Отпусти меня

Глава 24

В одной из книг Ясеня Надишь прочитала, что навязчивые идеи закрепляют себя в мозге в виде доминанты — то есть очага повышенной возбудимости, где концентрируется вся основная активность, тогда как остальные нервные центры подавляются, в результате чего человек физически не способен переключиться на что-то другое. Что ж, тогда она хотя бы понимала, что с ней происходит. К концу июля мир вокруг нее окончательно поблек. Даже Ясень с каждым днем становился все менее материальным. Лишь Джамал оставался ярким, как литр крови, разлитый по шоссе.

Они встречались почти ежедневно, кроме тех вечеров, когда у Джамала были «дела». О «делах» Надишь не расспрашивала, понимая, что правды все равно не услышит. При каждом его визите Джамал требовал секса, постепенно становясь все более небрежным и грубым. Он еще не бил Надишь, но уже стискивал ее так, что ей становилось больно. Казалось бы, ей следовало сдаться, однако все то насилие, которое ей приходилось терпеть и которое она совершала над собой, подчиняя себя Джамалу, лишь укрепляло ее упорство. Могла ли она остановиться, отправиться в тюрьму за связь с террористами, чьи личности следствие едва ли сумеет установить, оставив Джамала наслаждаться свободой и безнаказанностью? Нет, не после того, через что ей уже пришлось пройти.

Синяк Надишь давным-давно рассосался, но отношения с персоналом заживлению не поддавались: с Надишь едва ли кто-то здоровался. Только Шанти, Аиша и, как ни странно, Санура оставались приветливыми, не участвуя в бойкоте. Будь Ясень рангом пониже, Надишь бы уже начали клевать, но его главенствующее положение в больнице и тот неизменно дружелюбный тон, который он использовал, обращаясь к Надишь на людях, удерживали ее потенциальных обидчиков на дистанции. Впрочем, не всех: как-то днем Нанежа умудрилась просочиться в стационар, разыскала Надишь в материальной, где та стерилизовала перевязочные материалы, и набросилась на нее с оскорблениями.

— Какая же ты сука! — выдала она злобным шепотом и зарыдала, отчего кайал черными дорожками побежал у нее по лицу.

Утром Надишь вела прием с замещающим врачом. Зная, что Ясеня не будет, она перебрала со спиртом накануне и проснулась со зверской головной болью.

— И что? — только и сказала она, продолжая укладывать марлю в бикс. — Мы с тобой так давно не общались. Могла бы за это время придумать что-нибудь новенькое.

— Да чтоб ты сдохла, гадина! Всю жизнь мне испортила! Что бы я ни делала, мне всегда мешаешь ты!

Сощурившись, Надишь бросила на Нанежу оценивающий взгляд. Та рыдала горько и искренне. Вся эта истерика не могла вызвать ничего, кроме недоумения. Сколько можно убиваться по Ясеню, который на Нанежу и не смотрел никогда?

— Выдать тебе салфеточку? — спросила Надишь. — Сопли вытрешь.

Нанежа взвыла и выбежала вон из материальной.

— Что это было? — спросил заглянувший в материальную Шанти.

— Я не знаю и мне все равно, — сказала Надишь и аккуратно, бережно, чтобы избежать стука, закрыла крышку автоклава.

Отношение к ней Нанежи и прочих коллег ее действительно не заботило, ведь в качестве медсестры она доживала последние недели. Кто ее тревожил на самом деле, так это проклятый докторишка. Ясень вызывал у нее все нарастающее раздражение, и порой она так давилась, будто хлебнула кислоты. Почти месяц прошел, а он продолжал контролировать и бдеть. Если бы не Ясень, Надишь не пришлось бы впихивать в себя пищу, которая теперь не вызвала ничего, кроме отвращения. Если бы не он, ей не пришлось бы считать каждый глоток несущего облегчения спирта — ведь никто другой в больнице не приближался к ней так близко, чтобы учуять запах. Если бы не он… насколько бесчувственной и лишенной сожалений она бы была.

Явившись на следующее утро, первым делом Ясень запер дверь и взял у Надишь кровь на анализ. В процессе Надишь так остро ощущала прикосновения его пальцев, что даже не заметила момента, когда игла проколола кожу.

— Мне больно смотреть на эту костлявую руку, — посетовал Ясень, скорбно поморщившись. — Встань на весы.

Весы показали сорок три килограмма и пятьсот граммов. С последнего взвешивания Надишь прибавила всего-то полкилограмма.

— Почему ты не набираешь вес? — нахмурился Ясень. — Ведь ты ешь три раза в день.

В больнице Надишь действительно ела. Но в выходные надзирать за ней было некому, а потому она обходилась спиртом.

— Я не вижу, чтобы тебе стало лучше. Если так пойдет и дальше, мне придется положить тебя в психиатрический стационар.

— Я не буйная. Я работаю. Я адекватная, — отчеканила Надишь. — На основании чего они меня загребут? Каков будет мой главный симптом? Не хочу спать с тобой?

— Хочешь, но не спишь, — буркнул Ясень. — Налицо нарушения логического мышления и воли.

Надишь с трудом доработала до часа дня, когда ее сменила Санура, и ушла в стационар. Однако и там ей не удалось восстановить душевное равновесие. Стоило Ясеню промелькнуть в палатах, как она норовила забиться в ближайшую щель, как мышь.

— Что ты шарахаешься-то от него? — спросил Шанти. — Это привлекает к вам больше внимания, но никак не меньше.

— Он меня достал! — выпалила Надишь. С Шанти она сблизилась (насколько позволяли обстановка и ее растерзанное состояние) и сейчас решила, что может позволить себе сорваться. — Опекает меня как дурочку, лезет везде!

— А раньше он такой не был?

— Всегда такой был!

— Так может, он тебе потому и понравился? — фыркнул Шанти. — Ведь в приюте нас никто не опекал. Поели, уроки сделали — и сидите, не отсвечивайте. Никому мы были не нужны.

— Что?! Шанти, ты в своем уме?

— Честно, ты кажешься человеком, которого оставь в одиночестве — и через месяц его не станет. На месте Ясеня я бы тоже тебя контролировал, — категорично заявил Шанти.

От этого разговора настроение Надишь только ухудшилось. Вечером, прямо на автобусной остановке, она украдкой сделала пару горячих глотков и только тогда ей стало лучше.

