Отпусти меня

Глава 15

Всю дорогу до квартиры Ясеня Надишь одолевали эротические видения, с легкостью затмевающие унылый вид из окна автобуса — снаружи опять бушевал машибаж. Сегодня у нее были большие планы на противного докторишку. Возможно, в пылу страсти она даже позволит ему те мерзкие извращения, к которым он так давно ее склоняет. На самом деле она относилась к этой идее с определенным воодушевлением…

Не прошло и минуты с тех пор, как за Надишь захлопнулась входная дверь, а ее платье уже оказалось на ковре в гостиной, сама Надишь на диване, а Ясень — на Надишь сверху. После трехнедельного перерыва Ясеня не смущали ни песчинки, осыпающиеся с ее одежды на голубую обивку дивана, ни ее влажная от пота кожа. Надишь как раз приподнялась, чтобы Ясень расстегнул застежку ее лифчика, и тут телефон зазвонил.

— Минуту… — отпустив ее, разочарованно вздохнул Ясень.

Надишь кивнула. Лифчик остался при ней. Лежа на диване, она слушала ответы Ясеня. Сначала она нахмурилась. Потом встала и торопливо набросила на себя платье. Потом села на диван и встревоженно посмотрела на Ясеня. Тот как раз бросил трубку на рычаг. Одного взгляда на его лицо было достаточно, чтобы понять: все извращения на сегодня отменяются.

— Что случилось? — спросила Надишь.

— Теракт в аэропорту, — глухо произнес Ясень. — Мы выезжаем на место.

— Разве ты не должен ждать пострадавших в больнице?

— В больнице за главного остается реаниматолог. У него есть инструкции. А там я буду нужен гораздо больше, поверь мне.

В машине по пути в аэропорт Ясень кратко обрисовал ей ситуацию. Один из пассажиров пронес бомбу в чемодане, и та взорвалась непосредственно в очереди возле одной из стоек регистрации. На тот момент зал был максимально заполнен: субботнее утро; ровеннцы, чьи контракты закончились в пятницу, улетали домой, стремясь как можно быстрее выбраться из раскаленного, терзаемого пустынным ветром Кшаана.

— О каком количестве пострадавших может идти речь? — спросила Надишь.

— Учитывая высокую проходимость терминала… вплоть до пары сотен.

Сотен. Надишь все еще не могла поверить, что это действительно происходит. Всего-то десять минут назад она блаженствовала, ощущая прикосновения Ясеня, а вот она уже в его машине, несущейся с пугающей скоростью, и на ней наброшенный поверх ее кшаанского платья докторский халат Ясеня — один из висящих в шкафу в его спальне. Надишь, привыкшая к брючной светло-голубой униформе медсестры, остро ощущала свое несоответствие. К тому же халат был ей велик, пришлось закатать рукава. После этого халат стал удобнее, но чувство, что она самозванка, никуда не исчезло. Снаружи бесчинствовал машибаж. «Беда». Да уж, точнее не скажешь.

— Через пятнадцать минут мы будем в аэропорту. Общее правило таково: кто первый, тот за все и отвечает. Так как от ближайшей больницы путь неблизкий, этими первыми запросто можем оказаться мы и тогда на нас ляжет организация всех основных процессов, в том числе размещение раненых и обеспечение проезда к зданию для их эвакуации. К сожалению, я не очень знаком с территорией аэропорта и помещениями терминала. Я был там всего дважды. Один раз по прилету в Кшаан вместе с моей девушкой. Второй раз два года спустя, когда она улетала без меня, а я ее провожал. Следовательно, необходимо в рекордные сроки отыскать того, кому я смогу переадресовать эти задачи.

«Девушка…» — отметила Надишь. Она покосилась на Ясеня, пытаясь распознать его эмоции, но что-либо прочитать на этой непроницаемой ровеннской физиономии было совершенно невозможно. Разве что ускоренный темп речи выдавал его нервозность.

— При взрыве действуют четыре основных поражающих фактора. Давление, вызывающее разрывы барабанной перепонки и альвеол легких. Осколки — как от болтов и шурупов, которыми начиняют бомбы для нанесения большего ущерба, так и от частиц разрушенных предметов обстановки, разбитых оконных стекол и прочего. Взрывная волна способна разрушить тело полностью или привести к травматической ампутации и выпадению внутренних органов. При взрыве образуется огненный шар, причиняя ожоги…

Что ж, все это звучало относительно сносно, пока оставалось словами и не более. Главное, не позволять воображению сопровождать слова картинками. Надишь втянула в себя воздух и медленно выдохнула, пытаясь замедлить ускорившийся пульс.

— При большом количестве пострадавших оказать помощь всем одновременно невозможно. Основной целью становится минимизация потерь, для чего приходится прибегнуть к рациональному подходу. Сразу по прибытии мы начнем сортировку, в ходе которой поделим пострадавших на четыре группы: «красные» — способные выжить при условии оказания немедленной помощи; «желтые» — нуждающиеся в помощи, но способные чуть подождать; «зеленые» — легко раненые; и «черные» — мертвые и тяжело раненые с сомнительным прогнозом. «Красные» становятся первоочередными. Пострадавшим из «зеленой» и «черной» категории помощь на месте будет оказана в последнюю очередь… или не будет оказана вовсе.

Надишь недоверчиво посмотрела на Ясеня.

— Вообще никакой помощи для самых травмированных?

— Если мы будем добры, вколем им обезболивающее, позволяя умереть без мучений. Однако не факт, что у нас отыщется время на доброту. При сортировке на каждого раненого у нас не более сорока пяти секунд.

Надишь скрестила руки на груди и отвернулась к окну, судорожно пытаясь все это осмыслить. Машибаж вздымал пыль до небес, солнце скрылось за мутной завесой. Услышанное от Ясеня противоречило врачебной этике и тому, что они делали ранее, — то есть предпринимали все возможные меры, борясь за каждого пациента. А сегодня им предстояло хладнокровно оставить людей умирать. К тому же… сорок пять секунд? Меньше минуты, чтобы принять решение, за чью жизнь они еще поборются, а кого просто оставят издыхать, как старую собаку. Ей хотелось ущипнуть себя, чтобы проснуться.

— Каким образом мы будем помечать их? Ведь если пострадавших много, мы не сможем просто запомнить, кто к какой группе относится…

— Под твоим сиденьем лежит черная сумка. Достань ее.

Надишь извлекла из-под сиденья сумку. Внутри она обнаружила блокнот, маркеры, стопку первичных медицинских карточек и множество ленточек — красного, черного, зеленого и желтых цветов.

— Ты возишь с собой ленты для сортировки раненых? Я даже не знаю, паранойя это или предусмотрительность! — вырвалось у нее. — Хотя… — она потухшим взглядом посмотрела на дорогу впереди. Хватило бы этих лент на сегодня. — Все-таки предусмотрительность.

— Цель сортировки — диагностическая, — продолжил Ясень. — На этом этапе мы разве что останавливаем угрожающие жизни кровотечения и предпринимаем минимальные меры для восстановления дыхания. Жгут накладываем только в тех случаях, когда давящая повязка и тампонада раны оказались неэффективны. Не успел снять жгут вовремя — пострадавший остался без конечности. Если все-таки пришлось прибегнуть к жгуту — маркером указываешь время наложения на лбу пострадавшего. Обезболивание, как правило, не производим. От боли не умирают, это только так кажется. Если все же пришлось вколоть обезболивающее, название препарата, время и дозировку указываешь там же, на лбу. При травмах головы промедол противопоказан, применяем кеторол, кетамин или… Ты запоминаешь?

Надишь кивнула.

— Не слышу ответа, — резко произнес Ясень.

— Да, запоминаю, — сказала Надишь.

— Определить артериальное давление можно и без оборудования. Пульс в наличии на лучевой артерии — давление не менее 100 миллиметров ртутного столба. Не определяется на лучевой артерии, но есть на бедренной — не менее 90. Если прощупывается только на сонной артерии — 60–80…

Ясень вещал и вещал, одновременно хладнокровно выкручивая машину на поворотах. Надишь уже не знала, чего бояться больше — погибнуть в аварии или запутаться в его инструкциях. Наконец-то поток указаний иссяк.

— Как только «красная» группа будет сформирована, мы бросим основные силы на нее. Лечебные учреждения Радамунда переполнены. Им потребуется какое-то время, чтобы высвободить места, отправив легких пациентов на амбулаторное лечение. Я уж не говорю про поток «зеленых», которые самостоятельно устремятся в ближайшие больницы, внося переполох и сумятицу. В любом случае мест поблизости на всех не хватит, а это значит, что временной интервал, предваряющий получение полноценной медицинской помощи, увеличивается. Поездка на машине скорой помощи, да еще по кшаанским дорогам, которые местами разбиты настолько, что тряска и здорового человека доведет до умопомрачения, сама по себе является фактором возрастания смертности. По этим причинам крайне необходимо по завершении сортировки провести догоспитальную подготовку «красных» пациентов, обеспечив им ресурс для выживания на время эвакуации.

