

— Пожалуйста, — пожала плечами Надишь. — Главное, чтоб это было сделано.

— Спасибо за заботу, — слабо улыбнулся Лесь.

Надишь отправилась к себе в хирургическое отделение, но недалеко ушла, как сзади в спину ей прилетел удар. Она обернулась и увидела разъяренную Нанежу.

— Ты в своем уме вообще? — спросила Надишь. — Я тебя сейчас не отделаю только потому, что не хочу, чтобы Лесь остался без медсестры. Ему и так тяжко.

— Ну и шлюха же ты! — зашипела Нанежа. — Одного захомутала, а тебе мало? Еще и второго пытаешься склеить?

— Кого второго? — не поняла Надишь. — Леся, что ли? Мы просто друзья.

— С каких это пор мужчины дружат с женщинами?

— Это в Кшаане не дружат. А он ровеннец.

— Потаскуха! Я еще выведу тебя на чистую воду, вот увидишь!

Надишь уже начала задаваться вопросом, зачем вообще разговаривает с этой чокнутой. Ей надо не в педиатрическом, а в психиатрическом. И не работать, а лежать.

— Если бы у тебя на лице реже возникало это перекошенное злобное выражение, Нани, возможно, ты бы больше нравилась мужчинам, — припечатала она и быстро зашагала в хирургическое отделение.

Хотя ей удалось скрыть от Нанежи, что оскорбления попали в цель, но все же она чувствовала, что кровоточит. Ближе к вечеру явился слегка помятый жизнью Ясень. Даже после пяти изнурительных операций Надишь все не могла отделаться от сомнений и подозрений. Что если Нанежа права? Что, если она действительно превратилась в законченную шлюху?

Разумеется, Надишь не напрашивалась на всю эту ситуацию с Ясенем, однако в дальнейшем начала получать от нее куда больше удовольствия, чем было позволено жертве. Та первая ночь, когда Ясень пользовался ею как вещью, до сих пор, стоило только вспомнить, вызывала жжение в груди и чувство унижения, однако последующие, когда она находилась пусть в измененном, но все же сознании, не оставили на ней и царапинки. Она могла, конечно, притвориться, что это опьянение избавляло ее от стыда, но и после, протрезвев и помня все детали до единой, никакого стыда не испытывала.

Теперь регулярно встречаясь с Джамалом, она ни разу не упомянула имени Ясеня, в крайнем случае заменяя его громоздкой фразой «доктор, с которым я работаю». Как будто опасалась, что, произнеси она это имя, и Джамал сразу услышит в ее голосе что-то, увидит, как в ее глазах мелькнет то, что она так старается от него скрыть. И если он узнает… если он только узнает… он развернется, и уйдет прочь, и никогда не заговорит с такой девушкой вновь. И вот эта-то сцена, прокручиваясь в ее воображении, порождала в Надишь стыд. Жгучий, испепеляющий стыд.

В какой-то момент она заметила на себе изучающий взгляд Ясеня, но стоило ей посмотреть на него в ответ, как он уткнулся в свои протоколы. От недосыпа белки его глаз испещряли красные прожилки.

В пятницу Лесь не пришел — вероятно, вирус вовсе не позволил ему встать с кровати, но зато Надишь была избавлена от гастроэнтеролога и облагодетельствована присутствием Ясеня. Заканчивалась третья рабочая неделя после того кошмарного вечера, а расплата ее так и не настигла. Был ли Ясень слишком занят для того, чтобы найти время для мести? Или же ждал момента, когда она расслабится, потеряет бдительность, и тут он нанесет смертельный удар? В любом случае она не верила, что он обойдется без репрессий. Это же Ясень. Он же готов тебя сожрать с потрохами, если ты не явишься вовремя на пятиминутку. Он же сволочь. Он аморальная скотина. Мерзкий тип, способный абсолютно на все. Но при этом отлично разбирающийся в хирургии… и это уже делало его намного лучше, чем гастроэнтеролог.

— Иди домой, — не поднимая головы, буркнул Ясень, и Надишь поняла: нет, опять не случилось.

Стоя на остановке, она ждала запаздывающий автобус, куталась в шаль и мерзла — по ночам температура падала уже до двадцати градусов. Неужели Ясень действительно отказался от нее? А ведь ей думалось, что он никогда не выпустит ее из когтей. Однако стоило всего один раз запустить ему в голову стаканом… и второй раз тарелкой для фруктов… как он уже передумал иметь с ней дело.

В субботу она проснулась в том же подавленном настроении, что накануне, и долго валялась на кровати, пытаясь читать. Библиотека Ясеня была теперь для нее недоступна, но у нее все еще оставался толстенный, почти на тысячу страниц, справочник по общей хирургии, который Ясень до сих пор не запросил обратно. Этот обширный труд был опубликован еще тридцать лет тому назад, но, как заверил ее Ясень, до сих пор оставался актуальным. Все же текст был тяжеловесным и сложным, насыщенным терминологией, и Надишь продиралась сквозь него с трудом. Некоторые фрагменты так и остались для нее непонятными, перечитывай их хоть три раза, хоть десять. Она хотела бы расспросить Ясеня, но эта возможность была для нее потеряна так же, как доступ к его книжным полкам.