Она вышла на три остановки раньше и направилась в автомастерскую. Вот уже неделю Джамал ленился встречать ее, предпочитая, чтобы она добралась до него сама. Поначалу Надишь ощущала себя крайне неуютно, ожидая его в темноте возле автомастерской, под пристальными взглядами проходящих мимо мужчин, однако вскоре привыкла и, осмелев не без помощи спирта, даже начала заходить внутрь. Стоя возле Джамала, что-то прикручивающего и завинчивающего, она украдкой наблюдала за происходящим в автомастерской. Там всегда было людно. Машины приезжали и уезжали. Отследить что-либо в этом хаосе было сложно, и Надишь не сомневалась: какие-то их делишки оговариваются прямо здесь. С того визита в середине июля она больше не видела полицейского, и пока у нее не было причины посетить его снова — ведь ей до сих пор не удалось ничего узнать. Бредя к автомастерской в практически полной темноте, Надишь старалась не думать о том, что ощущает черное отчаяние.

В последнюю субботу июля, все еще напуганная угрозой Ясеня положить ее в стационар, если она не пойдет на поправку, Надишь отправилась на рынок и там обнаружила, что продавцы отказываются ее обслуживать. Она прошагала лишний километр и купила необходимое на другом, более отдаленном рынке. Однако у нее не было иллюзий: скоро ее начнут отшивать и там. Сплетни расходятся, как круги по воде, постепенно продвигаясь все дальше, достигая все большего количества людей…

Ее опасения подтвердила Ками, когда Надишь заглянула к ней с утра в понедельник. Опасаясь навлечь позор и на Ками, она теперь являлась к ней совсем рано, не позднее пяти утра, пользуясь прикрытием ночной мглы.

— Шариф говорит, что о тебе рассказывают гадкие вещи, — сказала Ками, уже привычно сложив руки на выпирающем животе. — Якобы ты принимаешь у себя мужчину, распутничаешь, не стесняясь соседей. Какая чушь! — она возмущенно тряхнула головой, отчего кудряшки на ее лбу качнулись. — Люди иногда такие злые…

— А может, это все правда, — сказала Надишь. — Может, я потаскуха. Может, тебе бы лучше со мной не видеться.

— Не говори так, — огорчилась Ками. — Я тебя люблю. Даже если все начнут говорить про тебя плохо, я им ни за что не поверю.

— А мне поверишь, если я начну?

— Нет. Ты в последнее время постоянно грустная и часто бранишь себя. Это из-за расставания с ровеннцем. У тебя сердце разбито.

Шариф, который прогулял всю ночь и вот только теперь вернулся, с грохотом распахнув дверь, просверлил Надишь злобным взглядом. Он все еще опасался ее, но уже был на грани. Надишь понимала, что однажды он сорвется и выставит ее вон, запретив приближаться к его жене. Единственное, что его до сих пор удерживало, так только смутное осознание, что его собственная репутация разве что чуточку лучше.

— Шариф, мне нужно с тобой поговорить, — потребовала Надишь.

Шариф не высказал согласия на разговор, однако же, понимая, что от Надишь все равно не отделаешься, угрюмо плюхнулся на край кровати и приготовился слушать. Послав Надишь благодарный взгляд, Ками потихоньку выскользнула из дома во двор.

— У нее узкие бедра, — начала Надишь. Все это она объясняла Шарифу не первый раз, не второй и даже не третий. Она все еще надеялась, что однажды смысл слов до него дойдет. — Она слишком молодая. Она не справится. Ей страшно, Шариф.

Шариф не решался развернуть к ней голову, поэтому все время косился. Надишь же смотрела прямо на него. Она больше не боялась его или мужчин вообще. Что ей эти чудища, когда одного из них она регулярно трахает? Игнорируя очевидное раздражение Шарифа, она увещевала его минут десять, и внезапно он чуть поддался.

— Ладно, — буркнул он. — Если хочет рожать в больнице, пусть рожает. Но я ее обратно в дом не возьму. Пойдет с ребенком к отцу. Мне шалава не нужна. Достаточно и того, что она с такой, как ты, водит дружбу. Надо мной уже все соседи смеются.

Надишь понимала, что при данной перспективе упрется уже Ками. Стоило мужу перестать ее трепать, как он начал выглядеть очень выигрышно на фоне щедрого на подзатыльники отца. Ладно, Ками, кажется, неплохо себя чувствует… Ей рожать в начале — середине сентября. У Надишь еще есть несколько недель, чтобы вразумить этих двоих. Если, конечно, она сама доживет до сентября…

Все это время Надишь удавалось красть, оставаясь незамеченной. Казалось, в стационаре действительно не замечают, что спирт начал уходить в гораздо больших объемах, чем раньше. Но в пятницу, когда Надишь сгребла два флакона и рассовала их по карманам, прикрыв сверху блузкой, из-за спины раздался прохладный, невозмутимый голос:

— Я все видел.

Надишь в панике развернулась. К счастью, это был Шанти, всего лишь Шанти. Однако вид у него был решительный.

— Отдай, — Шанти протянул руки и выжидательно замер.

Ощущая, как флаконы со спиртом распирают карманы, Надишь смотрела на Шанти и не двигалась. У нее мелькнула мысль, что, вступи она с Шанти в рукопашный бой, у нее был бы шанс одолеть его, учитывая его деликатное строение и невысокий рост. Во всяком случае, при ее прежнем весе…

— Ну? — поторопил Шанти. — Я не отстану. Не надейся.

— На, возьми! — прорычала Надишь, резко выдернув флаконы из карманов.

Шанти выхватил у нее флаконы и вернул их в шкаф.

— Я не знаю, что у тебя за проблемы… — сказал он. — Но, думаю, тебе следует попросить Ясеня о помощи.

— Мои проблемы Ясень разрешить не может, — буркнула Надишь.

— Да ну? Он умный мужик, он целой больницей управляет. Он что-нибудь придумает, — уверенно возразил Шанти.

Надишь не сомневалась, что Ясень, узнав о ее грязной связи с Джамалом, наконец-то откажется от навязчивых попыток возобновить с ней отношения. Кому нужна женщина со дна помойной ямы? С другой стороны, даже будучи обиженным и разозленным, Ясень все равно не позволит ей гробить себя. А именно этим она и занималась, сминаясь о Джамала, как пуля. Ясень найдет способы остановить ее — да хотя бы действительно запрет ее в психиатрическом стационаре, пользуясь своими связями среди врачей. Это не убережет Надишь от тюрьмы, ведь рано или поздно ее признательным показаниям дадут ход, однако Джамал останется безнаказанным. Надишь не могла на такое согласиться.