— Я все поняла, — кивнула Надишь.

— Нади… — в голосе Ясеня впервые за время этого разговора проступил намек на человечность. — Это будет тяжело. Выключи все эмоции — они тебе только помешают. На крики, плач, мольбы и стоны не реагируй. Громче всех вопят легко раненые — потому что у них все в порядке с дыхательной системой и они не впали в шок от кровотечения. Ориентируйся на мои указания, береги время, выполняй поставленные задачи. Все остальное — неважно.

— Я справлюсь? — тихо осведомилась Надишь, посмотрев на него.

— Ты — да. Ты со всем справишься.

Надишь хотела бы быть так же в себе уверенной. А пока что она нервно сглотнула, различив вдали непритязательное здание терминала.

Стоило им выбраться наружу, как их атаковал, пытаясь сбить с ног, машибаж. Ясень вытащил с заднего сиденья раздутый под давлением содержимого чемодан для чрезвычайных ситуаций и, пригибаясь под грузом и ветром, торопливо зашагал в сторону терминала. Надишь привычно устремилась за ним. Даже завывания машибажа не могли заглушить доносящиеся от терминала крики. У здания мельтешили люди в темной одежде — видимо, униформе аэропорта, и среди них несколько окровавленных раненых, но ни белых халатов медиков, ни зеленой формы полицейских не было видно. Впрочем, летящий в глаза песок не позволял хорошенько присмотреться.

Мимо метнулся низенький полноватый ровеннец в форменном костюме, и Ясень ухватил его за локоть.

— Ты кто? — спросил Ясень.

— Глава багажной службы, — ответил ровеннец. На вид ему было лет сорок — сорок пять. Волос на его голове осталось не так много, на макушке проклюнулась заметная лысина. Свою фуражку с эмблемой аэропорта он держал под мышкой, дабы ее не унес машибаж.

— А, начальник, — обрадовался Ясень. — Ну вот и командуй. Возьмешь на себя организацию проезда медицинского транспорта.

Лицо главы багажной службы не выразило энтузиазма.

— «Ура, ответственность!» — подсказал Ясень.

— Ура, ответственность, — покорно кивнул ровеннец.

— Нам необходимы как минимум три просторных помещения для раненых. Помещения должны находиться на первом этаже, недалеко друг от друга и близко к выходу для удобства эвакуации. Между залом, где произошел взрыв, и помещениями не должно быть лестниц, узких проемов и прочих препятствий.

— На первом этаже только стойки регистрации, служебные помещения, магазин и залы выдачи багажа… — пробормотал глава багажной службы, несколько ошарашенный темпом речи Ясеня и его требовательным тоном.

— Думай быстрее, — поторопил Ясень. — Там люди умирают.

— Залов выдачи багажа два. Зал «М» для международных рейсов и зал «В» для внутренних. Зал «М» просторный, зал «В» чуть меньше. Между ними пролегает широкий коридор, ведущий из терминала наружу. Как третье помещение мы можем использовать магазин. Товаров в нем мало, полки почти пустые. Если мы сдвинем стеллажи к стенам, будет довольно много места… Я прикажу его подготовить.

— Сможешь организовать транспорту доступ прямо к тому выходу, что является ближайшим к залам выдачи багажа?

— Это выход под номером 3… я постараюсь, — промямлил глава багажной службы и, ощутив на себе до костей промораживающий взгляд Ясеня, тут же поправился: — Да, сумею.

— Теперь, когда мы определились с выходом, продумай маршрут.

— Выезд на шоссе там неподалеку. Проблем не возникнет.

— Это хорошо. Но проблемы могут образоваться на въезде. Проследи, чтобы машины полиции и скорой помощи не скапливались, мешая друг другу. Поставь на въезде кого-то, кто будет сразу распределять их по территории аэропорта. Убедись, что все шлагбаумы подняты, ничто не мешает движению транспорта.

— Будет сделано, — уверенно заявил глава багажной службы. Он быстро учился.

— В аэропорту должен быть медицинский сотрудник. Пусть он немедленно прибудет нам на помощь.

— Мы уже пытались ее разыскать. Но сегодня ее нет на рабочем месте.

— Очаровательно, — скривился Ясень.

— У нее выходной, — оправдывающимся тоном сказал глава багажной службы.

— У меня тоже, — буркнул Ясень. — В любом случае отоприте ее кабинет. Перевязочные материалы, антисептики, шины для иммобилизации… тащите к нам все полезное, что там найдете. Кресла-каталки и носилки должны быть в аэропорту, хотя бы в количестве нескольких штук. Обеспечьте. Нам также понадобятся люди для переноски раненых. Отправьте к нам всех, кого сможете. Два-три помощника мне необходимы прямо сейчас… — Ясень огляделся и, заприметив пару сотрудников аэропорта, подозвал их к себе.

Кратко объяснив, что от них требуется и выдав необходимое, он снова обратил неумолимый взгляд на трепещущего главу багажной службы.

— Звать тебя как?

— Бакариус.

— Ну что ж, Бакариус, ты отвечаешь за поставленные задачи и контролируешь их выполнение от начала и до конца. Обгадишься — я всем расскажу, — кренясь под напором машибажа, Ясень решительно зашагал к терминалу. — Сможешь организовать рации — будет очень хорошо! — не оборачиваясь, выкрикнул он напоследок.

Несчастный Бакариус печально кивнул.

Машибаж бил прямо в лицо, головы не поднять. Надишь старалась держать глаза прищуренными и прикрывала их ладонью. Плач, крики становились все ближе… Кто-то вдруг резко врезался в нее, едва не сбив с ног. Обернувшись, Надишь увидела высокого худощавого мужчину. Пошатываясь, он удалялся прочь, как будто не замечая, что по земле за ним тянется пунктирный кровавый след. Надишь инстинктивно рванулась за раненым, но Ясень схватил ее за руку.

— Он не в себе. Нам не до него, пусть идет. По крайней мере он может ходить.

Они уже были у дверей терминала. Повсюду валялись осколки выбитых окон, и, боязливо поджимая пальцы, Надишь осознала, что сандалии — худшая обувь для подобных ситуаций. Стекло в дверях тоже не уцелело — остались лишь металлические рамки створок с острыми зубцами стекла по внутреннему краю. Ступая вслед за Ясенем, Надишь шагнула сквозь одну из створок…

И вошла непосредственно в кошмар. Это была коробка, до краев заполненная хаосом, и дно ее конфетными фантиками устилали смятые, надорванные люди. Вопли, шевеления раненых, искореженные стойки регистрации, валяющиеся повсюду разноцветные вещи из взлетевших на воздух чемоданов, осколки, обломки, фрагменты всего и вся… Повсюду брызги, потеки, лужи крови, фрагменты плоти, валяющиеся так, как будто дети разбросали игрушки. Надишь подняла взгляд к потолку, пересеченному металлическими балками, часть которых обрушилась при взрыве, прикончив тех несчастных, что не успели погибнуть моментом ранее, и резко встала, словно наткнулась на невидимую преграду.

В этот момент Ясень оглянулся на нее. «Какое же странное зрелище… — рассеянно подумала Надишь, чуть пошатываясь на месте. — Он, в его белом, чистеньком халате — и весь этот ужас на фоне...» Ясень что-то говорил — его губы шевелились, но Надишь его почему-то не слышала. Крики тоже притихли, словно ее загородили от них множеством слоев картона. Поле зрения начало сужаться, как будто с краев стягивались полупрозрачные черные занавески…

Ясень вдруг подскочил к ней, с силой сжал кончик ее носа и резко потянул его вверх. Это было больно, грубо… и действенно.

— Ай! — громко вскрикнула Надишь, приподнявшись на цыпочки. Вслед за собственным криком она четко услышала и все прочие.

— Пришла в себя и устремилась, — отчеканил Ясень. Затем он отвернулся от нее, распрямил спину, поднял руки и, обращаясь к пострадавшим, громко и внятно произнес: — Все, кто меня слышит, должны подняться и пройти по коридору в зал выдачи багажа «М». Мои помощники вас проводят. Ожидайте там помощи!

