Отпусти меня

Глава 8

— Как прошли выходные? — злобно осведомилась Надишь в понедельник, стоило им с Ясенем оказаться наедине в перевязочной. До приема оставалось десять минут. Сидя за маленьким столиком, она быстро сворачивала куски марли, пополняя истощившиеся запасы марлевых шариков.

— Довольно уныло, но спасибо, что спросила, — бросил Ясень, продолжая перебирать коробки в шкафу с лекарствами.

— Как так? — наигранно удивилась Надишь. — Неужто Нанежа не развлекла?

— А у меня отношения с Нанежей? — спросил Ясень из-за дверцы шкафа.

— А ты думаешь, что нет?

— Я думаю, что нет.

— Действительно, разве это отношения… — оскалилась Надишь. — Зачем тебе эти избыточные привязанности? Потрахушек достаточно.

Ясень выхватил одну из коробок и бросил ее Надишь. Надишь поймала ее автоматически.

— Вот у этой пачки срок годности истекает через два дня, — сердито уведомил он. — А она все еще здесь. Ты бы лучше сосредоточилась на своих должностных обязанностях, а не на лихорадочных образах своего больного воображения.

Нижняя губа у Надишь задрожала от несправедливой обиды.

— Я знала об этой коробке и убрала бы ее через два дня. Ты не можешь отчитывать меня за промах, который я еще даже не допустила!

— Это ты мне говоришь? — Ясень осаднил ее колючим взглядом. — Нади, я устал от твоих бредовых нападок. Перестань скрещивать меня с Нанежей и прочим персоналом. Я вообще не склонен к случайным связям. Я так часто прикасаюсь к посторонним людям на работе, что вне работы мне этого делать совершенно не хочется.

— Ха, — хмыкнула Надишь.

— Ты можешь мне не поверить, но у меня было немного женщин, — приглушил голос Ясень. — И каждую из них я любил. По крайней мере какое-то время.

— Да, я тебе не верю.

— Почему?

— Потому что ты лживый, злой, омерзительный человек, которого я глубоко ненавижу!

Ясень снял очки и устало потер лоб.

— Я уже вообще не знаю, как мне с тобой разговаривать…

— А не знаешь — так молчи, — огрызнулась Надишь и мстительно добавила: — В чем проблема-то?

Вечером, вернувшись домой, она обнаружила под дверью записку от Джамала. Он собирался завтра забрать ее с работы. Что ж, хоть что-то хорошее после этого ужасного дня.

Надишь разозлила Ясеня и сделала это очень хорошо. Заряда хватило надолго, и бедная стажерка, приставленная к ним во вторник, хлебнула страданий. К оправданию Ясеня, стажерка действительно демонстрировала редкое отсутствие сообразительности, и даже Надишь уже чувствовала себя весьма заведенной, по кругу объясняя очевидные вещи.

Вот сейчас стажерка в очередной раз воткнула иглу в руку перепуганного пациента. Игла вошла в вену, наискосок прошла сквозь нее и вышла с другой стороны. Кровь из поврежденного сосуда хлынула под кожу. Эти синяки будут сходить долго.

Ясень закатил глаза и издал мученический стон.

— Сил моих нет смотреть на это! Что за издевательство над людьми!

Согнав стажерку, он протер руку пациента спиртом и сделал инъекцию самостоятельно. Во время процедуры пациент сверлил стажерку злобным, обиженным взглядом.

Ясень сопроводил пациента на выход и тщательно запер за ним дверь. Затем сбросил халат и начал расстегивать на себе рубашку. Стажерка уставилась на него с ужасом, Надишь — ошарашенно. Швырнув рубашку на спинку стула, Ясень сел на кушетку для пациентов, обернул предплечье салфеткой и самостоятельно затянул на себе жгут.

— Объясняю в последний раз… натягиваешь кожу… иглу держишь срезом вверх… продвигаешь вдоль вены… — перечислял он, яростно сжимая кулак. — Вводишь иглу не больше чем наполовину… не надо ее всю туда запихивать! Нади, дай ей шприц и ампулу с физраствором… Смотри у меня, если опять облажаешься, вышвырну тебя из больницы без права на возвращение!

Сжимая в дрожащей руке шприц и ампулу, стажерка робко подступила к нему.

— И давай без истерики, — уже спокойнее бросил Ясень. — У меня идеальные вены.

Действительно, сквозь его тонкую светлую кожу они просвечивали так, словно были нарисованы синим фломастером. Стажерка приступила, отчаянно шмыгая носом. Наблюдая за ней, Надишь слышала, как ее собственные нервы звенят от напряжения.

По завершении идеально выполненной инъекции, Надишь обессиленно рухнула за стол. «Сумасшедший дом, — отчаянно подумала она. — Хуже некуда».

Она ошибалась.

— Коза? — медленно повторил Ясень и снова посмотрел на козу, лежащую в грязной облупленной тележке посреди чистейшего хирургического кабинета. Ни коза, ни тележка никуда не исчезли. — Кто вообще позволил войти в отделение с козой?

В дверь хирургического кабинета просунулась взъерошенная черноволосая голова кшаанского санитара.

— Он так просил, так молил, аж плакал. Нога, говорит, у козы поломалась.

— Пошел к черту, сердобольный, — Ясень скрипнул зубами.

Голова санитара скрылась.

— Я не ветеринар, — обратился Ясень к низенькому старику, стоящему возле тележки. — Я людей лечу, не животных.

— Где ж я возьму ветеринара? А она — вот, страдает, — прошамкал старик, снял кепку и заплакал. У него на лице были такие глубокие морщины, что слезы терялись в них как в лабиринте, в какой-то момент растираясь полностью.