— Послушай… — сказал Шанти, когда ее угрюмое молчание затянулось. — Эта дрянь, которую ты пьешь, тоже не решение. Она очень опасна для нас. Ты разве не знаешь?

Надишь ничего не ответила, сверля Шанти злобным взглядом. Алкогольная зависимость ее не беспокоила — в конце концов, в тюрьме ей пойло не раздобыть, так что пагубная привычка оборвется сама собой. Однако сегодня ей предстояло встретиться с Джамалом и вытерпеть его прикосновения — на трезвую голову, без спасительного оглушения алкоголем. Если бы Шанти знал, на что он ее обрекает, ему стало бы стыдно.

— Еще раз я увижу, как ты тыришь спирт — расскажу Ясеню, — пригрозил Шанти, отчаявшись добиться от нее толку.

— А я думала, что ты мой друг или типа того, — процедила Надишь сквозь зубы.

— Я твой друг. Именно поэтому я расскажу Ясеню.

Надишь сердито зашагала к выходу.

Был ли это истинный гнев, либо же замаскированное под гнев отчаяние, но только Надишь кипела всю дорогу до автомастерской. Она ненавидела Шанти, Ясеня, себя, Джамала и весь мир. Она была бы почти рада, начни какой-нибудь полоумный ей сигналить, потому что тогда у нее появился бы повод запустить в его машину камнем. У автомастерской ее бешенство вдруг схлынуло, сменившись кислым, тоскливеньким страхом. Рулонные ворота оказались опущены, и Надишь постучала по ним кулаком.

— Мы закрылись пораньше, — объяснил Джамал, подняв ворота и впустив ее внутрь. — Решили расслабиться.

Он не жевал, но все же казался не вполне адекватным. Тем не менее поворачивать назад было поздно, и Надишь притворилась, что не заметила его состояния.

В автомастерской сегодня было на удивление тихо, работало всего-то несколько человек, вяло копаясь в раскуроченных автомобилях. Следуя за Джамалом, Надишь приподняла подол, чтобы не запачкаться, и внимательно глядела под ноги, опасаясь споткнуться о разбросанные повсюду железяки. Ясень бы не потерпел такого беспорядка на рабочем месте.

Джамал проводил ее к столу в дальнем углу автомастерской. Здесь механики перекусывали в течение дня. Сейчас за столом сидел только один человек. Увидев его, Надишь от удивления застыла на месте. Он был средних лет, белокожий, русоволосый, одет непримечательно — штаны и клетчатая рубашка. «Ровеннец?» — поразилась Надишь в первую секунду, а затем поняла, что нет.

— Не отличишь от ровеннца, да? — ухмыльнулся Джамал. — Прячется на виду.

«Нет, на ровеннца он совсем не похож», — подумала Надишь.

Усевшись за стол, она смогла хорошенько рассмотреть незнакомца. У него было круглое лицо — не красивое, но и не отталкивающее. Впрочем, того, что этот человек имеет какие-то дела с Джамалом, было уже достаточно для неприязни. Вблизи Надишь еще отчетливее видела его непохожесть на ровеннцев, хотя пока не разобралась, в чем именно та заключалась. По всем формальным признакам они совпадали. И все же присутствовало в нем нечто чужеродное, иное…

— Здравствуйте, — сдержанно поприветствовала она, автоматически обращаясь к светлокожему мужчине на «вы», а затем перевела взгляд на поверхность стола. Там, среди разложенных на оберточной бумаге кусков хлеба, овощей и мяса, стояли две бутылки. Одна была пуста. Вторая еще полная, но уже вскрытая.

— Здравствуй, — ответил роанец по-кшаански, обнажив в улыбке крупные желтоватые зубы. — Джамал мне много про тебя рассказывал. Но ты не волнуйся: только хорошее, только самые приятные вещи.

Роанец хоть и улыбался, но что-то в его маслянисто-поблескивающем взгляде сразу вызвало у Надишь страх и недоверие. Ей стоило бы задержаться и послушать его разговор с Джамалом, однако у нее сдали нервы, и она встала.

— Я, пожалуй, пойду. Не буду вам мешать.

— Сядь, — приказал Джамал, надавив на ее плечо тяжелой ладонью. — Мы тебя и ждали.

Надишь опустилась на край стула, бросив нервный взгляд в сторону выхода.

— А она действительно красотка, — похвалил роанец. — Только тощая, словно бродячая собака.

Это замечание, будучи не то чтобы остроумным или смешным, все же заставило Джамала зайтись удушливым, визгливым смехом. Надишь обхватила себя за предплечья и крепко стиснула пальцы.

— Ты не сиди просто так, угощайся, — предложил роанец.

— Я не голодна, — сказала Надишь. После неприятного эпизода с Шанти она начисто забыла про ужин, однако вид неаккуратно накромсанных кусков пищи вызывал у нее лишь отвращение.

— Не ешь, так выпей, — продолжил пичкать ее роанец.

— Спасибо, мне не хочется.

Проигнорировав ее отказ, роанец наполнил стакан золотисто-коричневой жидкостью из бутылки и придвинул его к ней. Под пристальным, требовательным взглядом светлых глаз Надишь прижалась ртом к краю стакана, скорее смачивая губы, чем делая глоток. Напиток был незнакомым — что-то более крепкое, чем вино, выпитое в квартире Ясеня, но менее крепкое, чем семидесятипроцентный спирт, разведенный вдвое. Хотя еще десять минут назад она отчаянно мечтала напиться, сейчас она предпочла бы остаться трезвой.

— Как вас зовут? — пытаясь выглядеть менее напряженной, спросила она роанца. Раз деваться некуда, придется с ним побеседовать. Может быть, ей удастся что-нибудь узнать.

— Хелле.

— Надишь, — представилась Надишь. Заметив, что ее пальцы судорожно стискивают стакан, она поставила его на стол.

Роанец потянулся к Надишь через стол и погладил ее по предплечью.

— Я знаю.

Надишь бросила взгляд на Джамала. Тот сосредоточился на своем стакане и будто бы ничего не заметил.

— Вам нравится у нас в стране, Хелле? — спросила Надишь.

— Чудесная страна. У нее только один недостаток, — осклабился роанец.

— Ровеннцы?

— Точно. Но мы работаем над этим.

— Хелле нам помогает, — вклинился Джамал. Теперь Надишь видела, что он пьян, причем значительно. Как будто этого было мало, Джамал достал плашку спрессованной травы и сунул ее за щеку.