После полудня на своем громыхающем драндулете приехал Джамал. Надишь пыталась с ним общаться, но была какая-то разбитая и несосредоточенная, поэтому часто отвечала невпопад.

— Почему ты такая грустная? — спросил Джамал.

— И сама не знаю, — ответила Надишь. — Просто в сердце все время скребет, скребет…

Выражая поддержку, Джамал слегка сжал кончики ее пальцев, но Надишь уже надоели эти осторожные, сдержанные прикосновения, так что она сама прильнула к нему. Джамал обнял ее, а затем, нагнувшись, поцеловал в лоб.

В воскресенье с утра Джамал отпросился из автомастерской и приехал чтобы свозить Надишь на рынок. В принципе, она дошла бы и пешком, но с Джамалом было веселее — насколько только она могла веселиться в ее расклеенном состоянии. У нее была с собой некоторая сумма, которую она сняла со своего счета в банке. Они долго бродили среди рядов, и в итоге Надишь выбрала красивенькую красную кофту и коричневые туфли на низком каблуке. Джамалу она купила витой кожаный браслет с агатом, хотя Джамал упирался и просил не тратить на него деньги.

— Мне бы наоборот тратить побольше, — рассмеялась Надишь. — А то я не умею.

После этого Джамал взял браслет и сразу же его надел. Агат был так темен, как его глаза.

Они купили на рынке по плошке мушмуля — блюда из бобов, плавающих в густом остром соусе — и съели его там же, за шаткими облупленными столиками. Надишь едва осилила свою порцию, но ей это было нужно. Теперь, когда Ясень не пичкал ее по выходным, она снова почти ничего не ела в субботу и воскресенье и утром понедельника чувствовала себя несколько ослабшей. В целом все было таким… нормальным. Не было ни сверкающего мраморного пола, ни картин с лесами и озерами, которые Надишь едва представляла вживую, ни мужчины с кожей цвета ледников, расхаживающего по квартире в чем мать родила и, отпивая из винного бокала, рассказывающего одну за другой дикие истории из эпохи зарождения хирургии. Хотя историй о хирургии ей все-таки очень не хватало...

Когда Джамал вез ее обратно домой, он остановил машину на пустынной дороге и поцеловал Надишь в губы. Надишь была не в настроении целоваться, но позволила. Это же был Джамал, в детстве она мечтала выйти за него замуж. Проблема в том, что она не переставала думать о Ясене. Он выбросил ее из головы? Он вынашивает какой-то зловещий план?

Только после отъезда Джамала, уже дома, Надишь осознала, что не увидела на рынке отца Ками. Обычно он торговал специями в одном из рядов, но сегодня его место пустовало. Странно. Он никогда не пропускал воскресенье — самый прибыльный день. Надишь подумала, а не зайти ли ей к Ками, но дело шло к вечеру, ноги у Надишь гудели после долгой ходьбы по рынку, к тому же она опасалась в очередной раз разгневать старика и тем самым осложнить Ками жизнь. Она помучилась еще немного над общей хирургией, приняла ледяной душ и легла спать.

Надишь разбудило протяжное завывание, которое она спросонья приняла за рев ветра. Однако же звук все нарастал, приближаясь, и все меньше походил на ветер, тем более что сезон зимних ветров обычно начинался позже, в декабре. Женский плач — опознала Надишь. Что происходит? Вскочив с кровати, она начала торопливо одеваться, уже готовая бежать неизвестной на подмогу. Однако неизвестная обратилась к ней сама, сдавленным голосом позвав сквозь дверь:

— Надишь!

Щелкнув по выключателю, Надишь поспешила растворить дверь. За дверью она увидела девушку с висящими вдоль лица, выбившимися из косы волосами. Девушка сощурилась от света, а затем распахнула рот и истерически завопила.

— Что? — спросила Надишь.

Девушка вопила.

— Что? — крикнула Надишь. Захлопали двери — соседи высунулись посмотреть на представление.

— Да что с тобой?!

Девушка раскрыла рот еще шире, зажмурилась и взмыла до таких децибел, что по всей округе полопались стаканы. И тогда Надишь широко размахнулась и влепила ей пощечину, да так, что девушка опрокинулась задом на землю. Хотя действие Надишь было чисто импульсивным, оно внезапно оказалось верным. Девушка затихла и схватилась за щеку.

— Ты чего дерешься? — все еще сидя на земле, кротко осведомилась она.

Как только на ее лице появилось это глупое недоуменное выражение, Надишь немедленно вспомнила, где видела ее раньше. Это же одна из сестер Камижи. То ли Шахрат, то ли Сахрош.

— Теперь можешь говорить? Что случилось?

— Камижа померла. Мамка зовет тебя ей помочь.

— Ками? — Надишь прижала руки ко рту. — Померла?