В его словах была правда. С ветеринарами в Кшаане было еще хуже, чем с врачами. В восьмом часу вечера найти хоть одного из них едва ли представлялось возможным.

Ясень растерянно оглянулся на Надишь. Нечасто она видела на его лице это выражение.

— Я с ума сойду, — сказал он по-ровеннски.

— Мы давно уже все съехали, — отозвалась Надишь ровным тоном.

Ясень снова бросил взгляд на козу. Сломанная нога была укреплена с помощью палки — что хорошо. Палка к ноге была примотана в несколько слоев невероятно грязной тряпкой, сквозь которую сочилась кровь — что очень плохо. Лежа на боку, коза похрипывала и часто дышала от боли, и ее обращенный в потолок глаз с прямоугольным зрачком выражал невыносимое страдание. Ясень присел возле козы на корточки, заглянул в глаз и сказал:

— Ладно, дед, у меня на этот вечер остались только протоколы. Видать, судьба мне спасать твою козу. Но даже не надейся, что я пущу ее в операционную.

— Пойду подготовлю кушетку в перевязочной, — сказала Надишь.

— Постели клеенку и простыню. А лучше две клеенки, — потребовал Ясень и сам себе поразился: — Коза в перевязочной… До чего я дошел… Дед, расскажи, что случилось?

Старик скорбно свел брови.

— Чужая собака забежала в сарай и давай лаять… А Пушиночка напугалась, побежала, прыгнула через забор, да и сломала ножку…

— Пушиночка, — эхом повторил Ясень. — А не скажешь, дед, Пушиночка на сколько килограммов потянет?

Старик оценивающе прищурился.

— Да кило двадцать на вид. Она у меня еще маленькая.

— Нет, на вид не пойдет. Мне нужен точный вес. Возьми-ка ты ее осторожно на руки… меня она напугается… и становись с ней на весы.

Надишь вернулась из перевязочной. Они взвесили деда с козой, потом, уложив козу на кушетку в перевязочной, взвесили деда без козы. Путем простейших арифметических вычислений вес козы был определен в 19 килограммов 800 граммов.

— Глаз-алмаз, дед, — похвалил Ясень и сосредоточился на пациентке.

Сквозь тряпку отлично прощупывался прорвавший кожу острый обломок кости. Рана все еще кровоточила, но слабо. Однако при любой попытке размотать тряпку коза начинала дергаться, хрипеть и даже предприняла попытку цапнуть Ясеня.

— Ну ты и коза! — отдернув руку, осудил козу Ясень.

— Она обычно хорошо себя ведет, — расстроился старик. — Она просто испугалась.

— Дед, иди-ка посиди в коридорчике. Не путайся под ногами, — приказал Ясень.

Дед, комкая в руках кепку, потащился к выходу.

— Мы вообще сможем что-то для нее сделать? — спросила Надишь по-ровеннски.

— С медикаментами проблем не возникнет: многие человеческие лекарства подходят для животных… Одна проблема: я не знаю дозировки. Так что общий наркоз ей давать я не решусь. А вот седация необходима, иначе она просто не даст нам что-либо сделать. Давай сначала попробуем аминазин 2,5 миллиграмма на килограмм веса внутримышечно. Не хватит — добавим, — решил Ясень. — Что смотришь? Коли.

— Куда ее колоть? — растерялась Надишь, испуганно оглядывая козу. Коза была премилая: округлые рожки, белая полоса вдоль морды, рыжевато-коричневая шерстка. Но сейчас она была в таком жалком состоянии, что смотреть больно.

— В ляжку.

— Но там же шерсть…

— Помажь шерсть спиртом. Что ты за медсестра такая, что не можешь сделать заурядную внутримышечную инъекцию обыкновенной козе?

— Перестань издеваться надо мной, — нахмурилась Надишь.

— Я не издеваюсь. Я возмущаюсь.

Надишь так и не научилась определять, когда он серьезен, а когда шутит.

Аминазин привел козу в подходящее для медицинских манипуляций состояние. Она стала вялой и сонной и едва реагировала на прикосновения, но Ясень все равно примотал ее бинтами к кушетке, исключая рывки и подергивания во время операции. Размотав тряпку, они аккуратно состригли шерсть на пораженном участке, попутно обкалывая ногу новокаином. Ясень омыл рану антисептиком и сделал надрез, раскрывая кожу и мышцы. Перелом оказался оскольчатым. Ясень тщательно сопоставил костные отломки, надежно зафиксировал кость с помощью винтов и пластины, а затем зашил рану и ввел козе антибиотик. Надишь подготовила гипсовую повязку.

— Повязка должна чуть выступать за копыто, — проинструктировал Ясень. — Тогда коза сможет опираться на нее при ходьбе, — он протянул руку и погладил козу по длинной морде. — Ну-ну, Пушиночка, все самое страшное позади.

Когда гипс подсох и затвердел, Ясень застелил тележку простыней, переложил туда полусонную козу, укрыл ее второй простыней и вручил деду. Игнорируя слезливые выражения благодарности, он объяснил, как колоть козе антибиотики, убедился, что дед все понял, вручил ему шприцы и ампулы, поручил явиться через несколько дней за дальнейшими инструкциями и выставил вместе с козой вон.

— Мне придется ввести для этих идиотов на посту новое официальное правило, которое раньше я считал очевидным по умолчанию: никаких животных в хирургическом отделении, никогда.

— Ты хороший врач, — признала Надишь. — Глядя, как ты работаешь, можно даже забыть, что ты говнюк. Но потом что-то обязательно напомнит.

Ясень стрельнул в нее недовольным взглядом.