— Я думала, ты не пьешь, — сказала она.

— Разве только твою больничную бурду. А это славная роанская выпивка.

Надишь больше доверяла произведенному в заводских условиях спирту, чем странному роанскому пойлу, ввезенному в Кшаан нелегально. Все же, понимая, что за ней наблюдают, она подняла стакан и отпила немного.

— Чем же вы занимаетесь? — обратив взгляд на роанца, простодушно осведомилась она.

— Чем угодно, красавица, — широко улыбнулся тот. — Лишь бы только сделать жизнь людей чуточку лучше.

— Он помог нескольким нашим сбежать в Роану, на свободу, — поделился Джамал. — Роанцы нас поддерживают, переживают за нас. Оттого ровеннцы их сюда и не пускают — боятся, что с помощью роанцев мы быстренько организуем сопротивление.

Надишь изобразила восхищенный вид.

— Отчаянный вы человек! Ведь если ровеннцы узнают о вас, то посадят в тюрьму. Могут даже расстрелять.

— Как же они узнают? — спросил роанец. — Ведь для этого кто-то должен им рассказать. Кто это сделает? Неужели ты?

— Нет, — заверила Надишь, чувствуя изморозь вдоль позвоночника, — разумеется, не я.

Она схватила стакан, жадно отпила и продолжила:

— Все же я не понимаю ваши мотивы. Неужели вы вправду рискуете собой из чистого альтруизма? Или все-таки дело в деньгах? Многие готовы заплатить огромные деньги, лишь бы выбраться из Кшаана.

«Особенно если полиция висит у них на хвосте», — добавила она мысленно.

— Какие-то деньги требуются, — подтвердил роанец. — На взятки чиновникам… на транспорт… Но себе я почти ничего не беру.

— Это потрясающе. Я восхищена вами! — Надишь улыбнулась так широко, что у нее едва не свело челюсти. Глядя в светлые зенки роанца, она без труда различала ледяной цинизм, прикрытый тонким слоем сахарной глазури. Если этот человек способен тайно перевозить через границу людей, то наверняка он перевозит и вещи, например, наркотики из Кшаана и оружие в Кшаан. Надишь следует сообщить об этом типе полицейскому, обязательно. — Уверена, вы пережили множество опасных приключений…

— Разумеется. Но мне бы не хотелось это обсуждать. Что же мы все обо мне да обо мне? — роанец нашел на столе ее руку и накрыл ее своей. — Мне интересно разузнать о тебе.

— Я обычная медсестра. Работаю в больнице в центре. Ничего интересного, — притворившись, что не заметила его прикосновения, Надишь небрежно пожала плечами.

— С ровеннцами… — отметил роанец.

— Да, с ровеннцами, — Надишь высвободила руку и потянулась к стакану.

— Тяжело тебе с ними приходится?

— Иногда, — сказала Надишь, вспомнив вечные попытки Ясеня ее накормить. — Но их можно… вытерпеть.

— Одного из них она «терпела» непосредственно в постели, — с усмешкой сообщил Джамал. К тому времени он успел прикончить один стакан и теперь добивал следующий. — Так что работа дается ей куда легче, чем можно предположить.

Надишь нервно осмотрелась. Голос Джамала звучал так зычно, что нет никаких сомнений — его услышала вся автомастерская.

— Джамал, пожалуйста, — попросила она, ощущая, как по щекам расползаются красные пятна. — Не надо говорить обо мне такие вещи.

— А что, это неправда? — презрительно осведомился Джамал. — Если бы он не дал тебе пинка, ты бы так за ним и волочилась. И лишь когда он тебя выбросил, ты пришла ко мне. Вот только я тебя не радую. Все время у тебя эта унылая физиономия. В чем дело, Надишь? Белый хуй нравился тебе больше?

Последнюю фразу, по причине ее исключительной грубости, недоступной для кшаанского языка, Джамалу пришлось произнести по-ровеннски. Роанец, однако же, прекрасно все понял и взорвался смехом.

— Хелле тоже белый, — указал Джамал. — Во всех местах, как ты любишь. Хочешь с ним? Иди, я отпускаю.

— Нет, не хочу, — твердо произнесла Надишь, глядя на Джамала изумленными, широко раскрытыми глазами. Подобная грубость была чересчур даже для него.

— Хочешь, — припечатал Джамал. — Да ты не стесняйся. Займись им прямо здесь. Я-то точно отвернусь, хотя за остальных не ручаюсь.

— Я чем-то разозлила тебя, Джамал? — мягко осведомилась Надишь.

Джамал будто не слышал ее вопроса. Он разгонялся так стремительно, словно катился с горы.

— А может, твой ровеннский любовничек тебя потому и выгнал, что ты путалась с кем-то еще? — предположил он, провинчивая Надишь темным, полным ярости взглядом. — Может, ты блядовала по всей больнице? Может, ты до сих пор блядуешь?

— Ты знаешь, что это не так, — возразила Надишь.

— Шалава, — перебил ее Джамал. — Все бабы шалавы, только моя мать была святая, — прикоснувшись черным от машинного масла пальцем к уголку глаза, он стер выступившую слезу. — Я ведь, с тех пор как ее разыскал, так и езжу к ней на могилу. Стало на душе тяжело — сажусь в машину и еду. Четыре часа, и я уже там. Сяду на землю, где она зарыта, и прямо чувствую, как невидимые руки меня по сердцу гладят. Одно у меня в жизни счастье — моя мертвая мать…

Вторую слезу Джамал стереть не успел, и она поползла вдоль носа. Этот внезапный приступ пьяной сентиментальности, последовавший сразу за вспышкой вербальной агрессии, вызвал у Надишь чувство отвращения к Джамалу, сочетающееся со смутным презрением к его матери. Хотя Надишь не хотела опускаться до негативных чувств к женщине, которую она в глаза не видела, все же полностью вытеснить пренебрежение не удавалось. Ведь, как ни крути, кое-что о матери Джамала ей было известно: она была женой террориста и породила вот такого сыночка.

— А ведь мать могла бы остаться в живых. Могла бы отречься от моего отца, надеть лучшее платье, засиять улыбкой, броситься на поиски нового мужа, который уберег бы ее от нищеты… но нет, она так не сделала, потому что была верной. Слышишь, потаскуха? Верной, — Джамал с шумом хлопнул Надишь по предплечью. — Я ведь так любил эту шлюшку когда-то, так любил… — пожаловался он роанцу. — И что она сделала с моим чувством? Наплевала, выбросила в грязь, на белый хуй променяла. Давно бы уже с ней покончил, но ты посмотри на эту мордашку, — стиснув скулы Надишь пальцами, Джамал развернул ее голову к роанцу. — Глаза как угольки. Так и жгут.