Слезы брызнули из ее глаз и потекли по пальцам. Заметив их, то ли Шахрат то ли Сахрош снова начала выть. Вторя ей, Надишь громко зарыдала. Секунд тридцать они отчаянно ревели, затем Надишь вдруг опомнилась.

— Подожди… Если она уже умерла, зачем мне идти ей помогать?

— Ну, может, не померла еще, — предположила сестра Ками с поразительным хладнокровием. — Может, пока только помирает.

— Что же мы стоим! — подскочила Надишь. — Бежим!

Набросив сандалии, она бегом бросилась к дому Ками, вскоре оставив ее неповоротливую сестрицу далеко позади.

В маленьком домике Ками свет горел в обеих комнатах. Уже со двора можно было услышать наполняющие дом причитания и крики — сестры и мать не жалели голосовых связок, выражая свою скорбь. Надишь влетела в узкий, лишенный вообще какого-либо освещения коридор и сразу выкрикнула, несмотря на сбитое дыхание:

— Где она?

— Там, у девочек в спальне, — мать Ками указала рукой направо.

Надишь вбежала в комнату. Почти все пространство комнатушки занимали три кровати, на каждой из которых по ночам теснились две девушки. Сейчас кровати были пусты, кроме той, на которой лежала не подающая признаки жизни Камижа, чьи сестры теснились за Надишь в коридоре, подталкивая ее в спину. Сорочка Ками была задрана выше коленей, руки вытянуты вдоль тела, голова запрокинута.

— Мертва, как есть мертва, — простонала одна из сестер, и все хором запричитали.

— Ками, Ками… — упав на колени возле кровати, Надишь схватила Камижу за руку.

Та не отреагировала. Ее рука была холодной и вялой. Надишь наклонилась ухом ко рту Ками и прислушалась. Впрочем, в таком шуме она не услышала бы не только дыхание, но даже храп.

— Да заткнитесь вы! — рявкнула Надишь.

Ее окрик подействовал ровно на пять секунд. Этих пяти секунд Надишь хватило, чтобы расслышать слабое дыхание и разглядеть, что грудь Ками едва заметно, но вздымается. Ото рта Ками исходил слабый запах рвоты. Также Надишь заметила несколько розоватых пятен на ее сорочке. Лежа на спине, Ками рисковала захлебнуться в случае, если рвота возобновится, так что Надишь немедленно перевернула ее набок и накрыла одеялом, чтобы немного согреть.

— Что случилось? — спросила Надишь.

Вперед выступила старшая сестра Ками.

— Мы спали, — начала она не без важности. — Я лежала рядом с Камижей и проснулась от того, что ее рвет. Я начала ее ругать, она не ответила и заснула обратно. Я встала, вытерла рвоту, продолжая бранить ее. А потом смотрю на нее повнимательнее — а она вот такая.

— Стоило отцу уехать, и она сразу отчебучила, — вклинилась другая сестра, самая высокая из них.

— А куда он уехал? — спросила Надишь, уже чувствуя, как к ней подступает мрачное озарение.

— Родственников навестить и заодно позвать их на свадьбу. Это ведь уже на той неделе, в воскресенье.

Надишь упала на четвереньки, ползком обогнула кровать, затем заглянула под нее. Сестры и мать Камижи, недоуменно переглядываясь, наблюдали за ней.

— Нашла! — Надишь выхватила из-под кровати пустой бутылек без пробки. — Что здесь было? Гушмун? Гушмун?!

— Ну да, — ответила одна из сестер. — Только бутылек раньше полный был…

— Полный, — лицо Надишь страдальчески исказилось.

Осознав, что случилось, сестры на секунду затихли, а потом снова начали стенать и плакать.

— Ее сильно рвало? Большая была лужа?

— Да маленькая, вот такая…

Это означало, что прямо сейчас большая часть отравы всасывается в стенки желудка, с каждой минутой сокращая шансы Камижи выжить. Мелко дрожа от волнения, Надишь похлопала Ками по щекам, пощекотала ее, позвала по имени. Все было бесполезно, Ками не реагировала. Будь Ками в сознании, Надишь провела бы беззондовое промывание желудка. Но для этого требовалось, чтобы пациент был способен пить самостоятельно. Любое вливание воды в рот бессознательному человеку грозило попаданием жидкости в дыхательные пути и последующим захлебыванием. Надишь ничего не могла сделать.

— Мы должны вызвать машину скорой помощи. Они приедут и промоют ей желудок зондом.

— Никакой скорой! — сразу воспротивилась мать Ками. — Мой старик меня прибьет, если пущу сюда бледных! А что соседи скажут?

«Какие же они все тупые», — с отчаянием подумала Надишь.

— Если она очнется, уговорите ее выпить воды. 4–6 стаканов. Вода должна быть чуть подсоленной, комнатной температуры. Затем засуньте палец ей в рот и надавите на корень языка. Спровоцируйте рвоту. Повторите все сначала несколько раз, пока из желудка не польются чистые воды. Только, я вас умоляю, не перестарайтесь и не угробьте ее в процессе! И ни в коем случае не кладите ее на спину, только набок!