— Продезинфицируй перевязочную. Очень тщательно. А затем можешь идти домой, — он бросил взгляд на часы. Почти девять. — Если только не решишь подождать полчаса, пока я разберусь с протоколами, а потом уехать со мной…

Надишь ощутила острое, болезненное желание согласиться. Но где-то неподалеку от автобусной остановки в своей машине ее, возможно, все еще ждал Джамал.

— Нет уж, спасибо, — отказалась она и ушла приводить в порядок перевязочную.

Увидев машину Джамала, она рассмеялась вслух от облегчения.

— А я боялась, что ты на меня обиделся, — призналась она, забравшись на переднее сиденье. — Я так давно тебя не видела. Думала, ты умышленно меня избегаешь.

— Я был занят, действительно занят, — объяснил Джамал. — Да и с чего бы я стал на тебя обижаться? Ты была права. Меня занесло.

— Долго ждал?

— Около часа, — Джамал запустил двигатель.

— Я задержалась на работе... Сегодня у нас произошла такая нелепая ситуация…

Надишь рассказала про козу. Джамал кивал, но слушал вполуха. Он выглядел усталым и взвинченным.

— А как у вас в автомастерской? — оборвала свой рассказ Надишь.

— Свои сложности…

Они преодолели уже половину пути, давно покинув центральную, застроенную относительно приличными зданиями часть города.

— Надишь… даже если мы не пойдем дальше… это же не значит, что мне совсем нельзя до тебя дотрагиваться?

Надишь прикоснулась к его руке.

— Нет, не значит.

На заднем сиденье она попыталась сосредоточиться на поцелуях, но перед глазами мелькали фрагменты сегодняшнего дня. Прямоугольный зрачок козы с плещущейся внутри болью, краешек белого халата Ясеня, его так резанувшая слух, непривычно нерешительная интонация, когда он предложил ей остаться с ним. Если бы не Джамал, она бы не смогла сопротивляться себе и согласилась. Рядом с Ясенем она ощущала себя так, будто упала в поток.

Джамал застонал, когда ладонь Надишь проскользнула под его рубашку и погладила его по спине. Надишь нравилась ее власть над ним, пусть даже она ощущала себя скорее сторонним наблюдателем, чем участником происходящего. Она была почти счастлива, но еще не совсем.

В среду вечером Джамал снова забрал ее с работы, хоть и предупредил, что время в автомастерской сейчас неспокойное и он может опять пропасть. Обычно Надишь не решалась без крайней необходимости бродить среди ночи — местных женщин не трогали, но все же риск оставался всегда. Однако с большим, сильным Джамалом она позволяла себе гулять допоздна. Если она замерзала на ветру, то всегда могла прижаться к Джамалу и согреться. Они расстались только когда в небе поднялась луна.

В четверг даже к полудню Надишь не смогла взбодриться, продолжая отчаянно зевать, и Ясень осведомился подозрительно:

— Чем ты ночью занималась?

— Читала твой справочник по общей хирургии, — соврала Надишь.

— Думаю, тебе стоит вернуть мне книгу.

— Ни за что, — выглянув за дверь, Надишь пригласила следующего пациента.

Вошел большой, угрюмый мужчина, поддерживая маленькую, замотанную в черный платок женщину. Мужчина подтащил женщину к кушетке и усадил ее. Вероятно, ранее она держалась вертикально только за счет его усилий, потому что стоило ему отпустить ее, как она сразу завалилась набок.

— Вот, — сказал мужчина и, отойдя в угол, встал там.

Надишь обратилась к женщине, но та не отреагировала. Черный платок закрывал все ее лицо. Надишь прикоснулась к платку и почувствовала влагу на пальцах. Пальцы окрасились кровью, обильно пропитавшей ткань. Надишь заглянула под платок и вскрикнула от увиденного.

Ясень бросил взгляд на женщину, и его лицо дернулось.

— Что случилось? — спросил он у мужчины. Придвинув стул, он сел возле пациентки и сдвинул платок, изучая ее раскрошенное лицо.

— Изменила, — буркнул мужик. — Ну я и заехал ей пару раз по морде.

— Ну и как, это помогло вернуть ее любовь? — прищурил глаза Ясень.

— Просто подлатайте ее, и мы пойдем домой, — огрызнулся мужик.

Ясень прижал пальцем кровоточащую лицевую артерию и заверил:

— Сейчас мы ее отмоем, помажем ссадины мазью, она встанет и зашагает.

Надишь покосилась на него, застигнутая врасплох его странным чувством юмора.

— Нади, помоги мне переложить пациентку на каталку и поехали.

— Куда поехали?

— Я же сказал: намажем ее мазью, — буркнул Ясень и приказал ревнивцу: — Подожди жену здесь.

— Какая мазь? — перейдя на ровеннский, обрушилась Надишь на Ясеня, стоило им чуть отдалиться от ожидающих в очереди пациентов. Надишь толкала каталку, Ясень продолжал поджимать артерию у края нижней челюсти. — У нее в лице ни одной целой кости!

— Я заметил. Я как бы немного хирург, — парировал Ясень. — А что, я должен был ему сказать: твоя жена при смерти, сиди жди полицию? Так, сейчас сверни-ка в рентгенологический кабинет.

Он помахал рукой в окровавленной перчатке, подзывая пробегающего мимо санитара, и на ходу выдал ему инструкции.

— Всех бы их сдавал, до единого, — процедил Ясень сквозь зубы, как только санитар убежал выполнять поручения. — Но тогда побитых жен к нам вообще водить не будут. А потому приходится привлекать к ответственности только самых ублюдочных муженьков. Ненавижу насилие…

«Если только оно не сексуальное и не осуществляется над жертвой, неспособной оказать сопротивление», — подумала Надишь, но озвучивать свои мысли не стала. Сейчас определенно была не та ситуация, чтобы спорить и в чем-то упрекать Ясеня.