Его голос, неожиданно мощный, распространился по всему залу, оказав поразительный эффект. Крики и стоны разом стихли. Все глаза, что еще могли смотреть, обратились на них. Множество израненных, залитых кровью людей. И только два человека в белых халатах — что они могут сделать? Вероятно, мозг Надишь чудил после прерванной попытки обморока, иначе как еще объяснить это странное чувство: как будто в ее сторону качнулась волна надежды, как будто ее подхватило и подняло под самый потолок, где она зависла на секунду, подобно странному божеству, что вдруг явилось этим людям в их самый отчаянный миг, внушая веру в выживание.

Она моргнула, возвращаясь в реальность. Помощники Ясеня, размахивая руками, указывали путь. Из их карманов змейками торчали зеленые ленточки. Многие из раненых пошатывались или цеплялись за других, чтобы выстоять, и все же это были те, кому сегодня повезло. Их было изрядное количество, что Надишь восприняла с облегчением.

Теперь Ясень приглушил голос, обращаясь только к раненым, находящимся поблизости:

— Те, кому требуется помощь, пошевелите ногой или рукой.

Его взгляд скользил по людям, внимательно отмечая тех, кто отреагировал на его просьбу, и мысленно маркируя их как «желтых» — второстепенных. Главным его приоритетом являлись те, которые остались неподвижны. Когда Надишь склонилась над первым пострадавшим, у нее тряслись руки…

Надишь споткнулась о чью-то ногу. Посмотрев вниз, она убедилась, что действительно — это чья-то нога. Владельца ноги нигде не было видно. Неподалеку она заметила вторую. В отличие от первой, на ней удержался ботинок. У Надишь не было минутки поразмышлять, как причуды взрывной волны могли привести к такому результату.

Она увидела бездыханного мальчика лет десяти, изрешеченного осколками — редкое зрелище, ведь детей, к счастью, здесь было очень мало. Лишь его лицо осталось неповрежденным и выглядело странно безмятежным. Судя по отсутствию поблизости рыдающих родителей, они тоже не уцелели или же были не в том состоянии, чтобы осознать свою потерю. Надишь обвязала запястье мальчика черной лентой. Однажды она проведет целый день, лежа в кровати, вспоминая этот день и плача. Но это потом, не сейчас.

Следуя за Ясенем, она прилежно делала все что должна, всматриваясь в лица пострадавших разве что с оценочной целью. Большинство лиц, что предсказуемо, были светлые, однако мелькали среди них и смуглые — с поразительной частотой, если учесть, что ни один кшаанец не мог выехать из страны без одобрения ровеннских властей. Надишь быстро перестала обращать внимание на какие-либо отличительные признаки. Когда-то у этих людей были индивидуальность, имена и планы. А сейчас у них была только острая нехватка времени.

Пусть у Надишь тоже не было времени, зато у нее был алгоритм. Как только он стал ей понятен, он завладел всем ее вниманием. Сознание сузилось, прочие звуки отступили. Остался лишь единственно важный, четкий, ровный голос Ясеня, выдающий ей указания. Она двигалась по схеме, соблюдая ритм, переходя от одного действия к следующему. Постепенно — кусочек за кусочком — она упорядочивала хаос, и каждое маленькое, но все же достижение приносило ей успокоение.

Обширный ожог, массивные повреждения черепа, нет признаков жизни — «черный». Травматическая ампутация обеих ног; внутренности, каскадом розовой пены вываленные наружу. Пока еще дышит — но тоже «черный». Если пострадавший истекает кровью — наложить турникет, жгут или давящую повязку, затампонировать рану. Маркером отметить время на лбу. Если не дышит — запрокинуть голову, открыть рот, убедиться, что ничто не блокирует дыхательные пути, выдвинуть нижнюю челюсть, тем самым сместив язык от задней стенки глотки. Все еще нет дыхания? Обвязать запястье черной ленточкой. Дыхание восстановилось? Проверить периферический пульс. Задать простой вопрос или попросить моргнуть три раза для оценки состояния сознания. Убедиться, что кровотечение остановлено. Все в порядке? «Желтый». Что-то не так? Наложить жгут, если давящая повязка не сработала. Провести игольчатую декомпрессию, если есть признаки пневмоторакса. Зафиксировать пластырем флотирующую грудную клетку, предотвращая дальнейшее повреждение легких фрагментами переломленных ребер. По итогу все сводилось к вопросу: есть ли у этого пациента шанс выжить, учитывая текущие обстоятельства? Нет — «черный». Да — «красный».

Доступ к непосредственному месту взрыва был затруднен из-за обрушившихся потолочных конструкций, однако пострадавшим в эпицентре тщательный осмотр и не требовался. Позже кому-то придется сопоставлять эти куски, пытаясь восстановить из них целое. Надишь порадовалась, что хотя бы это не ее работа. Человек, подвергшийся воздействию образованного взрывом огненного шара, полностью карбонизировался, обратившись в черную обугленную массу, и Надишь также порадовалась, что, рассчитывая позавтракать у Ясеня, не стала ничего есть по пробуждении.

Все же кое-кому удалось выжить вблизи от взрыва, однако же, только пройдя первый тест на удачливость, он немедленно завалил второй, оказавшись пришпиленным к полу свалившейся с потолка стальной балкой. Сейчас, прижимая его ногу в голени, балка не давала ему шанса высвободиться. Несмотря на совместные усилия сотрудников аэропорта и подоспевших полицейских, попытки сдвинуть балку пока не увенчались успехом, тем более что ее противоположный конец был надежно зафиксирован прочими тяжелыми обломками.

— М-да, ситуация, — пробормотал Ясень, осмотрев придавленного.

Это был совсем молоденький, высокий веснушчатый шатен лет двадцати семи на вид. Он отлично смотрелся бы в объятиях симпатичной девушки, в кафе или на пляже — где угодно, только не здесь. Никакой боли он не испытывал, хотя едва ли Ясень счел полное отсутствие ощущений в пережатой конечности хорошим признаком.

— Ладно, — решил Ясень. — Пока «желтый». Но его надо освободить как можно скорее. Уведомите меня, как только снова попытаетесь.

Поглядывая на брешь над головой, сквозь которую просматривался далекий потолок второго этажа, Надишь ощущала себя очень неспокойно и была рада убраться оттуда, пока еще что-нибудь не обрушилось. Что испытывал бедный парень, вынужденный оставаться на месте и разглядывать поврежденные потолочные конструкции, одна из которых уже едва не убила его при падении, даже представлять не хотелось.

Вскоре у них начали заканчиваться жгуты, турникеты, перевязочные материалы и иглы для декомпрессии. Надишь ощутила короткий момент отчаяния, выгребая из чемодана последнее, но затем, приподняв голову, с изумлением обнаружила, что в зале появились и другие медики, в том числе из их больницы. Они могли присутствовать здесь уже некоторое время, но она была слишком поглощена своей деятельностью, чтобы заметить. Вон там офтальмолог, что недавно вручил ей пузырек едких капель. А вон санитар, один из тех двоих, что так отчаянно сопротивлялись донорству… Ясень даже подписал его заявление на увольнение, но на следующий день санитар явился к нему, умоляя взять его обратно, и Ясень милостиво согласился — хотя и не без язвительных комментариев. Пара знакомых медсестер… врачи, обвешанные сумками с бинтами и прочим… Все занимались сортировкой. Кто-то вешал наспех изготовленные ярлыки, кто-то повязывал ленты, но цветовая кодировка была той же самой — видимо, у ровеннцев была согласованность на этот счет. Как и среди пострадавших, среди помогающих было смешение светлых и смуглых лиц.

Надишь метнулась обратно к Ясеню. Присев на корточки возле раненого, Ясень провел кончиками пальцев по его груди, нащупал подходящее место и ввел декомпрессионную иглу. Следовало удостовериться, что воздух выходит из плевральной полости, но в шумной обстановке расслышать тихий свистящий звук было невозможно. Поэтому Ясень облизал запястье вдоль края перчатки и поднес руку к игле, по холодку на коже убеждаясь в движении воздуха.

— У нас остались две штуки, — уведомила Надишь.

— Все в порядке. Я договорился. Мне пополнят запас.

Надишь осмотрелась, выглядывая следующего из нуждающихся в немедленной помощи. Как раз в этот момент в зал, напряженно оглядываясь, вошел молодой человек в голубой униформе медбрата с желтым кружком, нашитым на грудь — пометка «новенький». Надишь узнала его. Как правило, стажеров не приглашали на пятиминутки вплоть до последних месяцев стажировки, но Надишь несколько раз видела этого мальчика в обеденной комнате и обратила на него внимание. Невысокий и узкоплечий, с чуть крючковатым носом, он был бы совсем непримечателен внешне, если бы не его глаза. Большие, темные, как уголь, окруженные длинными густыми ресницами, наполненные томной грустью даже в тот момент, когда Надишь застала его перешучивающимся с компанией других стажеров. Мысленно она сравнила его с печальной ланью, но Ясень был менее поэтичен, поэтому выкрикнул, размахивая рукой для привлечения внимания:

— Грустный! Эй, Грустный, иди сюда!