— А ты?

— А я убежала вызывать скорую.

Кто-то потянулся схватить ее, но Надишь ловко увернулась. Увещевания и упреки тем более ее не остановили. Жизнь Ками заботила ее куда больше, чем идиотские обижульки ее родственников.

Единственный телефон в их районе располагался в почтовом отделении. Несмотря на его юридический статус, фактически почтовое отделение являлось частным домом, и почтальон жил там же. Как всегда, фонари светили в соотношении один на десять не в пользу горящих, и большую часть пути Надишь пришлось преодолевать в кромешной тьме. Казалось, она продвигается ужасно медленно. Хотелось сорваться и побежать во весь опор, и только осознание, что переломай она сослепу ноги — и Ками не получит никакой помощи вообще, заставляло соблюдать осторожность.

Подбежав к маленькому зданию почты, Надишь неистово замолотила кулаками в окно. Изнутри донеслись возня и ворчание.

— Открывай! — закричала Надишь. — Мне нужна скорая! Там девушка умирает!

К чести почтальона, он почти немедленно распахнул ей дверь. Это был низенький, не выше Надишь, мужчинка с седенькой бородкой и круглым брюшком. Из одежды на нем было только исподнее, так что, прикрывая срам, мужчинка кутался в норовящее свалиться с него одеяло.

— Телефон там, — показал он ей пальцем на темный коридор.

Пока Надишь бежала к телефону, у нее была секунда, чтобы одобрить решение почтальона поставить человечность выше строгих кшаанских приличий. Дрожащим пальцем вращая диск телефона, Надишь набрала номер скорой.

— Что у вас случилось? — спросили ее по-кшаански с неистребимым ровеннским акцентом.

Даже если бы не акцент, Надишь хватило бы одной этой отрешенной интонации, чтобы опознать в собеседнице ровеннку.

— Моя подруга выпила гушмун, — начала она на ровеннском. — Ей нужна немедленная помощь.

— Скорую придется ждать ориентировочно три часа.

— Послушайте… я медсестра. Я могу оценить ее состояние. Оно очень тяжелое. У нас нет трех часов.

— Я сожалею… у нас не хватает специалистов… вызовы ставятся в очередь.

— Вирус? — упавшим голосом осведомилась Надишь.

— Да…

— Она умрет, — Надишь почувствовала, как по щеке, щекоча, сползла слеза. Она шмыгнула носом, пытаясь удержаться от рыданий в трубку.

— Мне очень жаль, — в холодном голосе оператора внезапно проступило сочувствие. — Правда. Я переведу ваш вызов в статус максимальной важности, хотя даже в этом случае он не будет первым. Но это все, что я могу для вас сделать.

— Спасибо…

— Где вы находись?

— Я пока не буду делать вызов.

Прервав звонок, Надишь немедленно набрала другой номер. Тот, что за эту неделю заучила наизусть.

— Да, — услышала она сиплый спросонок голос Ясеня, и тогда все-таки всхлипнула.

— Нади? — узнал ее по всхлипу Ясень. — Что с тобой?

— Со мной — порядок, но… — хотя из горла так и рвался плач, ей удалось объяснить, что произошло.

Ясень выслушал ее, не перебивая.

— Я еду. Где ты?

Большинству местных домишек не было присвоено никакого адреса, да и располагались они столь хаотично, что найти среди них конкретный просто по описанию не представлялось возможным, поэтому Надишь назвала номер почтового отделения.

— Проезжаешь мимо почты, еще пятьдесят метров вперед по шоссе. Буду ждать тебя на съезде. Найдешь?

— Разберусь. У меня есть карта.

Надишь поблагодарила почтальона, который к тому времени успел одеться, и зашагала к съезду, пытаясь морально подготовить себя к долгому, надрывающему нервы ожиданию. Добираться до Ясеня двумя автобусами занимало ужасно много времени, на машине это будет быстрее. Но насколько?

К тому моменту, когда свет фар замерцал вдалеке, с каждой секундой становясь все отчетливее, она прождала около получаса (а по ощущениям — намного дольше), промерзла до костей и выплакала не менее литра слез. И все это время она не знала, жива Ками или мертва. Она могла бы сбегать и разузнать, но боялась разминуться с Ясенем. Когда машина остановилась возле нее, Надишь поспешила запрыгнуть внутрь. При виде Ясеня она испытала такое облегчение, что вмиг вся обмякла.

— Быстрее, вон туда. Только приглуши свет фар.

— Сколько она выпила?

— 50 миллилитров примерно. Сколько у нас есть времени?

— Обычно это 2–3 часа…

— Тогда время истекло или почти истекло… — голос Надишь упал. — Ясень, мы не довезем ее до больницы. Это невозможно.

— Тогда постараемся сделать все самое необходимое на месте, — решил Ясень.

— Останови здесь… дальше пешком… не стоит привлекать к себе внимание, — Надишь уже, сама того не замечая, перешла на шепот.

Ясень вышел из машины и достал что-то увесистое с заднего сиденья.

— Что это? — спросила Надишь.