— Как поступим с остальными пациентами?

— Их уведомят, что прием на сегодня окончен. Санитары знают, что делать. Не первая такая ситуация и не последняя.

Они ввезли пациентку в рентгенологический кабинет.

— Бегом готовить операционную, — приказал Ясень.

Надишь с сомнением посмотрела на пациентку.

— Как вы вообще сделаете снимки, если у нее из артерии кровь хлещет?

— Бегом, я сказал. Разберемся без тебя. И достань перфторан из холодильника. Пусть немного согреется.

— На снимке костяная каша, — уведомил Ясень в предоперационной. Он вытянул вперед уже обработанные антисептиком руки, позволяя Надишь набросить на него стерильный хирургический халат и затянуть завязки на запястьях. Подоспевший санитар завязал халат сзади. — Была бы у меня возможность перенаправить ее к челюстно-лицевому хирургу… но в здешних реалиях придется самому выкручиваться. О красоте уже и речи не идет. Вернуть бы часть функциональности.

Омывая стрептоцидом деформированное, стремительно опухающее лицо пациентки, Надишь ощущала жжение в глазах, и едва ли к этому имел отношение витающий в операционной едкий запах антисептика. Осторожно раскрыв пальцами окровавленный рот, она оросила его внутреннюю поверхность раствором перманганата калия и вдруг представила Ками, ее волосы, завивающиеся в мягкие кольца, ее глаза, ничуть не умнее, чем у той козы, но столь же переполненные страданием. В этой стране женщины едва ли превосходили в правах животных. Их физическая сохранность полностью зависела от мужчин. К счастью или к несчастью, мужчины были разные. Кто-то был готов тащить в тележке козу и умолять врачей о помощи, потому что наблюдать страдание живого существа было для него невыносимо. Другой же обрушивался и калечил, как бульдозер, не испытывая и тени сочувствия. И сейчас под гусеницы одного из этих бульдозеров угодила пустоголовая, нерешительная, беспомощная Ками.

Ясень приступил к работе, и сознание Надишь прояснилось, сосредоточилось на насущной задаче. Первым делом требовалось перевязать перебитую лицевую артерию. Ясень провел надрез параллельно краю нижней челюсти, обнажил артерию и наложил лигатуры, после чего зашил разрез послойно.

— Ну вот, уже проще.

Он осмотрел полость рта и глотки, удалил сгустки крови и осколки зубов. Несмотря на тяжелые повреждения, пациентка дышала самостоятельно, но усиливающийся отек гортани грозил ей асфиксией, поэтому Ясень принял решение установить трахеостому. Нащупав обтянутыми перчаткой пальцами нижний край щитовидного хряща, Ясень провел скальпелем вниз по средней линии шеи, рассекая кожу, подкожную клетчатку и поверхностную фасцию. Щипчиками он развел мышцы гортани, скальпелем надрезал кольца трахеи и ввел трахеостомическую канюлю. Зафиксировав канюлю, он ушил рану и приказал:

— Перфторан 500 миллилитров капельно.

В кшаанских условиях донорская кровь была малодоступна — местные просто не понимали, почему им следует ехать куда-то и позволять откачивать из себя кровь. Даже финансовое вознаграждение, предлагаемое донорам, не обеспечило поступления крови в необходимых объемах. В подавляющем большинстве случаев Ясень старался обходиться кровезаменителями или же реинфузией — то есть переливанием пациенту его же собственной крови, собранной во время операции. Следуя приказу, Надишь установила капельницу. Только когда в локтевую вену пациентки начала поступать голубоватая искусственная кровь, Ясень смог заняться собственно лицом.

Он начал со скуловой кости, под ударом кулака вдавившейся внутрь. Сделав надрез, он ввел крючок под смещенный отломок, подхватил его и потянул, пока щелчок не уведомил его, что кость встала на место, а затем установил скобы для фиксации осколков.

Большим пальцем правой руки он выпрямил спинку носа. Обернув пинцет марлей, ввел его по очереди в правый и левый носовые ходы, вправляя отломки, смещенные в сторону полости носа. Затампонировал носовые ходы, предотвращая повторное смещение. Произвел репозицию вывихнутых зубов. А затем надолго замер, изучая искалеченные челюсти. Ему предстояло зафиксировать костные отломки, используя для этого неповрежденные части черепа. Сложная задача, когда лицо пациентки напоминает разбитую вазу… И все же Надишь была абсолютно спокойна. Это же Ясень. Он что-нибудь придумает. Если бы с ней самой случилось нечто подобное, она бы предпочла оказаться на его операционном столе. Плевать ей на заумных челюстно-лицевых хирургов из Ровенны.

На улице давно стемнело, часы отсчитывали час за часом. Разрушение было тупым и быстрым. Восстановление требовало времени, упорства и знаний. Ясень собирал разбитую вазу, склеивал кусочки, придавая ей прежнюю форму. Когда все фрагменты челюстей были закреплены проволочными швами, Ясень сопоставил губы пациентки по кайме и сшил разбитые слизистые. Все это время Надишь была рядом. Придерживала здесь, подавала то, оттирала кровь, раздвигала разрезы крючками. У этой пациентки был незначительный шанс выжить, учитывая, что ее челюстно-лицевые повреждения сочетались с тяжелейшей черепно-мозговой травмой, и все же Ясень не боялся приложить лишние усилия. Вопреки его заявлению, что о красоте речь не идет, он отнесся к ее лицу бережно: делая надрезы, он, во избежание заметных шрамов, старался двигаться вдоль естественных складок кожи, даже если это мешало его собственному удобству, и накладывал тоненькие скрытые швы.