Стажер покорно устремился к нему.

— Я прибыл на подмогу, — объяснил он. — Как доброволец. Что я должен делать?

Теперь, когда у них появилась лишняя пара рук, к тому же проворных и растущих из правильного места, дело пошло быстрее и проще, и Надишь чуть перевела дух, хоть это и далось ей не без усилия, учитывая, что зал был обесточен, кондиционеры не работали и температура воздуха перевалила за тридцать градусов. Облаченная в два слоя ткани, она взмокла как мышь. Выбившиеся из косы волосы облепили мокрое лицо, меж лопаток то и дело, щекоча, скатывались противные капли пота. Машибаж, врываясь в разбитые окна, разбрасывал по помещению пыль и песок. Наконец-то привезли носилки, из зала начали выносить раненых, распределяя их, согласно инструкции Ясеня, по трем помещениям. «Красных» — зал выдачи багажа «В». «Зеленых» и «желтых» — зал «М». «Черных» — магазин.

Медицинского персонала становилось все больше, и у их маленькой бригады наконец-то появилась возможность заняться подготовкой к перемещению тех пострадавших, которых Ясень ранее отметил большим восклицательным знаком, нарисованным маркером на открытой части тела, а порой прямо на щеке — «не трогать до иммобилизации». Грустный продемонстрировал редкий талант к десмургии. Кажется, он мог примотать что угодно к чему угодно и провел иммобилизацию костей таза с помощью пары санитарных косынок так уверенно, как будто не проводил и дня без этого.

Количество пострадавших, все еще остающихся в зале, быстро сокращалось. Следуя за потоком раненых, их сплоченная троица передислоцировалась в зал выдачи багажа «В», который теперь именовался «красной зоной». Уложенные прямо на разбросанные по полу одеяла и все, что годилось в качестве подстилки, раненые занимали все пространство, расположившись даже на ленте багажной карусели. Здесь кондиционеры работали, но только в режиме проветривания — создавали слабый ветерок, но не делали противно теплый воздух прохладнее. Раненые были склонны к гипотермии, и это приходилось учитывать, даже если те, которые пытались их спасти, испытывали сильный дискомфорт. Несмотря на ощутимую дурноту, Надишь не решалась упасть в обморок. В прошлый раз Ясеню не удалось оторвать ей нос, но он может попытаться еще раз.

К счастью, большая часть необходимого для оказания дальнейшей помощи уже прибыла, и теперь хотя бы не приходилось беспокоиться из-за нехватки бинтов, шин и интубационных трубок. Также доставили кровь и кровезаменители, в том числе из их собственной больницы, тем самым позволив приступить к гемотрансфузии прямо на месте, обеспечив выживание тем, кто иначе не имел бы и шанса.

На этом этапе они заполняли первичные медицинские карточки, отмечая там все проведенные процедуры и введенные препараты — эти данные будут учтены врачами, которые подхватят эстафету лечения позже. В карте указывались имя и возраст пациента, но даже от тех пострадавших, что были в состоянии разговаривать, добиться ответа было весьма затруднительно. У некоторых были нарушения слуха после взрыва, вплоть до разорванных барабанных перепонок, и Надишь использовала блокнот с написанными маркером вопросами, в которые она тыкала пальцем. Другие же были настолько оглушены и дезориентированы, что даже при сохранном слухе не понимали, что от них требуется. Вскоре Надишь начала распознавать таких по сумрачному, расфокусированному взгляду. Не тратя время понапрасну, она просто присваивала им номер, дублируя его маркером на открытом участке кожи.

В остальном происходящее все больше напоминало ее обычный рабочий день, разве что в нормальной ситуации ей не приходилось метаться между десятком пациентов сразу и перешагивать через одних, чтобы добраться до других. Интубации, пункции, инфузии, наложение повязок… Надишь находила комфорт в давно знакомых процедурах. Она, можно сказать, освоилась.

Вскоре их уведомили, что в зале со стойками регистрации остался лишь один пострадавший — тот, кого придавило балкой, и Ясень заменил его желтую ленту на красную (как будто это на что-то влияло). Попытки вызволить придавленного еще предпринимались, но каждая последующая сопровождалась все меньшим оптимизмом… Количество пострадавших в красной зоне тоже постепенно сокращалось — готовых к эвакуации перемещали в коридор, поближе к выходу.

Где-то там, снаружи, все еще бесчинствовал машибаж. Загружая раненых в машины скорой помощи, медики морщились от летящего в глаза песка. Как только пациент оказывался внутри, машина немедленно устремлялась к выезду, уступая место следующей. В залах терминала не прекращалась сортировка. «Зеленые» становились «желтыми», «желтые» — «красными», а те, несмотря на отчаянные попытки удержать их, норовили перебраться к «черным».

— Держись-держись, — прошептала Надишь бледному, чуть живому мужчине лет пятидесяти и подключила к внутривенному катетеру трубку для переливания крови.

У пациента была вторая положительная — как у Надишь. Может быть, сейчас в его вену поступала ее собственная кровь. Даже если частица ее души действительно бултыхалась в пакете, готовясь быть отданной незнакомцу, Надишь это не беспокоило. Она была согласна поделиться чем угодно, если это спасет чью-то жизнь.

Время шло. Бедный парень все еще оставался в разгромленном взрывом зале, и Надишь принесла ему очередной стакан воды, опасаясь обезвоживания. Несмотря на его отчаянное положение, придавленный старался держаться бодро и даже пытался шутить.

— Навещай меня почаще, красавица. А то с тех пор, как даже трупы вынесли, мне тут несколько одиноко.

Надишь начала понимать, почему люди прибегают к черному юмору. Это то, что у тебя остается, когда весь остальной юмор закончился.

— Обязательно, — ответила она ему в тон. — Ты только никуда не уходи.

Вернувшись в красную зону, она застала Ясеня рявкающим на кого-то по рации.

— Что-то случилось? — спросила она, когда Ясень оборвал разговор и сердито впихнул рацию в карман.

— Что-то случилось? — глумливо повторил Ясень, обведя взглядом штабеля раненых. — С чего бы ты решила спросить?

— Срываться на меня вовсе не обязательно. Я ни в чем не виновата, — бросила Надишь.

— Пять часов, они говорят, — уже спокойнее пояснил Ясень. — Каких-то пять часов, и они соизволят прислать технику, чтобы извлечь этого бедолагу из завала. Даже если он дотянет до этого момента, реперфузионный синдром его прикончит.

Отработав в хирургическом отделении более шести месяцев, Надишь уже знала, что самый опасный период для жизни пострадавшего наступает после того, как сдавленную часть тела высвобождают, а не до этого. В зоне сдавления скапливаются токсины, образующиеся при разрушении тканей. При высвобождении сдавленной части тела эти токсины поступают в кровоток, вызывая системную реакцию организма. Как следствие — шок, эндогенная интоксикация и острая почечная недостаточность.

— Здесь много мужчин. Неужели, объединившись, они не сумеют-таки сдвинуть эту железяку?

— Они очень старались. Но это просто невозможно, — покачал головой Ясень.

— Ясень, отойди со мной на минутку… — полицейский в зеленой форме вдруг возник за спиной Ясеня и положил ладонь ему на плечо.

— Зачем?

— Свидетели указали на террориста. Его выживание крайне важно для нас. Мы должны его допросить. Но он в плохом состоянии.

Поманив за собой Надишь, Ясень последовал за полицейским в магазин, где складировали мертвых и агонизирующих. В отличие от прочих помещений терминала здесь царила тишина, но отнюдь не благостная.

— Вот он, — полицейский указал на человека, лежащего на боку на заботливо подстеленном картоне. — Если загнется, нам будет очень непросто установить его личность.

Ясень опустился на одно колено и окинул террориста внимательным взглядом. Тот был кшаанец, но даже это угадывалось не сразу, настолько он был обожжен и окровавлен. Всю заднюю поверхность тела испещряли торчащие из плоти осколки, кисть правой руки отсутствовала. С такими повреждениями он должен был быть уже мертв, несмотря на наложенный на лохматящуюся культю жгут, и все же он слабо, но дышал. Левое запястье террориста обвивала черная ленточка, которую Надишь повязала ему ранее.

— Не жилец, — уверенно заявил Ясень.

— Может быть, если ты займешься им прицельно… — возразил полицейский.

— Если я займусь им прицельно, то у него появится двухпроцентный шанс на выживание. И при этом, лишенные моей помощи, как минимум десять человек умрут. Вы готовы на такой обмен? Я — нет.