— Мой чемодан для чрезвычайных ситуаций.

— У тебя есть чемодан для чрезвычайных ситуаций?

— Мы в какой стране живем? Тут сплошные чрезвычайные ситуации. Куда нам?

— Туда, — Надишь взяла его за руку и повела.

— Как ты вообще ориентируешься в этой темноте? — приглушенно спросил Ясень.

— Я привыкла.

Его рука была такая гладкая. Совсем не похожа на шершавую, покрытую въевшимися пятнами машинного масла лапищу Джамала. Было странно прикасаться к Ясеню после трехнедельного перерыва, и Надишь снова ощутила это странное, скребущее чувство внутри.

Уже на пути к дому истеричные, перепуганные вопли подсказали, что внутри происходит что-то совсем плохое. Так оно и оказалось: Ками теперь лежала на полу, куда, видимо, свалилась самостоятельно. Каждая ее конечность подергивалась, совершая уродливые, противоестественные движения — за время отсутствия Надишь у нее начались судороги.

При появлении ровеннского доктора женщины резко затихли, уставившись на Ясеня в шесть пар блестящих черных глаз.

— Присмотри за ней, — быстро приказал Ясень по-ровеннски. — Следи, чтобы она не билась о стены. Положи ей под голову подушку.

Поставив чемодан на пол, он раскрыл его и начал извлекать необходимые препараты и оборудование, выкладывая их на клеенку, которую разложил на одной из кроватей. Чуть приподняв дергающуюся голову Ками, Надишь подложила подушку, а затем свернула одеяло и разместила его между стеной и находящимся в опасной от нее близости затылком Ками.

— Что нам делать?

— Ждать, когда приступ закончится, что еще, — Ясень вскрыл упаковку с одноразовым шприцем, надломил ампулу и втянул ее содержимое в шприц. — Во время затишья я дам ей противосудорожное.

Стоило Ками обмякнуть, как он быстро сделал укол ей в вену. Через несколько минут приступ возобновился, хоть на этот раз и менее выраженный. Надишь беспомощно посмотрела на Ясеня. На нем были светлые брюки и голубая рубашка с короткими рукавами. Надишь было странно видеть его одетым пристойно, но при этом без застегнутого на все пуговицы докторского халата, да еще и в этой обстановке. Как будто две параллельные реальности ее жизни внезапно столкнулись.

Спустя несколько минут, убедившись, что ровеннец не агрессивный, родственницы Ками снова принялись голосить. Ясень не выдержал и пяти минут такой пытки.

— Нади, выстави этих клуш вон отсюда. Они так верещат, что я собственные мысли не слышу.

Предложение пойти вон не только не вызвало у женщин восторга, но и спровоцировало активное сопротивление. В итоге Ясеню пришлось отвлечься от умирающей Камижи и заняться ее чрезмерно оживленными родственницами самолично. Он был мужчина, иностранец, белокожий и страшный. Его они послушались. К тому времени приступ закончился. Вой не затих, но теперь хотя бы был чуть приглушен дверью. Ками лежала совершенно неподвижно, развернув голову ухом к полу. Ее лицо было безмятежно, руки и ноги расслаблены.

— О нет! — вскрикнула Надишь. Развернув к себе голову Ками, она снова прижалась ухом к ее носу и прислушалась: ничего, только отчаянный грохот собственного сердца. Ее захлестнула волна чистой паники, губы изогнулись перевернутым кверху брюшком полумесяцем.

— Нади, ты же у меня умная… Ты хоть не голоси, — тихо произнес Ясень.

Но Надишь уже зарыдала.

— Она умерла! Смотри, она мертва…

— Да нет же, нет, грудь вздымается, — взяв Надишь за руку, Ясень приложил ее пальцы к шее Ками, и она ощутила пусть слабую, но все же четкую пульсацию сонной артерии, заставившую ее всхлипнуть от облегчения. — Сейчас я интубирую пациентке трахею, — тихо продолжил Ясень. — Затем с помощью зонда промою ей желудок. Затем введу сорбент. Затем мы отвезем ее в больницу.

Пациентка. Надишь ощутила, как шум в ушах начинает стихать. Снова стали различимы плач и стоны за дверью. Да, пациентка. У них много пациентов, и это одна из. Сейчас ей следует сосредоточиться на работе.

— Что я должна делать? — у нее стучали зубы, она часто дышала, но в голове у нее посветлело.

— Как всегда — ассистировать, — Ясень надел перчатки. — Мне нужно полотенце, а лучше несколько. Ведро воды комнатной температуры. Таз, кувшин. Организуй.

Надишь кивнула. Она выбежала из комнаты, отдала указания и вернулась со стопкой полотенец в руках. Сбросив с постели одеяло, вдвоем они аккуратно подняли Ками с пола и уложили ее на матрас. Свернув одно из полотенец, Ясень подложил его Ками под голову. Раскрыв ее челюсти, он произвел осмотр ротовой полости.

— Проведи преоксигенацию, — приказал он. — Дыхательный мешок вон там, на клеенке.