Кто-то мог бы испытать отвращение, наблюдая этот кропотливый и кровавый процесс, но для Надишь это было прекрасно. Это было одной из самых лучших вещей, которые человек только мог сделать для другого человека. Кондиционер сегодня работал исправно, выплескивая поток ледяного воздуха, но Надишь было жарко. Несмотря на стресс, усталость и огромное напряжение, она ощущала эмоциональный подъем. У нее участилось дыхание, кровь бурлила от эндорфинов, она испытывала возбуждение близкое к сексуальному. Должно быть, именно так и ощущалась любовь.

Они передали пациентку в палату интенсивной терапии, и на этом все было закончено. В предоперационной Надишь сбросила с себя окропленный кровью халат и внезапно почувствовала такую слабость, что ее пошатнуло.

— Никакая изменщица не заслуживает этого, — пробормотал Ясень, снимая с себя хирургическое облачение. Он выглядел усталым, волосы, вспотевшие под шапочкой, прилипли ко лбу, на носу отпечатался край маски. — В конце концов, сердце пострадавшего разбито только в его воображении. А на деле оно целехонько и ровно бьется.

— У него вообще нет сердца, — отрезала Надишь. — Кем надо быть, чтобы сотворить такое?

— К сожалению, подобные зверства совершают и вполне приятные по многим другим параметрам люди.

Из горла Надишь вдруг вырвался странный всхлипывающий звук.

— Ты в порядке? — спросил Ясень.

— Нет, — ответила Надишь и закрыла лицо руками.

Она почувствовала легкое, едва ощутимое прикосновение Ясеня. Не встретив сопротивления, он обнял ее и притянул к себе.

— Ты беспокоишься о своей подруге? — спросил он.

И тогда Надишь уткнулась ему в плечо и зарыдала. Весь стресс и переживания последних недель хлынули из нее потоком слез. Прижимая ее к себе, Ясень растирал ее спину круговыми движениями. Поразительно, как те его действия, которые когда-то показались ей омерзительными, сейчас воспринимались как нечто необходимое. Она начала затихать. Ей следовало бы отстраниться, отступить на шаг, преодолеть эту минутную слабость, но вместо этого она прижалась к Ясеню еще крепче и почувствовала, как он отзывается всем телом. Это было больше, чем желание. Это была потребность, привязанность, тоска.

— Тебе легче? — спросил Ясень.

— Значительно, — ответила Надишь. Голос Ясеня звучал нейтрально, но она-то слышала, как бешено бьется его сердце.

— Мне нужно идти… отдать распоряжения насчет нашей пациентки… затем заполнить тонну бумаг. Я укажу каждый перелом, каждую ссадину. Этот тип нескоро выйдет из тюрьмы.

Надишь отчетливо почувствовала, как неохотно Ясень отрывает себя от нее.

— Иди, — сказала она.

«Далеко все равно не уйдешь», — подумала она, глядя Ясеню вслед.

Значительную часть пути Надишь досадовала и упрекала себя в глупости: все хорошие идеи приходили к ней много позже, чем следовало. Она постучала в окно, и, как и в прошлый раз, в доме послышались возня и ворчание. В комнате загорелся свет, занавеска чуть сдвинулась.

— Снова кто-то умирает? — узнав ее, крикнул почтальон.

— Надеюсь, что нет! — прокричала Надишь в ответ.

В этот раз ей пришлось подождать, пока он наденет штаны.

— Телефон? — спросил почтальон, показавшись на крыльце.

— Нет. Мне нужно поговорить с вами, — сказала Надишь.

— Дочка, что ж ты среди ночи опять?

— Так ведь вечер еще, — возразила Надишь. — Я недавно работу закончила.

— Где ты работаешь?

— В больнице. Я медсестра.

— Это хорошо, — похвалил почтальон. — Это очень хорошо. Но вечер сейчас или ночь — зависит от того, когда ты ложишься. Для меня это ночь. Зайди в дом, — он отступил, пропуская Надишь, и сам вошел следом. — Та девушка, из-за которой ты прибегала в прошлый раз, она выжила?

— Да. Вы тогда очень быстро открыли мне дверь, — улыбнулась Надишь.

— Я рад. Так о чем ты хотела поговорить?

— Вы же письма по округе разносите, верно?

— Верно.

— А значит, всех знаете…

— Тебя вот не знал.

— Я сирота, мне никто не пишет, — пожала плечами Надишь. — Мне нужно разузнать, где живет один мужчина. Его зовут Шариф. Ему лет двадцать — двадцать пять. Он недавно женился.

Почтальон нахмурился.

— Шариф дрянной человек. Собственная семья не желает иметь с ним дела. Зачем ты его ищешь?

Надишь объяснила. Спустя какое-то время ей удалось уговорить почтальона рассказать, где находится дом Шарифа, но ее намерения почтальон не одобрил.

— Будь осторожна, дочка, будь осторожна.

Те пациенты, что не получили помощи накануне, пришли на следующий день, обеспечив их таким количеством работы в пятницу, что они едва успевали дышать. Ясень продолжал заполнять выписки для полиции, каждые пятнадцать минут убегая в стационар то к одному пациенту, то к другому. Пациентка с расколотым лицом все еще была жива.

Несмотря на занятость, Надишь была очень мила к Ясеню. После полудня она принесла ему еду и чашку чая. В конце концов, победитель может быть снисходителен к проигравшему. А Ясень действительно проиграл. У него были планы. Теперь они обрушены. Он придет к ней как миленький. Он не сможет заменить ее Нанежей или кем-то другим. Он мог сколько угодно притворяться бесстрастным, прячась под своим льдисто-белым халатом, но теперь она знала, что он кипит изнутри. И она кипела в ответ. Ясень, сам о том не догадываясь, вел нагишом значительную часть приема.