— Ясно, — плечи полицейского поникли.

Ясень снова бросил взгляд на искалеченное тело террориста и глухо произнес:

— Если ты готов отдать свою жизнь только за то, чтобы навредить кому-то другому, то, вероятно, она действительно ничего не стоит…

Террорист как будто бы услышал его, — в ответ Ясеню донесся хриплый, полный боли стон.

— Нади, вколи гаденышу обезболивающее, — устало приказал Ясень. — Затем пройдись, осмотри остальных, сделай инъекцию всем, кто нуждается.

Он поднялся и вышел из магазина. Полицейский последовал за ним. Надишь осталась одна среди умирающих и мертвых. Пол в магазине покрывали чередующиеся оранжевые и голубые плитки — веселенькая комбинация. На полках сдвинутых к периметру стеллажей пестрели товары в нарядных упаковках — печенье и прочие сладости, которые едва ли когда-то понадобятся сегодняшним посетителям магазина. На миг Надишь ощутила: вот сейчас она сойдет с ума. Но вместо этого она достала из прикрепленной к талии сумки шприц и ампулу с кетамином.

Подготавливая инъекцию, Надишь не переставала колоть террориста острым, яростным взглядом.

— Я это делаю только потому, что Ясень приказал, — не выдержав, прошипела она. — Но Ясень — врач до мозга костей. А я бы еще подумала, кто достоин кетамина, а кто нет. И знаешь, что? Ты не достоин.

Она протерла его кожу спиртом — просто потому, что так положено, и ввела иглу. Прикасаясь к террористу, она ощущала озноб. Вон он: заурядный, щупловатый кшаанский парень, разве что чуть старше Грустного. Их принципиальное различие крылось в решениях, которые они приняли: один не раздумывая бросился людям на помощь, а второй стал той самой причиной, по которой эти люди оказались обречены на страдание и смерть. Но если зло никак не проявляет себя на поверхности, как его распознать? Как уберечь себя от того, кто способен на чудовищные поступки?

Просунув руку в сумку, Надишь посчитала оставшиеся у нее ампулы. Десять. Она надеялась, что этого хватит для остальных.

На пути обратно в красную зону Надишь остановил кшаанец в сине-зеленой униформе санитара. В больнице Надишь этот цвет не носили.

— Там женщине из «зеленых» плохо…

— Позови кого-нибудь из врачей, — посоветовала Надишь, намереваясь идти дальше.

— Так ты же врач.

— Что? — растерялась Надишь.

Только затем она осознала: на ней же белый халат Ясеня. Но разве ее кожа и волосы не отрицают саму идею, что она может быть врачом?

— Ну, пожалуйста, — настаивал санитар. — Мне за нее страшно.

Надишь следовало бы прояснить это недоразумение и позвать настоящего врача, но лицо у парня было такое перепуганное, что она сжалилась и решила все-таки посмотреть. В конце концов, врачи заняты «красными» и не смогут подойти сразу.

— Ладно. Веди меня.

Следуя за отчаянно спешащим санитаром, Надишь побежала в зал «М».

Высокая, белокожая, необычно темноволосая для ровеннки женщина корчилась от боли, сидя на полу в углу. Она была очевидно беременна, и Надишь торопливо приказала санитару:

— Быстро, раздобудь носилки, одеяло, что-нибудь. Мне нужно уложить ее.

Она присела на корточки возле пострадавшей и спросила:

— Какой у вас срок?

Женщина посмотрела на нее непонимающе. Только теперь Надишь заметила на шее пострадавшей полоску крови и, приподняв волосы, убедилась: кровоточили уши. Надишь достала из сумки блокнот и написала маркером: «Какая неделя?»

— Двадцать шестая, — ответила женщина, глядя на Надишь темными, полными надежды глазами.

Надишь с изумлением осознала, что ее снова принимают за врача. Кажется, белый халат оказывает сильное воздействие на восприятие людей, пробуждая целый поток представлений, ожиданий и ассоциаций, возвеличивая облаченного в него человека и даже затмевая его реальные, не обязательно положительные характеристики. Впрочем, во всей этой суете и сама Надишь давно перестала обращать внимание на расовые отличия. Пострадавшие были в первую очередь пострадавшими. Вероятно, со стороны раненых это воспринималось аналогично. Они просто хотели, чтобы кто-то облегчил их мучительное состояние — все равно кто, с каким оттенком кожи.

Санитар, задыхаясь после бега, притащил носилки и простыню и помог Надишь уложить корчащуюся от боли женщину на спину.

— Завесь нас простыней, — приказала Надишь санитару.

Расстегнув на женщине одежду, она провела поверхностный осмотр. Живот был напряженный и крайне болезненный — легчайшего прикосновения хватало, чтобы женщина дернулась и вскрикнула. Никаких признаков вагинального кровотечения, и все же пульс и дыхание учащены, артериальное давление снижено. В сочетании с бледностью это наводило на мысль о внутреннем кровотечении…

— Я была совсем рядом с тем человеком, — внезапно заговорила женщина. Ее глаза не двигались, устремленные в потолок зала «М». — Он стоял в очереди у соседней стойки регистрации и выглядел взвинченным. Меня это насторожило. Я не могла оторвать от него взгляд. Затем он вдруг развернулся и пошел в противоположную сторону, словно забыл о своем чемодане… Но там было много людей. Они мешались, не позволяли ему двигаться быстро. И тут мне будто шепнули: «Беги». Но я уже ничего не успела сделать. Раздался взрыв… и меня просто отбросило. Какое же поразительное везение, подумала я, поднявшись. Разве что оглушило немного… Когда все вдруг встали и пошли, я пошла с ними — хотелось поскорее выбраться из того страшного зала. А потом началась эта боль в животе, и с тех пор все усиливается… кажется, мне не так уж и повезло.

Надишь бросила на женщину сочувственный взгляд. С тех пор как ей стало известно о беременности Ками, она прочитала не менее десятка книг по гинекологии и акушерству, и сейчас у нее возникло тяжелое подозрение, что это может быть. Еще раз, более тщательно, осмотрев живот, она сочла его несколько асимметричным… а затем нащупала мягковатую, крайне болезненную выпуклость, и ее сердце упало.

— Я вернусь через минуту! — заверила она женщину и, опомнившись, потянулась за блокнотом. «1 минута!» — написала она и молнией метнулась в красную зону.

— Ясень… — торопливо прошептала она, схватив его за предплечье. — Там, среди «зеленых», беременная женщина… Я думаю, что у нее отслойка плаценты.

— Кровотечение? — уточнил Ясень, извлекая комок бесполезных ватных тампонов из сочащейся кровью раны на шее пациента. — Грустный, придержи-ка пальцем, пока я вожусь…

Схватив катетер с баллоном на конце, Ясень влил в трубку катетера физраствор, отчего баллон раздулся, приняв шарообразную форму.

— Внешнее — отсутствует. Но ведь если гематома возникла в центре плаценты, наружного кровотечения может и не быть…

По факту этот вариант был еще более опасным. Стенки матки пропитывались кровью, что грозило их разрывом, кровотечением в брюшную полость и необходимостью удалить поврежденный орган. Не говоря уже о геморрагическом шоке и ДВС-синдроме, при котором в мелких сосудах стремительно образовывались тромбы, тогда как из крупных кровь хлестала будто из крана…

— Я посмотрю, — пообещал Ясень и, завязав трубку катетера узлом, вставил баллон в рану. Наполненный физраствором шарик полностью скрылся в глубокой полости. Распирая рану изнутри и тем самым сдавливая поврежденные сосуды, он чуть замедлил кровотечение, но не остановил его полностью. — Грустный, продолжай. Впихни еще один катетер, но аккуратно — не разрывай ткани. Затем наложи повязку. Затем проведи пробу на противостолбнячную сыворотку. Не последует реакции — коли. И не забудь указать все манипуляции в карточке.

Проследовав в соседний зал, Ясень осмотрел пациентку, молча кивнул Надишь, подтверждая ее диагноз, а затем приложил стетоскоп к животу женщины и послушал биение сердца находящегося в утробе ребенка. Несмотря на нарушенный слух, женщина пристально всматривалась, пытаясь прочесть движения их губ, и для разговора Ясень предпочел отвести Надишь в сторонку.

— Наша единственная и основная цель: спасти мать. Ей показано экстренное кесарево сечение. Плод недоношенный, его все равно бы не выходили. Фактически, он уже умирает, страдая от нехватки кислорода. Беги и разыщи реанимобиль. Под прикрытием инфузионной терапии у них еще есть шанс довезти ее до операционной.

— А ты как же?