Надишь кивнула. Дыхательный мешок представлял собой маску с присоединенным к ней мягким баллоном с воздухом. Прижав маску к лицу Ками, Надишь начала ритмично нажимать на баллон, загоняя воздух в легкие. Тем временем Ясень подготовил интубационную трубку, убедился, что манжетка трубки исправна, шприцем вдувая и выдувая воздух в клапан, а затем обработал трубку лубрикантом.

— Достаточно.

Надишь отодвинулась, предоставляя ему место. Склонившись над Ками, Ясень открыл ее рот шире и ввел указательный палец в гортань. Прижав надгортанник к корню языка, другой рукой он начал аккуратно, следуя вдоль пальца, вводить трубку. Трубка заскользила внутрь, не встречая препятствий. Ясень извлек из трубки уплотняющий ее проводник. Присоединив дыхательный мешок к интубационной трубке, Ясень нажал на баллон, делая пробный вдох.

— Дай мне стетоскоп, — приказал он. — А затем продолжи подавать воздух.

Надишь протянула ему стетоскоп и перехватила дыхательный мешок. Приподняв у Ками сорочку, Ясень провел аускультацию. Грудная клетка Ками вздымалась равномерно; дыхательные шумы прослушивались в обоих легких. Ясень снял стетоскоп и присоединил к клапану интубационной трубки шприц. Периодически наклоняясь ухом ко рту Ками, он медленно загонял воздух в клапан, расширяя находящуюся на конце интубационной трубки манжетку до тех пор, пока не исчез звук просачивающегося воздуха. После повторной аускультации Ясень надрезал пластырь и с его помощью зафиксировал интубационную трубку в уголке рта. Теперь, когда трахея была надежно загерметизирована расширившейся манжеткой и защищена от аспирации промывных вод, они могли приступить к промыванию желудка.

К тому моменту Надишь абсолютно успокоилась. Она больше не была одна в этой ситуации, не принимала сложные решения, переложив ответственность на того, кто превосходил ее в знаниях и опыте. Бросая взгляды на хладнокровного, сосредоточенного Ясеня, она ощущала симпатию, граничащую с обожанием. Подход Ясеня к работе вызывал у нее восхищение, несмотря на то, что она ни на секунду не забывала о его моральных изъянах. В этом и состояла ее проблема: полюбить она его, конечно, не полюбит, но и возненавидеть по-настоящему не смогла.

Надишь приказала сестрам Ками внести ведро с чуть подогретой водой, поставила рядом таз, кувшин, разложила полотенца. Ясень тем временем отмерил необходимую длину желудочного зонда, протянув его от кончика носа Ками, через ухо и до мечевидного отростка, после чего сделал на зонде пометку йодом. Очень аккуратно, контролируя положение интубационной трубки, он перевернул Ками набок, обработал зонд лубрикантом и ввел его через рот до отметки. Большим шприцем он подал в зонд небольшую порцию воздуха и послушал желудочные шумы с помощью стетоскопа. Воздух проходил в желудок. Значит, установка зонда прошла успешно.

— Добавь в ведро марганцовку. Вода должна стать бледно-розового цвета.

Присоединив к зонду воронку, он опустил ее ниже уровня желудка Ками, наполнил водой, а затем приподнял воронку выше уровня желудка. Розоватая вода устремилась в устье воронки. Когда воронка почти опустела, Ясень низко опустил ее, и теперь в воронку хлынуло мутное содержимое желудка. Ясень выплеснул его в таз. Он снова наполнил воронку и поднял ее, вливая воду в желудок. Они повторили это много раз до тех пор, пока вода из желудка не уровнялась в прозрачности с той, что еще оставалась на дне ведра. Растворив в воде активированный уголь, Ясень ввел его через зонд. Он вытащил зонд, затем, на выдохе, извлек интубационную трубку.

— Скажи им, что мы забираем ее в больницу. И прихватим с собой одеяло.

— Она будет жить?

— Скажем так — сейчас у нее значительно меньше причин, чтобы умереть.

Услышав, что Ками не останется дома, женщины подняли уже привычный галдеж. Надишь тщетно пыталась их образумить, а затем вышел Ясень и, чеканя слова, уведомил, что решение принято. Они были так подавлены его авторитетом, что позволили поднять Ками и унести. Надишь одной рукой волокла тяжеленный чемодан, а другой поддерживала за локоть несущего Камижу Ясеня, направляя его в темноте. В машине они осторожно уложили Ками на заднее сиденье, зафиксировали ее ремнями безопасности, чтобы не слетела, когда машина запрыгает на ухабах, и накрыли одеялом. Хотя Ками все еще не пришла в сознание, дышала она теперь ровно и спокойно, как будто просто спала.

— Тебе следует завести аптечку первой помощи, — Ясень неотрывно смотрел на дорогу. Вождение по разбитым кшаанским дорогам требовало особой бдительности. — Я не предлагаю тебе в любой момент быть готовой к срочной интубации. Но какой-то элементарный набор медикаментов, шприцы, бинты, марля у тебя всегда должны быть. Запомни: если ты медсестра, то ты везде медсестра и обязана в случае чего прийти на помощь.