Ближе к вечеру приехали люди из полиции, и Ясень ушел побеседовать с ними в свой маленький кабинет при ординаторской. Последнюю операцию пришлось отменить — к счастью, она могла подождать до понедельника.

Воспользовавшись передышкой во время его отсутствия, Надишь навела идеальный порядок в перевязочной, уделив особое внимание шкафу и холодильнику с лекарствами. На все коробочки с лекарствами с истекающим сроком годности она нанесла маркером красный восклицательный знак — чтобы Ясень не смог еще раз заявить, что она их не заметила, и устроить ей нагоняй. Она обработала антисептиком все поверхности, включила бактерицидную лампу и плотно закрыла за собой дверь.

Телефон в хирургическом кабинете зазвонил.

— Подойди ко мне, — услышала она бесстрастный голос Ясеня.

Ясень сидел за столом. Свет был приглушен. Шторы сдвинуты.

— Полицейские уже уехали? — спросила Надишь и посмотрела на шторы. Она не помнила, чтобы хоть раз видела их сомкнутыми прежде.

— Уехали. Наш ревнивец упирает на то, что не хотел убивать жену. Поэтому он избил ее прямо возле больницы — чтобы мы сразу оказали ей помощь.

— Ты ему веришь?

— Предпочел бы вообще не задумываться о его ментальных процессах.

— Ты это хотел мне сказать?

— Нет, — Ясень встал, обогнув Надишь, прошел к двери и тщательно запер ее. — Раздевайся, — приказал он приглушенным голосом. — Если чтобы я ни делал, я остаюсь для тебя злобным и омерзительным, то тогда я с тем же успехом могу поступать как нравится.

Надишь уставилась на него широко раскрытыми глазами.

— Что ты задумал? Ты с ума сошел?

— Да, наверное, — на секунду заглянув внутрь себя, согласился Ясень. — Ты все еще принимаешь таблетки?

— Да.

— Прекрасно, — Ясень невозмутимо снял свой белый докторский халат и повесил его на стул.

— А если я закричу? — спросила Надишь.

— Тогда вся больница узнает, чем мы с тобой занимаемся.

— Мне бы этого не хотелось…

— Мне тоже.

Ясень шагнул к ней, обхватил одной рукой ее ягодицу, а другой затылок и поцеловал ее в губы. К тому моменту, как он отстранился, Надишь тяжело дышала, у нее темнело в глазах, ей было так жарко, что она вовсе не возражала избавиться от одежды.

— Гнусный похотливый докторишка, — пробормотала она, суетливо расстегивая пуговицы на его рубашке.

Ясень увлек ее к его узкой кровати для ночных дежурств. Он отбросил колючее одеяло, предлагая Надишь лечь, а затем накрыл ее собой. Кровать скрипнула. Ощущать вес Ясеня на себе было потрясающим ощущением, но когда Надишь приподняла колено, чтобы обхватить ногу Ясеня своей, кровать снова скрипнула.

— Она так и будет скрипеть, — досадливо констатировала Надишь, бросив взгляд в сторону двери. В любой момент в ординаторскую мог кто-то войти. Медсестры, врачи из ночной смены. Хлипкая дверь маленького кабинета не обеспечивала идеальную звукоизоляцию.

— Никогда не замечал, что она вообще скрипит… — пробормотал Ясень. — Тогда стол?

— Да.

Столешницу прикрывало толстое закаленное стекло, под которым размещались многочисленные записки и заметки. Надишь опустилась лицом вниз на стол, и холод стекла, обжегший обнаженную грудь, в первый момент поразил ее. Затем она почувствовала теплые ладони Ясеня, скользящие по ее коже, и его щекочущее дыхание, когда он склонился над ней и, отодвинув косу, поцеловал ее в шею. Эти ощущения уже были слишком интенсивные, и Надишь вскрикнула, когда Ясень приподнял ее бедра за тазовые кости и продвинул член внутрь.

— Тихо, — прошептал Ясень, зажимая ей рот.

Надишь застонала ему в ладонь и закрыла глаза. Ясень был прав — после всех тех ночей, что они провели вместе, у нее сформировалась зависимость. Вот только алкоголь имел к этому не прямое, а косвенное отношение. В ординаторской хлопнула дверь, раздались голоса, хотя слов было не разобрать. Затем все звуки исчезли для Надишь, все потеряло значение, кроме резких мучительно — приятных движений. Из ее горла рвались стоны, и если бы не упорно жмущаяся к ее губам жесткая ладонь Ясеня, то не только посетители ординаторской, но присутствующие в нескольких соседних кабинетах были бы уведомлены, как сильно ей нравится происходящее. Ясень часто задышал, с силой притискивая к себе ее бедра, и затем Надишь ощутила характерное вздрагивание и влажное тепло внутри. Приподняв ее, Ясень еще крепче зажал ей рот и одновременно заскользил кончиком пальца по ее клитору. Хватило нескольких секунд, чтобы по всему ее телу прошла судорога.

Прояснение в мозгах наступило сразу после оргазма. Надишь обессиленно повисла в руках Ясеня, прислушиваясь к ординаторской. Сейчас, когда она получила свое, настало самое время подумать, как неуместно и скандально все это было. Высвободившись, Надишь вытащила ключ из замочной скважины, осторожно посмотрела сквозь нее наружу, потом приложилась к ней ухом.

— Кажется, никого, — облегченно выдохнула она. — Если бы кто-то нас услышал, я бы умерла со стыда…

— А они бы умерли от зависти, — Ясень протянул ей салфетку.