— Мне поможет Грустный. Толковый парень. Давай, быстро.

Ясень вернулся в красную зону, а Надишь выбежала на улицу. Окинув шеренгу «скорых» паническим взглядом, она опрометью бросилась назад к Ясеню.

— Ясень, там много машин, и все одинаково белые!

— Нади, спокойно, — отвернувшись от пациента, Ясень мягко ухватил Надишь за предплечья. Его перепачканные пальцы оставили на ее белом халате красные следы. — Реанимобиль — высокий, помнишь?

— Точно… — Надишь кивнула, постукивая зубами. Как она могла забыть! Для удобства работы реанимационной бригады такие машины отличались увеличенной высотой, так что внутри можно было встать в полный рост, не опасаясь приложиться макушкой.

— Удачи, — Ясень легонько поцеловал ее в лоб и снова сосредоточился на распростертом перед ним пациенте.

На этот раз Надишь удалось эвакуировать пострадавшую. Осталось только проводить машину взглядом. Что дальше будет с этой женщиной? Едва ли Надишь доведется узнать… а может, лучше и не знать.

— Ясень… почему это случилось? — шепотом спросила она в красной зоне.

— Стресс… взрывная волна… кто теперь скажет, — пожал плечами Ясень.

Обрабатывая очередную рану растерзанного осколками пациента, они почти соприкасались головами. Грустный, отмечающий ранения пациента на силуэте человечка в медицинской карточке, бросил взгляд на Надишь, затем на Ясеня, затем снова на Надишь и понимающе улыбнулся себе под нос. «Ну и ладно», — безразлично подумала Надишь. Интуиция подсказывала ей, что этот парень не побежит болтать всем о ее распущенности.

— Грустный, займись остальными повреждениями, — приказал Ясень и вытащил из кармана рацию.

Очередной звонок наконец-то убедил его: чуда не случится, технику не доставят вовремя. Оценив состояние придавленного, Ясень решил, что больше ждать нельзя.

— Выбирай — нога или жизнь, — предложил он парню. — Как по мне, ответ очевиден.

— Если хер не отрезали, так мужчина вполне может жить, — бодро выдал придавленный, но Надишь расслышала, как в его горле булькнули слезы.

— Вот умница, сам все понимаешь, — похвалил Ясень неожиданно кротким тоном. — К тому же мы не знаем, в каком состоянии твоя нога. Скорее всего, ее все равно пришлось бы ампутировать.

— Что угодно, лишь бы выбраться отсюда, — придавленный посмотрел в раскуроченный потолок измученными глазами. Похоже, к этому моменту иссяк даже его черный юмор. — Как резать-то будешь? Наживую, что ли?

— Не волнуйся. Я погружу тебя в кетаминовый наркоз. Ты ничего не почувствуешь.

Придавленный отчаянно махнул рукой.

— Давайте.

— Начинаем подготовку к гильотинной ампутации, — объявил Ясень для присутствующих.

При гильотинной ампутации все ткани отсекались на одном уровне. Этот вид ампутации давал преимущество в скорости, но позже, для формирования нормальной пригодной для протезирования культи требовалось провести реампутацию, а потому в нормальных условиях такой способ отсечения конечностей не применялся. Однако текущие условия никак не считались нормальными.

Ясень задал придавленному несколько вопросов, собирая данные для анестезии. Прислушиваясь к ответам, Надишь оглядывала грязный, разгромленный зал. Как далеко все это от их белой стерильно чистой операционной. Получив указания, она набрала шприцем требуемое количество кетамина и ввела его в вену. Обработала кожу конечности антисептиком, затянула жгут, дабы пациент не истек кровью. Этот день был безумен, и ей предстояла его квинтэссенция.

Одним движением ампутационного ножа Ясень рассек кожу, фасцию и мышцы. Обработал сосуды и нервы. Распилил кость. Это была жестокая, старомодная процедура, и Надишь сразу вспомнились рассказанные Ясенем истории о тех диких временах, когда хирургические операции выполнялись людьми в грязной, заляпанной свежей и перегнившей кровью одежде. Не имея понятия об асептике и антисептике, первые хирурги предпочитали надевать на операции один и тот же, никогда не подвергающийся стирке костюм — ведь в те времена одежда стоила дорого и портить ее было жалко. Ясень был в относительно пристойном, хотя и заляпанном халате, и все же чем-то он напоминал тех первых хирургов из темных времен. Он был готов на риск и кровопролитие, надеясь, что в конечном итоге это принесет пациенту пользу.

По ощущениям Надишь, ампутация заняла не более нескольких минут. Рану прикрыли повязкой.

— Быстрее, унесите его отсюда, — поторопил Ясень, опасливо поглядывая вверх. — У меня очень плохое предчувствие насчет этого потолка.

Пострадавшего, теперь уже не придавленного, переложили на носилки и вынесли из зала. Надишь осталось только понадеяться, что худшее для этого парня позади.

Спустя четверть часа в красной зоне остался последний пациент. Склонившись над ним, Надишь двумя руками пережимала кровоток в перерубленной надвое артерии — по одной руке на половинку. Пропустив между пальцами свободные кончики артерии, Ясень выдавил из них тромбы. Красными червячками тромбы выползли наружу, покидая полости сосуда.

— Я подержу. А ты подготовь трубку.

Донесшийся из зала со стойками регистрации грохот заставил Надишь подпрыгнуть. Стены терминала содрогнулись. Восстановив дыхание, Надишь ножницами срезала с резиновой трубки для внутривенных вливаний фрагмент, заполнила его гепаринизированным физраствором и протянула Ясеню.

— Помоги мне здесь, — попросил Ясень.

Надишь бросила на него недоуменный взгляд. Он что, не заметил? Как такое можно не заметить?

Вставив кончик трубки в просвет поврежденной артерии, Ясень тщательно закрепил стык толстой лигатурой. Затем повторил то же самое с другой стороной трубки, тем самым сформировав временный шунт, позволяющий сохранить функциональность сосуда до тех пор, пока полноценная восстановительная операция не станет возможна. Только после этого он позволил себе поинтересоваться:

— Как ты думаешь, что это было?

— Похоже, еще один сегмент потолка обрушился…

— Нам так повезло, что мы сейчас не там, — флегматично отметил Ясень.

Санитары вынесли пациента наружу. Зал «В» опустел. Стартовала эвакуация «желтых», но «желтыми» уже занимались другие.

— Мы едем в больницу, — объявил Ясень. — Грустный, ты с нами?

— Конечно.

У самого выхода из терминала Ясеня атаковала «зеленая» с расширенными от возмущения глазами. Свою левую руку она придерживала правой. Других повреждений у нее не наблюдалось.

— Я уже сто лет жду, когда хоть кто-нибудь удосужится меня осмотреть! — завизжала она. — Мне больно! Как вы не понимаете: больно!

Ясень бросил на нее взбешенный взгляд сквозь заляпанные стеклышки очков. Его некогда белый халат был весь усеян брызгами и пятнами крови, лицо блестело от пота, влажные волосы облепили лицо.

— Мне тоже, — отчеканил он.

И истеричка оборвалась на полувизге.

Выйдя из терминала, они обнаружили, что солнце почти село. Машибаж утих, а с ним и ощущение паники. Машины скорой помощи забирали раненых, двигаясь четко и упорядоченно. Еще какое-то время, и в терминале не останется ни одного пострадавшего. Рано или поздно все беды заканчивались. А вот работы по ликвидации последствий предстояло еще много.

Ясень сконцентрировался на дороге. Грустный прикорнул на заднем сиденье, пристроив темноволосую голову на чемодане для чрезвычайных ситуаций, теперь наполовину пустом. Надишь, скрестив руки на груди, смотрела в окно перед собой. Периодически их перегоняли машины скорой помощи, расцвечивая ночь огнями сигнальных маячков.

— Ты уже делал это раньше, — пробормотала Надишь.

— Это были долгие шесть с половиной лет в Кшаане… — блекло отозвался Ясень.

Вплоть до завершения пути они хранили молчание. Уже у дверей больницы Ясень хлопнул стажера по плечу и сказал:

— Хорошо постарался, Грустный.

Стажер обратил на него печальный, влажный взгляд тоскующей лани.

— Знаете, что… — начал он тихо, но решительно. — Там была не та ситуация, но сейчас, пока у меня есть минута, я скажу: мне не нравится, как вы меня называете. У меня есть имя. Шанти.

— Ах, Шанти, — губы Ясеня растянулись во внезапной улыбке. — Сколько ты уже стажируешься, Шанти?

— Три месяца.

— Давай мы пропустим оставшиеся девять. Загляни ко мне в понедельник. Подпишешь договор на трудоустройство. Я забираю тебя к нам в хирургическое отделение.