— Ты прав, — сказала Надишь. В чемодане Ясеня отыскался тонкий пледик. Сейчас Надишь куталась в него, тщетно пытаясь согреться.

— Ты живешь в таких же условиях? — помолчав, спросил Ясень.

— Я живу в еще худших условиях. Разве что я там одна и у меня чисто, — бросила Надишь, не задумываясь.

— Почему? По местным меркам у тебя неплохая зарплата. Ты можешь найти место получше.

— У меня есть крыша над головой. И мне не надо платить за нее каждый месяц, — отмахнулась Надишь, лишь бы он отстал.

— Если ты так не хочешь тратиться, я оплачу тебе аренду. Хотя бы на первые полгода.

Это было столь нелепое предложение, что Надишь рассмеялась.

— Ты с ума сошел? Не нужны мне твои деньги. Если с Ками… ничего не случится, мне в любом случае лучше оставаться поблизости и приглядывать за ней.

— Как знаешь.

— Это странно, — пробормотала она чуть позже.

— Что странно?

— Человек, который намеревался вышвырнуть меня с работы, если я не уступлю его домогательствам, сейчас переживает, что мои жизненные условия недостаточно хороши.

— Если бы я тебя уволил, то никогда бы больше тебя не увидел, — Ясень бросил на нее осторожный взгляд. — Как ты думаешь, поступил бы я так?

— А если бы я отказалась? Собственно, я и отказалась, но ты не дал мне возможность уйти… И все-таки: если бы я отказалась приехать к тебе, что бы ты сделал?

— Есть множество способов отравить тебе жизнь на работе так, что ты будешь жалеть о том, что я тебя не уволил.

— Какие же?

— Я пока не думал об этом, — Ясень сосредоточенно смотрел на дорогу.

— Надо же. Уже три недели прошло с тех пор, как я чуть глаз тебе не вышибла. А ты до сих пор не придумал для меня наказание? — Надишь говорила насмешливо, но в действительности нервно ожидала его ответа.

— Ты сорвалась, — пожал плечами Ясень. — Тебе было плохо. Я не могу винить тебя за это.

— Правда? — удивилась Надишь. — Вот уж не надеялась на такое твое понимание.

— Методы принуждения мне были нужны, чтобы удержать тебя при себе. А сейчас я пытаюсь тебя отпустить.

— Отпустить?

— Разве ты не рада?

— Да. Рада, — Надишь отвернулась и посмотрела в окно.

Она вдруг почувствовала себя невероятно вымотанной. Стояла середина ночи. Через несколько часов ей придется выйти на работу.

— У меня осталась твоя книга, — мстительно уведомила она.

— Вернешь, когда дочитаешь, — спокойно ответил Ясень.

— Не верну!

— Ладно, оставь себе, — разрешил Ясень, и Надишь плотно стиснула челюсти.

Машину перестало трясти — они выехали на хороший асфальт.

— Еще пять минут пути, — сказал Ясень. — А затем мы сдадим ее в реанимационное отделение. Реаниматолог на месте. Ей поставят капельницу, проведут форсированный диурез. Она будет в порядке.

— Хорошо, — сказала Надишь и прижалась головой к стеклу.

— Ох уж эта ваша отрава, — бросил Ясень, и в его скрытном, редко выдающем эмоции голосе послышался гнев. — Каждый год из-за нее столько смертей. Я сам наблюдал несколько раз. Я вообще истребил бы ее всю, но как это сделать, когда вы под каждым кустом ее выращиваете? Даже животным хватает мозгов не жрать эту дрянь, а вы ее в кожу втираете, в том числе рядом со слизистыми.

— Гушмун не опасен при наружном применении, если не злоупотреблять и не применять его на участках с поврежденным кожным покровом, — апатично напомнила Надишь.

— А насколько не опасно в любой момент иметь доступ к высокотоксичной жидкости? Особенно для эмоциональных кшаанских женщин, для которых самоубийство подчас единственный способ получить контроль над своей жизнью?

К счастью, они приехали, и Надишь не пришлось отвечать на этот вопрос.

На выходе из реанимационного отделения Ясень посмотрел на часы на стойке постовой медсестры. Четыре утра.

— Уже поздно. Нет смысла ехать домой. Ты можешь поспать в моем кабинете при ординаторской.

— Я боюсь проспать, — возразила Надишь.

— Утром я приду и разбужу тебя.

— А ты?

— Мне здесь всегда найдется работа.

В ординаторской он отпер дверь своего маленького кабинета, впустил Надишь внутрь и сам вошел следом.

— Я запру дверь снаружи, чтобы тебя никто не побеспокоил. Если тебе потребуется выйти, замок открывается изнутри.

— Спасибо, — сказала Надишь. — Ты бросился мне помогать среди ночи… несмотря ни на что.