— Очень смешно.

Надишь обтерлась и начала, спотыкаясь и путаясь в штанинах, натягивать на себя одежду. Она была вся ослабшая и мягкая, словно ватный человечек. Ясень тоже оделся, сразу приняв приличный, строгий вид.

— Я попытался отпустить тебя. У меня не получилось, — уведомил он сухо. — Однажды я смогу изжить эту одержимость. Но мне нужно еще какое-то время.

«Попробуй», — подумала Надишь.

— Завтра в шесть я должна быть в твоей квартире? — спросила она.

— Именно.

— А иначе ты будешь третировать меня на работе и отравишь мне жизнь сотней различных способов, ни один из которых ты пока не продумал?

— Точно, — Ясень пригладил ей волосы и заправил за уши выбившиеся пряди. — Заметь, в этот раз ты была абсолютно трезвой.

— Ты хотел себе что-то доказать?

— Может быть, я хотел доказать это тебе.

Ясень был с мокрыми волосами, без очков и в халате на голое тело. Прежде в таком виде он казался ей угрожающим, теперь же ее омыла волна возбуждения. Однако Надишь не спешила броситься в нее с головой — во всяком случае, не раньше, чем выскажет свою претензию. Прикрыв за собой дверь, она скрестила руки на груди и свирепо посмотрела на Ясеня.

— Ты лил на меня холодную воду, — столько времени прошло, а она все еще чувствовала себя уязвленной.

— А ты бросалась на меня как бешеная, — напомнил Ясень. — Что я должен был сделать? Связать тебя и заткнуть тебе рот носком? Отбиваться от тебя с риском что-нибудь тебе повредить?

— Ладно, это аргумент, — неохотно признала его правоту Надишь.

— Давай не будем ссориться, — попросил Ясень. — Ты не для того приехала.

Надишь не решилась бы вслух признать, для чего она приехала.

— Дай мне три минуты. Я в душ.

— И не забудь смыть стрелки.

— Опять ты цепляешься к моим стрелкам… Как же я тебя ненавижу…

— Я заметил, — Ясень поцеловал ее в губы, развернул в сторону ванной и придал ускорение легким шлепком.

В ванной Надишь обнаружила свою желтую зубную щетку, все еще стоящую на прежнем месте в стакане. Ясень тоже не терял надежду.

— В этом месяце у меня был день рождения… — пробормотал Ясень.

Они лежали на кровати в спальне, свет горел только в коридоре, проникая в комнату сквозь распахнутую дверь. Голова Надишь была уютно пристроена на плече Ясеня, пальцы переплетены с его пальцами.

— И это был бы самый тоскливый день рождения в моей жизни… но коза его чуть оживила.

Надишь хмыкнула.

— Вчера утром старик встретил меня возле больницы. Сказал, что коза оправилась и скачет на всех четырех, опираясь на гипс. Очень благодарил и предлагал мне козленка в подарок. Я счел козленка неуместным в квартире и отказался. Да и домработница на козла не подписывалась… Нужно будет еще немного повозиться и снять пластину после заживления кости. В конце концов, я обязан этой козе. Она не дала мне умереть от уныния.

Надишь сверкнула в полумраке улыбкой.

— Я вообще люблю коз, свиней и кошек. А собак не люблю… — продолжил Ясень. Надишь нравилось, когда его голос звучал так расслабленно и мягко. — В детстве я хотел стать ветеринаром.

— А потом решил, что резать людишек куда приятнее.

— Верно.

— И ведь ты бы все равно прооперировал собаку, если бы пришлось. Даже если ты их и не любишь.

— Если бы я не мог кому-то ее перепоручить…

Надишь приподнялась и посмотрела на него.

— Уже тридцать три года. Скоро станешь совсем старый, на всех медсестер тебя не хватит.

Глядя на нее снизу, Ясень протянул руку и погладил ее по щеке.

— Придется мне остановиться на тебе.

— Это вряд ли, — жестко произнесла Надишь. — Ты сам пообещал меня отпустить. Как только я тебе надоем. Помнишь?

Она попыталась поймать его взгляд, но Ясень высвободился из-под нее и встал с кровати.

— Пойду приготовлю ужин. Ты опять стала ребристая. Ничего не ешь по выходным… Вот только сегодня у нас будет что-нибудь попроще. Уже ночь.

Надишь села на кровати и прикрылась одеялом.

— Я хочу, чтобы ты помнил: это просто секс. Чистая физиология. Это ничего не меняет.

— Да-да, — рассеянно бросил Ясень, пытаясь отыскать в шкафу какую-нибудь одежду. — Давай я сразу озвучу весь список, чтобы сберечь время: ты все еще меня ненавидишь и всегда будешь, я скотина и мразь, я перетрахал всех медсестер в больнице…

— Забыл упомянуть, что ты меня изнасиловал.

— Ага. Причем в последний раз совсем недавно. Неоднократно. Я даже принудил тебя ублажить меня орально, а затем занять позицию сверху. Сам в шоке от своего злодейства.

Надишь прикрыла глаза на секунду, прячась от неловкой правды.

— Это не меняет сути.

— Да, действительно. Черное — это черное. Даже если оно синее или красное, сути это не меняет…

— Ты передергиваешь факты.

— Когда я пришел, они уже такими были, — он нашел майку и шорты, оделся и развернулся к ней. — Мы договорили? Теперь я могу заняться ужином?

— Займись, — произнесла Надишь сквозь стиснутые зубы.