Как только Джамал отпустил Надишь, она напряглась как струна, выжидая момент, пригодный для бегства.

— Они, эти медсестрички, все такие, — продолжил Джамал. — Все рассчитывают захомутать богатого любовника. Они же не хотят жить как нормальные женщины — стирать за мужем, мести полы, доить козу. Им подавай свободу, роскошь и квартиру с ванной. Шлюхи вы продажные, колла-бора-цио-нистки, — учитывая количество выпитого, последнее слово далось Джамалу нелегко. — Если начнутся серьезные разборки, вас, сучек, будут вешать первыми.

— Ну зачем ты говоришь такие вещи? Пугаешь девочку, — роанец потянулся к Надишь и попытался схватить ее за запястья. Надишь отпрянула и встала.

— Я пойду, — сказала она. — Я устала.

— Куда это ты вдруг заторопилась? — пьяно произнес Джамал. — Неужто тебе не нравится компания? Хелле, он белый. И я — твой друг с детских лет.

Она встала и прошла сквозь автомастерскую, двигаясь нарочито неспешно — убегающая жертва лишь раззадоривает охотников. Рулонные ворота запирались на ключ, который Надишь сразу повернула, и открывались с помощью маленьких рукояток. Схватившись за них, Надишь попыталась поднять тяжелое стальное полотно, но оно не сдвинулось с места. Она снова дернула, на этот раз более отчаянно — с тем же результатом, вернее, с его отсутствием. Она просто не могла выпустить себя отсюда самостоятельно. Надишь оглянулась, надеясь попросить помощи у кого-нибудь из механиков, и наткнулась на усмешку того, который находился к ней ближе всех. Пристально рассматривая ее, он обтер об комбинезон грязные руки, но не тронулся с места.

Надишь ощутила, что стремительно трезвеет. Воздух вокруг нее словно сгустился, противно облепив кожу. Эти мужчины относятся к ней как к мусору. Начнись чего, не только ни один из них за нее не вступится, но еще и с готовностью поучаствует.

— Выпустите меня, — потребовала она, постаравшись приглушить в голосе истеричную высокую ноту.

Из глубины автомастерской она услышала смешок, но не смогла различить, кому он принадлежит — Джамалу или роанцу. Надишь предприняла еще одну попытку поднять ворота, но они заклинили и с места не двигались. Ее омыла волна паники. Продолжая со все возрастающим отчаянием дергать за рукоятки, она услышала за спиной — неожиданно близко — смех Джамала и нервно дернулась. Все еще посмеиваясь, Джамал рывком поднял ворота и выпустил ее вон, словно паршивую кошку. Не оглянувшись, Надишь бросилась в темноту.

Даже оказавшись у шоссе, она не могла успокоиться, нервно прислушиваясь к каждому звуку и пугаясь шелеста песка под собственными подошвами. Действуя по наитию, она приподняла свою длинную косу и пропустила ее под платье, прижав к мокрой от холодного пота спине.

Прошло десять минут. Все было тихо, и Надишь начала успокаиваться. Припомнив Шанти, она ощутила теплую волну благодарности. Если бы не он, она была бы пьяна еще до того, как вошла в автомастерскую, и достаточно безрассудна, чтобы продолжить пить и там… и это привело бы к очень, очень плохим последствиям.

Позади раздался приближающийся рокот мотора. Надишь ускорила шаг, споткнулась о камень, снова убыстрилась, теперь стараясь ступать осторожнее, но, конечно, соревноваться с автомобилем не могла. Настигнув ее, машина притормозила, приноравливаясь к ее скорости. Окно опустилось.

— Эй, красавица, — окликнул Надишь роанец. — Что же ты покинула нас столь рано?

Надишь осознала, что ненавидит, когда мужчины называют ее красавицей. Они делают это только потому, что не удосуживаются запомнить ее имя. Ничего, кроме презрения, это именование в себе не несет.

— Я устала. Я хочу домой, — ответила она, не замедляясь, хотя уже ощущала одышку.

— Завтра суббота. Тогда и отоспишься, — его голос звучал подчеркнуто дружелюбно, но не вводил Надишь в заблуждение. Для некоторых людей ты не больше, чем бумажный стаканчик. Используют тебя, сомнут и выбросят. Радуйся, если не запалят.

— Нет, на сегодня с меня хватит, — Надишь пыталась сохранить ровный тон, не позволить страху и удушью возобладать. — Да и Джамал не в настроении.

— Не беспокойся за Джамала, — хохотнул роанец. — Он на тебя не обидится. Он мне многим обязан, знаешь ли. Спину его видела? Это ж я его тогда из замеса вытащил, а то на лоскуты бы раскромсали.

Значит, история Джамала об истязаниях в тюрьме была лжива — полностью или частично. А письмо, то роковое письмо, что возвратило Надишь к Джамалу? Оно было очень трогательное, сочащееся розовым сиропом, но построение некоторых предложений показалось Надишь странноватым. Тогда она решила, что на стилистике Джамала сказалось отсутствие практики, но теперь заподозрила: он просто переписал своим почерком письмо, составленное для него иностранцем.

— Это ты написал письмо? — спросила она.

— Какое письмо? — невинно уточнил роанец, тем самым подтвердив ее подозрения. — Не отвлекайся на глупости. Садись в машину, поехали ко мне.

— Я подумаю, — заверила Надишь и вдруг, развернувшись, подхватила длинный мешающий подол и бросилась прочь от шоссе по бездорожью.

Она мчалась сквозь темноту, почти ничего не видя и слыша лишь частые удары собственного сердца. Надежда, что роанец поленится догонять ее на своих двоих, не оправдалась: выскочив из машины, он, шумно топоча, последовал за ней. Вскоре он настиг Надишь и попытался схватить ее, но косу Надишь надежно придерживало платье, так что ему удалось лишь зацепиться за ткань. Надишь дернулась и вырвалась. Она напрягла все силы и побежала еще быстрее.