Может, ее тоже настиг злополучный вирус? Стоя здесь, наедине с Ясенем в уединенности маленького кабинета, Надишь отчетливо почувствовала, как у нее поднимается температура. Ей вдруг отчаянно захотелось положить ладони ему на предплечья, ощутить тепло его кожи, но это был бы жест одновременно нелогичный и неприемлемый.

— Не благодари, — сухо произнес Ясень. — Это просто моя работа.

Надишь сама не поняла, что на нее нашло, но, даже не дождавшись, когда Ясень направится к выходу, она подцепила подол и сдернула платье через голову. Ясень проигнорировал ее хулиганскую выходку, развернулся и вышел. В замочной скважине повернулся ключ.

Откинув колючее шерстяное одеяло, Надишь обнаружила второе, мягкое, более тонкое. Свернувшись под ним, она обессиленно закрыла глаза. Подушка пахла шампунем, бутылка с которым стояла у Ясеня в ванной. Странно, но ей вдруг стало уютно. Она моментально уснула.

Ясень разбудил ее в половине восьмого. Он принес ей завтрак и стакан воды.

— Поешь. И не опаздывай на пятиминутку, иначе взгрею.

В течение дня все было как обычно. Ясень даже не смотрел в ее сторону. Ширма, невидимая, но плотная, заняла свое обычное место.

Через сутки Ками перевели из реанимации в обычную палату, и Надишь пришла навестить ее. Выглядела Ками весьма прилично, да и чувствовала себя неплохо — судя по тому, как энергично она начала жаловаться. Надишь не понимала, как место, где есть простор, чистота, вполне пристойная пища и горячая вода, можно называть ужасным — особенно когда это исходит от человека, в жилище которого не было ничего из перечисленных вещей.

— Ну и напугала же ты меня, дурочка. Как можно было такое вытворить?

— А я ведь пожалела, — призналась Ками. — Хотела позвать маму, но сил уже не хватило. Только успела подумать: зря.

— То есть ты больше не будешь?

— Никогда, — клятвенно пообещала Ками.

Пять минут спустя в палату заглянул Ясень. Вместе они попытались убедить Ками все-таки написать заявление.

— Да пойми ты, — внушал ей Ясень. — Как только ты вернешься туда, тебя будет куда сложнее вытащить. Ты окажешься в ловушке.

— Все равно. Там мой дом, там моя мама, — настаивала Ками.

Та самая мама, которая не хотела вызывать скорую, потому что муж будет злиться, а соседи — судачить.

— Так ведь после свадьбы муж заберет тебя из дома. А дальше ты с ним останешься один на один. Никто не придет к тебе на помощь — ни мать, ни сестры, — резонно возразил Ясень. — Если ты боишься полиции, я схожу с тобой. Может быть, тебе и не придется уходить из дома. Может, твой благоверный при виде властей испугается и сбежит в закат.

Это было поразительно великодушное для Ясеня предложение, но Ками его не оценила.

— Нет, не хочу, нет.

— Это же просто абсурд, — взорвалась Надишь. — Ты намеревалась умереть, лишь бы не жить с Шарифом, и все равно не готова написать заявление и избавиться от него!

Однако все увещевания падали на бесплодную землю. Устав спорить, Ками просто перестала их слушать и тупо мотала головой в ответ на каждую реплику.

— Можно он уйдет? — попросила она шепотом, скосив глаза на Ясеня.

— Пожалуйста, — пожал плечами Ясень, который для себя уже обозначил разговор как тщетный.

— Они воткнули мне штуку… прямо туда, — возмущенно зашептала Ками, как только они остались вдвоем. — Ни дня не хочу тут оставаться!

— Ками, ну что ты несешь, — чуть не зарыдала Надишь. — Он тебе в брачную ночь такое устроит, что ты этот мочевой катетер будешь вспоминать с ностальгией. Одумайся, пожалуйста!

Губы Ками скривились, глаза наполнились слезами. Она напоминала красивую маленькую умственно отсталую девочку.

— Я хочу домой! — пропищала она.

И Надишь поняла, что проиграла.

В воскресенье, девятого декабря, Ками вышла замуж. Надишь на свадьбу не пригласили. Соседи обсуждали, что жених вел себя несдержанно, невеста всхлипывала, а мать невесты щеголяла фингалом — вероятно, соседи разболтали о ночном эпизоде, и старик, осерчав, накостылял ей. Надишь не стремилась узнать детали. Меньше знаешь — крепче спишь. Когда она сообщила о свадьбе Ясеню, тот только пожал плечами и бросил, даже не взглянув на нее:

— Мы сделали что могли.

Надишь вдруг припомнилась картинка из приютской книжки: комета, одиноко летящая в черном-пречерном космосе.

— Мне нужно выйти, — сказала она.

Она ушла в туалет и заперлась в кабинке. Она действительно сделала для Ками все что могла, кроме разве что похищения, и не считала себя виноватой в финальном исходе. Ясень оставил ее в покое, Джамал вернулся. Ей дали очередную зарплату, и она положила ее на счет, уже весьма солидный. Она должна была ощущать себя счастливой девушкой, а вместо этого сидела на крышке унитаза и плакала.