— Я всегда хотел в хирургическое отделение, — одобрительно кивнул Шанти.

Несмотря на сверкнувшие в улыбке зубы, его глаза смотрели все так же печально: грустная лань, тоскующая в лунном свете. Вероятно, порой их выражение все же соответствовало его эмоциональному состоянию — ведь даже сломанные часы дважды в сутки показывают правильное время. Но, судя по всему, нечасто.

Персонал больницы прекрасно справился в отсутствие Ясеня — что оказалось тем более неожиданным после идиотизма и безалаберности, продемонстрированных этими же людьми двумя неделями ранее. Вероятно, нытики, которые так страдали во время учений, сегодня пережили внезапное озарение, для чего это было нужно. Большая часть пострадавших была уже распределена, остальные находились в процессе распределения.

В операционном блоке Ясень и Надишь приняли душ и переоделись. Не все из поступивших были способны дождаться утра, некоторые требовали внимания прямо сейчас. В операционной было непривычно много людей за счет усиления из реанимационного отделения, и Надишь так и не решила, больше от этого пользы или же вреда. К тому времени она сама себе поражалась — ведь она так ничего и не съела за весь день, только пила воду, но до сих пор прекрасно держалась на чистом адреналине. И лишь когда Ясень сказал: «Достаточно», ее вдруг захлестнула невероятная, обратившая все тело в мятую тряпку усталость.

На выходе из операционного блока Надишь заметно пошатывало, и Ясень придержал ее за предплечье. За окнами посветлело, небо было прозрачно, тишь да гладь — машибаж решил устроить им передышку. Впрочем, вчера случилось столько бед, что на сегодня их просто не хватило. Пока ни один из пострадавших в теракте не умер на территории больницы. Надишь надеялась, что так оно и останется. Она насмотрелась на трупы на десять лет вперед.

— Езжай домой, — приказал Ясень, как только они оказались в уединении хирургического кабинета. — Я посплю пару часов, а потом продолжу оперировать. Медсестер у нас достаточно. Тебе надрываться необязательно.

— Ты же говоришь, что тебе неудобно работать без меня, — напомнила Надишь.

— Это так. Но у тебя изможденный вид. Выспись и отдохни хорошенько до понедельника. Силы тебе понадобятся.

Надишь предпочла бы остаться с Ясенем, притиснувшись к нему на узкой односпальной кровати в кабинете при ординаторской, но, учитывая, что после инцидента почти все врачи вышли на работу, у нее не было шанса покинуть кабинет незамеченной. Впрочем, она могла прикорнуть в медсестринской.

— Все же я хотела бы остаться и помочь тебе.

— Ты уже сделала все необходимое и даже больше. Ты молодец, — Ясень притянул ее к себе и обнял. Белая ткань его докторского халата соприкоснулась с голубой тканью униформы медсестры.

— Даже если я и молодец, то все равно предпочла бы провести эту ночь иначе… — пробормотала Надишь, уткнувшись лицом ему в плечо.

— Я тоже, — шепнул Ясень. — У меня были тааакие гнусные планы…

— Чьи-то планы оказались гнуснее… — печально констатировала Надишь.

Она оставалась бы в его объятиях и дольше, но это было не место и не время. Отрывая себя от него, она чувствовала, что ее кожа саднит.

— У тебя кровь на лице.

— Где?

— На щеке, возле уха, — Надишь провела кончиками пальцев по красной отметине.

Периферическим зрением она увидела, как распахнулась дверь, и повернула голову как раз вовремя, чтобы шокированное лицо Нанежи запечатлелось у нее на сетчатке.

— Тебе-то что тут понадобилось? — только и успел осведомиться Ясень, как Нанежа развернулась и бросилась бежать.

— Она нас застукала, — пробормотала Надишь, ощущая частое трепыхание сердца.

— Разве? В тот момент мы не делали ничего вызывающего, — возразил Ясень, оставшись непотревоженным.

— Я поехала домой. До завтра, — Надишь выскочила за дверь.

Ей удалось нагнать Нанежу в конце коридора.

— Ну и что ты видела?!

— Да уж достаточно, чтобы все понять, — злобно бросила Нанежа, стремительно удаляясь прочь.

Надишь схватила Нанежу за руку, заставив остановиться и развернуться к ней.

— У него на лице была кровь. Я просто указала, где испачкано. Вот и все. Не надо делать далеко идущие выводы.

— За дуру меня держишь? — оскалилась Нанежа. — Я бы поверила, будь это Лесь или кто-то еще. Но если уж ты решилась погладить по щечке злобного Ясеня, этому может быть только одно объяснение: ты давно привыкла его гладить, во всех местах!

Надишь тревожно оглянулась. К счастью, в коридоре никого не было. Медсестры и врачи были заняты с пациентами.

— Боишься, что подслушают? — усмехнулась Нанежа. — Бойся. Вот разговоров-то будет, если все узнают, как ты проводишь свое свободное время. Может, я и поделюсь с кем-нибудь сведениями…

— А ты сама-то не боишься? — снисходительно осведомилась Надишь. — Если я близка с Ясенем, там ведь мне ничего не стоит добиться, чтобы он вышвырнул тебя. Расскажу ему, как ты мне проходу не даешь, оскорбляешь, завидуешь. А уж если его имя начнут трепать в сплетнях… тогда он тебя так отрекомендует, что ни одна больница не возьмет тебя на работу.

— Да ведь если меня уволят, мне тем более ничего не помешает болтать, — угрюмо свела брови Нанежа.

— Так-то да. Но работу это тебе не вернет, — указала Надишь. — Будешь чистить рыбу на рынке. Ну или мести полы в грязной халупе того бедолаги, что согласится жениться на тебе и тем самым спасти от голодной смерти. Все твои идиотские планы захомутать какого-нибудь богатенького ровеннского доктора накроются медным тазом.

— Ты же говорила, что ты не подлая, — растерянно промямлила Нанежа. Ей явно не приходило в голову, что Надишь может поступить подобным образом.

Надишь не собиралась обсуждать с Нанежей, что она решится, а что не решится сделать. Ей хотелось одного: хорошенько припугнуть эту злобную тварь, тем самым на корню обрубив ее вредительские намерения.

— А давай проверим? — предложила она, вспомнив давнюю фразу Ясеня. Ему удалось запугать ее пустыми угрозами, так почему бы не прибегнуть к той же стратегии. — Нани, включи голову, и тогда до тебя дойдет, как нам следует поступить. Я не накручиваю против тебя Ясеня. Ты держишь свой ядовитый язык за зубами. В итоге я счастлива, а ты нет — потому что тебя крючит от зависти. Тем не менее это лучшее, что мы можем сделать.

Нанежа бросила на Надишь взгляд, полный бессильной ненависти.

— Что ж, я буду молчать.

— Умная девочка, — похвалила Надишь. — Для нашей больницы потерять такую — трагедия.

— Однажды он уедет, а ты останешься! — не выдержав, выпалила Нанежа. — И мы все это понимаем. Вот тогда — берегись, Надишь. Ты получишь все, что тебе полагается.

Надишь снова ощутила прилив убийственной, давящей усталости. Это был ее противный докторишка, и она намеревалась оставаться с ним так долго, как это возможно. Она не понимала, почему в это вмешиваются Нанежа или Джамал, и ее начинало злить, что она вообще поставлена в такую ситуацию, когда ей приходится учитывать сторонние мнения. Что бы она ни делала с Ясенем в постели или вне ее, это было ее личное дело. Она говорила на двух языках одинаково хорошо, и, хотя определенно не являлась ровеннкой, все же не чувствовала себя достаточно кшаанкой для того, чтобы безропотно принять навязываемые ей правила. С чего бы тот факт, что у нее смуглая кожа и черные волосы, должен определять всю ее жизнь? Ограничения собственной расы вдруг обступили ее, стиснули, как клетка.

— Даже если я действительно сплю с ним, Нани, что я сделала не так? Я никогда не причиняла тебе вреда. Ты никогда с ним не встречалась. Так откуда эта ненависть? Почему ты просто не оставишь меня в покое? Мы обе сироты. Даже если мы не вступаем в бессмысленные конфликты друг с другом, нам уже сложно. У нас никого нет, мы всего добиваемся сами.

— Нет, это у меня нет ничего, никого, это я всего добиваюсь сама, — перебила ее Нанежа. От гнева все ее лицо обсыпало красными пятнами. — А тебе посчастливилось родиться со сладеньким личиком, и мужчины вьются вокруг тебя как пчелы. Твой парень забирает тебя после работы. Лесь смотрит на тебя с умилением. Даже Ясень в конечном итоге выдаст тебе все, что захочешь, просто раздвигай для него ноги — потому что он такой же мужчина, как все. Это неправильно, это несправедливо!