Для крупного и не очень-то стройного мужчины роанец двигался поразительно шустро. Он был пьян — не настолько, чтобы это замедлило его всерьез, но достаточно, чтобы у Надишь появился шанс. Вдалеке замерцал фонарь, освещающий чье-то крыльцо… Как мотылек, Надишь устремилась на свет. Если она заколотит кулаками в дверь, жильцы будут вынуждены отреагировать. Они выйдут хотя бы для того, чтобы хорошенько ее выбранить…

Роанец нагнал ее и схватил за руку. Развернувшись так резко, что кость чуть не вылетела из плечевого сустава, Надишь кулаком свободной руки залепила роанцу в морду. Раздался резкий глухой стук, роанец взвыл и выпустил ее.

— Ах ты, сука! Да я тебя прямо здесь придушу, Джамал и тогда не вякнет!

Надишь не слушала, вся сконцентрировавшись на отчаянном рывке к мягкому, успокаивающему свету. Вот она уже близко… вот она уже различает в поредевшей мгле свои ступни… Но тут ее толкнули, и она полетела на землю.

— Попалась, стерва, — тяжело дыша, прорычал роанец, усевшись на Надишь верхом. Он ухватил ее косу под корень и потянул вверх. — Сколько же я бежал за тобой. Километр, не меньше…

Надишь раскрыла рот и закричала, но роанец стиснул ее горло и крик сменился хрипом.

— Сейчас ты встанешь… и пойдешь со мной к машине… И не смей рыпаться, иначе потом получишь трепку еще и от Джамала. Он обещал мне тебя, и я свое получу.

Роанец звучал очень уверенно, вплоть до момента, когда вдруг разразился визгом. Его тяжесть перестала давить на Надишь, и она немедленно подобрала под себя ноги, пытаясь встать на четвереньки.

— Ай! — снова выкрикнул роанец, после чего Надишь расслышала отчетливый звук удара. — Ой!

Выкрики сменились отдаляющейся бранью — роанец ударился в бегство. Кто-то ухватил Надишь за предплечье и помог ей подняться. Теплая, мягкая рука.

— Зря вы вмешались. Он мог вас ударить… даже убить, — пробормотала Надишь, тяжело дыша. Перед глазами плясали светлые круги. — Он очень плохой человек.

— Как же. Стану я терпеть такое и не вмешиваться, — фыркнул ее спаситель.

Светлые круги померкли, и Надишь смутно разглядела седенького низенького мужчину. Выдернутый среди ночи из постели, он был не одет и одной рукой придерживал на себе одеяло. Во второй руке он держал массивные деревянные щипцы, применявшиеся для перемешивания и извлечения из ведра белья во время кипячения. Сегодня щипцы сгодились в качестве оружия.

— Это вы! — узнала его Надишь. — У вас настоящий талант появляться вовремя!

— Дочка! — щурясь в полумраке, тоже опознал ее почтальон. — Пошли-ка скорее в дом. Вдруг этот мерзавец решит вернуться.

Они вошли в здание, и старичок поспешил запереть дверь. Во время погони Надишь была в такой панике, что даже не поняла, что прибежала к почте.

— Можно мне стакан воды? — попросила она. — У меня горло горит.

Почтальон провел ее в жилую половину дома, в кухню, и усадил за потрепанный, но удобный стол.

— Графин с водой в холодильнике, чашки в шкафу, бери любую, — сказал он и, поставив на плитку маленький пузатый чайник, отлучился одеться.

К его возвращению Надишь успела выпить две полные чашки сладкой, восхитительно прохладной воды, а чайник начал побулькивать, закипая.

— Лепешку? Сыра? — предложил почтальон.

Надишь внезапно осознала, что зверски голодна. Она даже припомнить не могла, когда в последний раз чувствовала голод, тем более такой сильный.

— Да, пожалуйста, — сказала она.

Уложив на тарелку лепешку и щедрые ломти сыра, почтальон передал тарелку Надишь и снял с полки расписную жестяную банку с пижмишем.

— Давай выпьем по чашке, раз уж все равно не спим.

Надишь прекратила жевать.

— Думаю, это лишнее. Я доем и сразу пойду.

— В такую тьму? — поразился почтальон.

Надишь была слишком усталой и измученной, чтобы придумывать оправдания, а потому сказала прямо:

— У меня дурная репутация. Вы хоть и пожилой человек, но даже о вас начнут шептаться, если заметят, как я выхожу отсюда утром.

— Вот оно что, — вздохнул почтальон. — Что ж, пусть шепчутся. А я не выгоню юную девушку во тьму, где ее, может быть, все еще поджидает мерзкий тип.

Столкнувшись с этой внезапной, ничего не требующей взамен добротой, Надишь почувствовала, что у нее защипало в носу.

— Наверное, ни в одной стране не отыщется столько правил приличия, как здесь, — произнесла она дрожащим голосом. — Вот только подонков от этого меньше не становится.

Почтальон посмотрел на нее с сочувствием.

— Тут ты права. Если нет внутреннего понимания, что хорошо, а что плохо, никакие правила, даже самые строгие, не изменят скверного человека к лучшему.

— От них вреда больше, чем пользы, — буркнула Надишь. У нее были личные причины ненавидеть правила приличия. Она нарушила добрую половину из них и поплатилась за это.

Почтальон заварил пижмиш, поставил перед Надишь чашку и только после этого степенно, неторопливо начал рассказывать:

— Я сам из грамотных. И ровеннский язык знаю — как начал работать на почте, еще мальчишкой, так выучил. А жена у меня была деревенская, темная… Уж она думала о приличиях, много, много думала. Образовалась у нее шишка в груди. Разрасталась, становилась все тверже. Но жена нипочем не хотела идти к врачу — как же, ведь ее недуг в столь неприличном месте. Я ее уговаривал-уговаривал, а все бесполезно. Тогда я купил ровеннскую медицинскую книжку и начал читать вслух, переводя на ходу и выбирая самые неприятные страницы. Один вечер она слушала про болезни, второй слушала, а наутро третьего дня бросилась к врачу как миленькая. Нашли опухоль, отправили в онкологический центр… но было уже поздно, метастазы пошли в позвоночник. Она промучилась пару месяцев и умерла. Нет, приличия не важны. Знание — вот что важно. В нем наше спасение.

— Но ведь вашу жену оно не спасло…

— А других спасет, — мягко возразил почтальон. — Однажды в этой несчастной стране все изменится.

— Как по мне, так этой стране уже ничего не поможет, — процедила Надишь.

Почтальон покачал головой.

— Нельзя быть такой отчаявшейся в столь юном возрасте.

— У меня вот получилось, — заявила Надишь и вдруг клюнула носом.

Почтальон проводил Надишь в маленькую комнату, где выдал ей подушку и простыни и показал на диванчик.

— Как вас зовут? — спросила Надишь.