Через десять минут ей надоело лежать в темноте и злиться, поэтому она закуталась в одеяло и пошла к Ясеню. Он что-то резал на доске, стоя возле кухонной стойки. Надишь решительно уставилась ему в затылок и сказала:

— У меня скопилась масса вопросов касательно той книги про хирургию. И раз уж я снова здесь, я намерена их задать.

— Ты могла спросить меня и раньше.

— А ты бы ответил?

— Считаешь, я предоставляю ответы только бартером за минет? Даже я не настолько испорчен.

Надишь покраснела.

— Кто ты мне? — спросила она.

— Кем позволишь, тем и буду, — Ясень стряхнул все с доски на разогретую сковороду, и последующая неловкая пауза между ними заполнилась бодрым шипением. — Теперь ты вернешь мне книгу? Не то чтобы это принципиально… можешь забрать себе, если она тебе так понравилась.

Надишь подумала.

— Теперь верну.

В понедельник с утра Надишь уселась на лавку в раздевалке и принялась ждать Нанежу. Нанежа ввергла ее в кошмар, погрузила ее в котел с черной, бурлящей ревностью. Время до пятиминутки поджимало, но Надишь была готова перетерпеть недовольство Ясеня за возможность расплатиться с этой мерзавкой.

Нанежа влетела в раздевалку вся красная и потная от спешки. На ней было синее платье с большими желтыми цветами. Платье ее очень украшало, но и его было недостаточно, чтобы скомпенсировать столь паскудный характер.

— Чего дожидаешься? — осклабилась Нанежа при виде Надишь. — Хочешь расспросить, как я провела выходные?

— Как же? — невинно осведомилась Надишь. — Расскажи.

— Просто прекрасно. Мы занялись этим в ванной, — повернувшись к ней спиной, Нанежа небрежно стянула с себя платье. Комплект ее белья был поновее того, что носила Надишь, но в целом столь же невзрачен — Кшаан едва ли славился за его модные магазины.

— Интересно… — протянула Надишь. — Как же я тебя с нами не заметила?

От неожиданности Нанежа выронила платье. Когда она подняла его и выпрямилась, ее лицо выражало чистейший шок. Одного этого потрясенного вида было достаточно, чтобы пройти тест на девственность.

— Ты… с ним? Взаправду?!

— Шутка, — широко улыбнулась Надишь. — Это ты у нас путаешься с врачами, Нани.

Она встала, как будто собираясь уйти, но вдруг подскочила к Нанеже и ударила кулаком. Кулак громыхнул по металлической дверце шкафчика справа от Нанежи. Голова Нанежи дернулась, глаза панически расширились. Это доставило Надишь пусть неполное, но все-таки удовлетворение.

— В следующий раз мой кулак прилетит тебе в лицо, — проинформировала она. — Я предупредила.

— Это что был за грохот?! — в раздевалку влетела Аиша. — Вы что, деретесь?

Надишь посмотрела на Нанежу. Нанежа посмотрела на Надишь. Они улыбнулись друг другу, словно лучшие подруги.

— Я случайно стукнулась локтем, — сказала Надишь.

— Тебя Ясень разыскивает, срочно, — сердито объявила Аиша. — Бегом к нему в операционную.

— А пятиминутка?

— Пятиминутка отменилась.

Если уж отменили пятиминутку, то случилось нечто очень серьезное. Надишь преодолела большую часть пути бегом.

— Где тебя носит? — осведомился Ясень, ожидающий в предоперационной. — Мне чудовищно неудобно без тебя.

Он снял окровавленные перчатки и выбросил их в мусорный бак. Затем повернулся спиной к Надишь, чтобы она развязала его хирургический халат, скрепляющийся сзади.

— А где наш пациент? — все еще хватая ртом воздух, спросила Надишь.

— Он мертв. Я не успел даже приступить.

— Что случилось?

— Ограбление банка. Ворвались сегодня спозаранку. На тот момент в банке был только управляющий. Им была известна его привычка приходить намного раньше других сотрудников. Они избили его, заставили отдать деньги, а потом выстрелили в него. Ему было тридцать восемь лет.

— Он там, в операционной? — Надишь прошла в операционную.

Тело пациента прикрывала простыня, значительно пропитанная кровью. Рука Надишь потянулась к ней как зачарованная.

— Не смотри, — остановил ее Ясень. — Пуля раздробила ему подбородок. Это неприятное зрелище.

— В прошлый четверг я уже видела нечто совершенно омерзительное, помнишь?

— Да, и закончила тем, что плакала в предоперационной.

Надишь все-таки сдвинула простыню, но только в нижней части. Ей открылись ноги, обтянутые темно — синими брючинами банковской униформы, и босые, иссиня — белые ступни.

— Ровеннец…

Пациенты Ясеня умирали редко. Конечно, большинство больничных смертей в принципе приходилось на реанимационное отделение, и все же сочетание легкой руки Ясеня и его же тяжелого характера способствовало снижению смертности. Медсестры в хирургическом отделении оказывали пациентам лучшую заботу, лишь бы не предстать пред ледяными очами их скорого на расправу начальника. Надишь сама не поняла, почему ее так поразил тот факт, что первый труп, который она увидела за вот уже сколько недель, оказался белым.

— Периодически такое случается, — сухо бросил Ясень. — Нас здесь не любят.

Надишь обернулась к нему, подавляя желание подойти и вцепиться в его руку. Но с Ясенем все было в порядке. Он был жив, здоров и едва ли кто-то когда-то осмелится направить на него пистолет. Надишь снова взглянула на убитого управляющего. «А что сказал бы Джамал?» — вдруг задумалась она. «Захватчик, кровопийца, рука порочного ровеннского правительства…» Однако она видела перед собой мужчину средних лет и средней же комплекции, погибшего в стране с чуждыми культурой и климатом, и могла ощущать только сожаление.