За последние сутки Надишь получила от Ясеня болезненный щипок за нос и необходимость поучаствовать в сортировке живых от мертвых. И хотя Надишь сомневалась, что Нанеже понравилось бы первое или второе, она не чувствовала, что сумеет переубедить эту поехавшую.

— Ясно, — сухо произнесла она. — Ты ненавидишь меня за то, что, как ты считаешь, я добилась того, чего тебе не удалось.

Глаза Нанежи сузились.

— Не рассчитывай, что я буду грустно наблюдать, как ты взбираешься все выше и выше. Когда девушки вынуждены выживать сами по себе, у них вырастают вот такие когти. Однажды, Надишь, когда ты менее всего этого ожидаешь, я запущу их тебе в спину.

Очередная угроза. Одна из потока. У Надишь болела голова, у нее горели глаза, у нее ноги отваливались. Она просто хотела спать. В данный момент ее беспокоил только Ясень. Каким бы непробиваемым ни был его дух, это никак не отменяло того факта, что он заточен в уязвимую, легко подвергающуюся разрушению физическую оболочку. Пара ножевых на парковке — и Ясеня не станет.

— Нани… если вдруг тот парень из зеленой машины, Джамал, что-то узнает о Ясене… если он вдруг решит предпринять что-то нехорошее, а он наверняка решит… если с головы Ясеня упадет хотя бы один волосок… я немедленно побегу в полицию и заложу тебя со всеми потрохами. Отправишься в тюрьму как соучастница. Я не пожалею себя и свою репутацию и уж тем более не пожалею тебя. Размажу до состояния мокрой лужи. Ясно?

Испуганное выражение в глазах Нанежи указало Надишь: ее услышали. Резко развернувшись, Нанежа удалилась прочь, сердито размахивая при ходьбе руками. Надишь проводила ее взглядом и направилась к лестнице в раздевалку. Переодевшись в свое чем только не перепачканное, пропахшее кровью и паническим потом платье, она вышла из здания и направилась к остановке — дожидаться автобуса, который отвезет ее в барак.

Как только она вошла в барак, то увидела на полу письмо, оставленное Джамалом. Несколько листов, скрепленных толстой вощеной нитью — на этот раз он поразительно многословен. Вероятно, Надишь следовало поступить с письмом так же, как до этого с запиской, но не так-то просто разорвать сразу пять, шесть… семь страниц. Да и стоит ли?

Надишь вспомнила беременную женщину, которая приехала в аэропорт с намерением возвратиться в безопасность родной страны и уехала из него с трубками, подключенными к венам, и ребенком, умирающим внутри. Удалось ли ей выжить? Будут ли у нее другие дети? Сумеет ли она однажды смириться с тем, что ей пришлось пережить в тот ужасный день? Затем Надишь припомнила девушку, отчаянно плачущую рядом с мужчиной средних лет — Ясень нацепил ей зеленую ленту, а мужчине — черную. Люди пребывали в заблуждении, что имеют какую-то степень контроля над отношениями, сами определяют, с кем они останутся, а с кем разойдутся навсегда. Но в действительности случай решал все за них. Если бы только они могли предположить, каким быстрым и необратимым окажется их расставание, то держались бы друг за дружку крепче.

После пережитого в аэропорту собственный панический страх, испытанный в тот вечер, когда Джамал вез ее куда-то по безлюдной дороге, показался Надишь глупым и избыточным. Она никогда не видела кшаанскую глухомань? Или рассерженных мужчин? Не слышала грубостей в свой адрес? Ее не просили раздеться? Во всем этом не было ничего нового. Единственное, на чем базировался ее страх — так это ее собственные панические домыслы.

Или же тот ужас, который она наблюдала в течение последних суток, исказил ее восприятие, лишив возможности адекватно оценивать ситуацию? Может ли ее работа, сопряженная с болью, кровью, увечьями и смертью, сама по себе стать причиной психологической деформации? Она подумала о Ясене, его небрежности в то утро, когда она впервые проснулась в его постели, голая и униженная. Он не считал, что нанес ей серьезный ущерб, а потому не ощущал себя по-настоящему виноватым. В его бело-красном мире ущерб выглядел иначе: потеря конечности, функциональности, жизни. С ней же не случилось ничего, через что она не смогла перешагнуть и пойти дальше. Ей даже пластырь не понадобился. А ведь если бы она просто перестала трепыхаться и позволила Ясеню себя соблазнить, то и вовсе избежала бы всех последующих страданий…

Надишь застонала и обхватила голову руками. Она чувствовала тотальную растерянность. Она улавливала, что в ее рассуждениях есть дефект, но не могла распознать, в чем именно он заключается. Собственные чувства вдруг показались ей ненадежными и вводящими в заблуждение. У некоторых людей есть настоящие проблемы. Эти люди сейчас в больничных палатах, в окружении попискивающей, гудящей аппаратуры. А что у Надишь? Мелкие глупости, подозрения, страхи. Они имеют субъективное значение. И не более того.

Она села на кровать, положила письмо на колени и взглянула на первую страницу. «С тех пор, как мы с тобой поссорились, от меня как будто отделилась половина. Но на деле меня осталось еще меньше… Куда бы я ни пошел, что бы я ни делал, я ощущаю неполноценность…»

Надишь читала строчку за строчкой, поражаясь тому, что Джамал оказался способен изъясняться столь красноречиво. Она всегда знала, что он раним и чувствителен, но он впервые решился продемонстрировать эти стороны открыто. При виде умирающих людей Надишь и слезинки не проронила — потому что должна была работать и оставаться сильной, а теперь вот заплакала. Вне катастрофы человек может позволить себе расслабиться, предаться чувствам, пусть даже остро осознавая их ничтожность. Сейчас каждое слово Джамала падало прямо на оголенный, лишившийся миелиновой оболочки нерв.

Надишь спала глубоко, долго. Усталый организм просто выключился, как будто в нем села батарейка. Лишь под вечер ее пробудил тихий стук в дверь. Надишь раскрыла глаза, пытаясь сообразить, где она. Ее окружала темнота, лишь оконце под крышей барака слабо мерцало, пропуская свет отдаленного фонаря. Надишь встала, включила свет в комнате, неспешно надела на себя чистое платье и растворила дверь.

— Я скучал по тебе, — сказал Джамал, глядя на нее с высоты его роста. Он опять был весь в черном, почти сливаясь со тьмой позади него, но в целом это был ее обычный, предсказуемый Джамал. Четко очерченные губы с печально опущенными уголками, фиолетовые глаза, полные сожаления.

— Я тоже, — ответила Надишь.

Джамал снял с запястья браслет и показал ей.

— Нашел на рынке точно такой же.

Надишь посмотрела на браслет, потом на Джамала.

— Я надеюсь, ты никогда не обидишь меня снова, — сказала она.

Джамал наклонился и обнял ее.

— Никогда.

На третий день после теракта главврач получил благодарность от вышестоящего руководства — за его своевременную инициативу создать в больнице локальный банк крови. В процессе оказания помощи жертвам теракта банк был опустошен почти в ноль, зато сейчас эта кровь текла в жилах людей, которые были бы мертвы, не получи они ее вовремя и в достаточном количестве. Ясень, одинаково равнодушный как к ругани, так и к похвалам со стороны начальства, не был фрустрирован отсутствием благодарственных писем. Его раздосадовало другое.

— Будь у нашего главного хоть немного истинной заинтересованности, он воспользовался бы моментом триумфа чтобы продвинуть аналогичную практику по всему Кшаану. Представляешь, как сократится смертность, если у каждой больницы будет запас крови в мгновенном доступе?

— Он не будет этого делать, — возразила Надишь. — Это сложно, рискованно и встретит большое сопротивление.

— При таком подходе этот мир никогда не наладится.

Все же награда не миновала Ясеня, в виде поцелуя от инфекциониста — на этот раз прямо в губы. Она собиралась улететь в Ровенну как раз в ту субботу, когда произошел взрыв, но после разговора с Ясенем сдала билет.

— Эта помада тебе не идет, — бросила Надишь. Если она и дышала несколько чаще чем следовало, то только по причине недавней пробежки в стационар, а вовсе не от гнева.

— Послушай… — сказал Ясень. — Тебя я люблю. А с инфекционистом у меня просто секс.

— Мерзкий ты докторишка, и шутки у тебя омерзительные, — отрезала Надишь, помрачнев.

— Только половина из этого признания была шуткой! — запротестовал Ясень.

Но Надишь уже скрылась в перевязочной, сердито захлопнув за собой дверь.