— Рауф.

— Надишь.

— Вот мы наконец и познакомились, — улыбнулся почтальон.

Он пожелал Надишь спокойной ночи и вышел. Надишь легла на диванчик и отключилась практически мгновенно. Несколько часов спустя она проснулась. За окном было черным-черно, словно в бочке, погребенной в бархане. Аккуратно сложив постельное белье, Надишь оставила почтальону записку («Спасибо. Не беспокойтесь за меня») и тихо выбралась из дома сквозь приоткрытое окно. В темноте она добрела до барака, упала на кровать и снова уснула.

Ее разбудил Джамал. Давно рассвело, на улице шумели занятые повседневными делами соседи. Судя по всему, спать Джамал еще не ложился, и под его усталыми тусклыми глазами просвечивала фиолетовая кровь. Он был пьян, но уже начинал трезветь, и с каждым его выдохом по комнате распространялся тяжелый запах перегара. Сидя на краю кровати, Джамал нависал над Надишь сверху, и она ощутила расползающееся в груди холодное чувство страха.

— Как ты попал сюда? — тем не менее, спросила она ровным тоном.

— А ты думала от меня укрыться? Думала, твой хлипкий замок меня удержит? — недобро ухмыльнулся Джамал. — Я хоть и не мастер, а с такой пустяковиной справлюсь. Но ты не бойся. Он не сломан. Запирайся сколько хочешь.

В любой момент, днем или ночью, он мог войти сюда, и Надишь даже не могла забаррикадировать дверь, потому что та открывалась наружу. Ей еще предстояло обдумать это шокирующее открытие. Но пока надлежало сосредоточиться на том, как усмирить весьма злобного Джамала, который уже находится рядом с ней.

— Ты расстроила моего приятеля, — продолжил Джамал. Вероятно, Захра слышала в банке тот же ровный, спокойный голос. — Ты ему отказала. Ударила его. Он разозлился. Теперь у меня могут быть проблемы. Из-за тебя, суки, у меня могут быть проблемы…

Джамал обхватил пальцами шею Надишь и медленно, очень медленно сжал, пока не причиняя удушья, а лишь намекая, какая ее может ждать судьба. Карие глаза Надишь широко распахнулись.

— Разумеется, я отказала ему, — протянув руку, она погладила Джамала по щеке. — Ведь он не ты. Я люблю только тебя, Джамал. Я хочу принадлежать только тебе.

Сквозь расширенные зрачки Джамала она увидела, как в его голове борются скепсис и желание поверить. Надишь давно разгадала Джамала: он весь состоял из гнева и жажды обожания. Регулярно выходящего из-под контроля гнева и острой потребности не в любви, но в слепом, безрассудном, незаслуженном обожании.

— Лгунья, — усмехнулся Джамал в итоге, но пальцы все-таки разжал. — Насквозь тебя вижу, дрянь. И все равно ты мне нравишься. Ничего не могу с собой поделать — нравишься. Но если я узнаю, что ты что-то мутишь… если возникнет хоть малейшее подозрение… клянусь: я убью тебя, Надишь. А перед этим буду мучить долго-долго.

— Я честна с тобой, Джамал, — приподнявшись, Надишь поцеловала его в сухие, растрескавшиеся губы. Долгий, невыносимый, тошнотворный поцелуй.

Джамал, кажется, расслабился. Когда Надишь отстранилась, она заметила, что его веки потяжелели и начали смыкаться.

— Иди домой, Джамал, — прошептала Надишь, погладив руку, которая только что сжимала ее горло. — Тебе надо поспать. Мы увидимся вечером.

— Надеешься избавиться от меня? Как же. Но поспать мне действительно нужно, и я сделаю это здесь, — Джамал растянулся рядом и уложил на Надишь тяжелое, жесткое бедро. — Эти выходные мы проведем вместе… — его веки опустились. — Ты будешь делать все, что я прикажу… — пробормотал он в полусне. — Иначе…

Убедившись, что он уснул, Надишь попыталась выбраться, однако стоило ей пошевелиться, как Джамал придавил ее крепче, даже во сне не упуская контроля. Надишь вдруг вспомнилось, как спящий Ясень обнимал ее, когда она снова ложилась к нему после того, как сходила в туалет или попить воды на кухне. Казалось, даже в выключенном состоянии Ясень осознавал, кто она и что он ее любит. У него была такая широкая кровать, но при их манере спать, прижавшись друг к другу, им хватило бы ложа метровой ширины…

Казалось, все это относилось к другой жизни. Тогда Лесь был жив, а совесть Надишь — чиста. Надишь закрыла глаза и попыталась представить, что Ясень рядом с ней. Если она позволит воображению заслонить реальность, с ней все будет в порядке…

Джамал выполнил свое обещание — ну или осуществил свою угрозу: в воскресенье вечером он все еще был рядом с Надишь, не оставляя ее ни на минуту. Все это время Надишь не спала и ничего не ела. Джамал тоже ничего не ел, но постоянно жевал — судя по всему, мавт отлично заглушал голод, так что теперь Надишь стали понятны причины столь драматичного похудения. В отличие от алкоголя, который рано или поздно свалил бы Джамала, мавт позволял ему оставаться активным и при этом с каждым часом все более неадекватным. Внезапно преисполнившись благородства и щедрости, Джамал предложил пожевать и ей, но Надишь отказалась. Сейчас, трясясь в машине по пустыне, она была кристально трезва, и ее гнев, ничем не приглушенный, мог плавить песок в стекло.

— Сними платье, — приказал Джамал.

Периодически Надишь ловила себя на ощущении, что ей снится кошмар. Это отчаяние не может быть реальным. Если она постарается, она сумеет проснуться. Пока что ей это не удавалось, поэтому пришлось подчиниться и раздеться, с трудом отрывая ткань от липкой потной кожи. Когда она свернула платье и положила его себе на колени, пытаясь немного прикрыться, Джамал с озлоблением схватил платье и швырнул на дно машины.

— Я хочу пить, — сказала Надишь, глядя прямо перед собой.

— Вода кончилась.

«Потому что ты всю ее выпил, мразь», — подумала Надишь.

— Скажи, что обожаешь меня, — потребовал Джамал.

— Я обожаю тебя.

— Скажи, что я лучше всех.

— Ты лучше всех, — произнесла Надишь. Ее личность распадалась, как песчаная статуя под ветром. Слова больше ничего не значили.

В пустыне было чудовищно жарко, может быть, около пятидесяти градусов. В отдалении Надишь видела водную гладь, но уже не понимала, то ли это мираж, то ли видение, пришедшее к ней на фоне усталости, головной боли и обезвоживания. Машина Джамала неслась с максимальной скоростью, взметая колесами песок. Удар по тормозам стал для Надишь неожиданностью, и она схватилась за приборную панель, испугавшись, что влетит головой в лобовое стекло. Машина дернулась, еще какое-то время скользила по песку и остановилась.

— Выйди, — хрипло приказал Джамал. — И встань передо мной.

Он распахнул дверь, развернулся на сиденье и высунул длинные ноги наружу. Надишь выбралась из машины и, пошатываясь от слабости и ступая на цыпочках (песок обжигал даже сквозь подошвы сандалий), обогнула капот. Остановившись напротив Джамала, она выпрямилась во весь рост. Она не рухнет перед ним в песок, о нет, такого удовольствия она ему не доставит. Джамал окинул ее взглядом — тощую, угрюмую, потную, облепленную песком — и усмехнулся.

— Этот рыжий тебя, небось, кое-чему научил…

«Я хочу проснуться», — панически подумала Надишь, когда Джамал начал расстегивать штаны, но она все еще не просыпалась. С Ясенем это не вызывало у нее отторжения. Эта часть его тела была такой же чистой, как все остальные. Но Джамал весь являл из себя сплошную грязь, причем его моральная нечистота превосходила физическую. Каждой порой он источал порок, ненависть и пренебрежение.

— Ну же, вперед, — поторопил Джамал. — Ты хочешь вернуться домой сегодня?

Стараясь не касаться коленями раскаленного песка, Надишь неуклюже опустилась на корточки и посмотрела на возвышающегося над ней Джамала. Его кудлатая голова заслоняла солнце, повергая ее мир в мрак, кромешный, беспросветный мрак. Надишь не могла припомнить, в какой момент в ней произошел надлом, в какой момент она разуверилась, что ей удастся привлечь Джамала к ответственности законными методами. Это были долгие два дня, и каждая минута годилась для того, чтобы окончательно отчаяться. Кроме того, она понимала, что ее время истекает. Рано или поздно он прикончит ее — если только она не сделает это первой. Однако сейчас у нее не было ничего с собой, что помогло бы осуществить ее намерение, и подчинение было для нее единственным способом сохранить себе жизнь. Надишь представила, как кровь Джамала заливает песок, немедленно превращаясь под солнцем в гнилостную массу. Затем она широко улыбнулась ему и начала. Когда он умрет, это все не будет иметь значения.

«Ты или я, Джамал. Ты или я».

Утром в понедельник, быстро покончив с обходом, Ясень не переставал отслеживать Надишь взглядом. Надишь попыталась скрыться в перевязочной, но спустя секунду Ясень последовал за ней.

— Что с тобой происходит? — спросил он. — Просто расскажи мне. Почему ты молчишь?

Когда Надишь не ответила, он ухватил ее за локоть и притянул к себе.

— Отпусти меня, — потребовала Надишь, но блекло и вяло.

Ясень опустился на кушетку для пациентов и усадил Надишь к себе на колени.

— Эй, Нади, зачем это все? — спросил он тихо. — К чему все эти бессмысленные страдания? Ты меня любишь. И я тебя люблю.

Боковым зрением Надишь различала мерцающий силуэт Леся на полу. Око за око, кровь за кровь, боль за боль. Когда Ясень попытался поцеловать ее, она увернулась, низко наклонив голову. Санура внезапно объявилась в перевязочной и, заметив их, тут же пробкой вылетела. Вздохнув, Ясень обвил Надишь руками.

— Даже прижимая тебя к себе, я чувствую, как ты отдаляешься, — прошептал он. — Что мне с тобой делать? Не держать — ты вовсе улетишь. Держать — так любое принуждение травмирует тебя еще больше. Никогда в жизни я не был в такой растерянности…

Ясный Ясень. Белый, как ткань его халата, и недостижимый, как облако. Надишь закрыла глаза, чтобы он не заглянул в ее мысли, и прижалась щекой к его плечу. Это была лучшая минута за весь последний месяц.

Ломящиеся в дверь пациенты заставили Ясеня высвободить ее из объятий.

— Вернись ко мне. Давай прекратим весь этот кошмар, — попросил он, но Надишь ничего ему не ответила.

Весь остаток дня она провела с ощущением невыносимой саднящей боли. Ее душу освежевали и подвесили на крюке, словно свиную тушу. Вечером, стоило ей направиться к выходу, как она увидела устремившегося к ней Шанти. Он тревожно хмурился.

— Надеюсь, ты вняла моему предупреждению и сегодня обошлась без рискованных глупостей.

— Шанти, я так тебе благодарна, — сказала Надишь и обняла его.

Он был такой хрупкий и хороший, совсем молоденький — всего-то восемнадцать лет. В нормальной ситуации они действительно могли бы стать друзьями.

— За что? — не понял Шанти.

— Не скажу. Но поверь мне — причина есть, — прошептала Надишь ему на ухо. — Я больше никогда не буду красть спирт, честно.

— Хорошо, — Шанти похлопал ее по спине и отстранился, слишком растерянный, чтобы вспомнить, что вообще-то намеревался ощупать ее карманы.

Надишь удалилась, унося с собой скальпель, украденный из автоклава в инструментальной.

На улице уже стемнело. Надишь дошла до полицейского участка, но там никого не оказалось, дверь была заперта. Ладно, едва ли разговор с полицейским что-то бы изменил. Надишь села в автобус и поехала в сторону дома. Выйдя из автобуса, она встала у остановки, дожидаясь, не появится ли вдруг Джамал. Было безветренно, но, даже облепленная жаркой мглой, она дрожала, словно былинка. Она просунула руку в сумку и потрогала инструмент, спрятанный внутри. Прохлада стали несла надежность и умиротворение… и дрожь Надишь прекратилась.

Чтобы острый кончик не прорезал сумку, Надишь обернула его несколькими слоями бумаги. Маленький, тонкий, едва заметный в руке, скальпель не казался серьезным оружием, однако определенно таковым являлся. При ранении крупной артерии кровь бьет фонтаном, смерть наступает в течение нескольких минут, сознание угасает еще раньше. Сонная артерия, бедренная, подмышечная — у Надишь был богатый выбор, и ей хватит знаний, чтобы перерезать сосуд одним точным ударом. Если закон оказался бессилен, что ж, она справится сама. Возможно, уже сегодня ночью…