Отпусти меня

Глава 11

Той ночью Надишь снились неприятные, раздражающие сны. Отдыха они не приносили, и Надишь была рада наконец-то очнуться от них. Стрелка будильника указывала на 5:30.

Надишь оделась, причесала волосы, заплела их в косу, затем сходила к раковинам во дворике и почистила зубы. Все это время она не переставала думать о Ками. Ее неявка на прошлой неделе теперь казалась зловещей. Как давно Шариф проведал о таблетках? Что сделал после этого? Удовольствовался ли он нападением на Надишь? Или же досталось и Ками?

Она бросила взгляд на будильник. Шесть часов. Странно. Обычно к этому времени уже приезжал Джамал… Когда Надишь наклонилась к зеркалу, чтобы нанести кайал, она обнаружила на шее два синяка, один слева, другой справа, прямо под нижней челюстью. Достав из аптечки тюбик гепариновой мази, Надишь нанесла ее плотным слоем, хотя понимала, что чуда не произойдет и синяки останутся при ней. Ясень будет в бешенстве — кто-то повредил его любимую игрушку. И, возможно, втайне порадуется, так как теперь у него есть железный аргумент в пользу ее переезда к нему.

Джамал так и не приехал. Устав ждать его, Надишь вышла из барака и быстрым, нервным шагом направилась к колонке, смутно надеясь, что Ками все-таки явится и прояснит ситуацию. Разумеется, у колонки ее не было. К тому времени Надишь уже тошнило от беспокойства. Что, если Ками лежит сейчас в доме, сильно побитая и нуждающаяся в помощи? Надишь не могла уйти хотя бы не попытавшись узнать.

Неподалеку от дома Шарифа она заняла прежний наблюдательный пост за бочками. Вдруг Ками выйдет на улицу, тем самым продемонстрировав, что жива и в состоянии ходить. Ну, или Шариф решит куда-нибудь умотать спозаранку, предоставив Надишь возможность зайти в дом и все разузнать.

Десять минут ничего не происходило, затем во дворе показался Шариф. Он был голый выше пояса, демонстрируя заросшую курчавой растительностью грудь. Длинные нечесаные волосы и борода слиплись в сосульки. Оглянувшись и никого не заметив, он извлек из штанов свое сомнительное достоинство и начал обильно мочиться прямо во дворе, поленившись пройти пять метров до сортира. Даже если соседи еще не были уверены, что Шариф — ненормальный, то случилось им подсмотреть эту выходку, сделали бы окончательные выводы. Надишь скривилась и пригнулась ниже к земле, прячась одновременно и от Шарифа, и от предоставленного им зрелища.

Как только Шариф возвратился в дом, она вскочила и, содрогаясь от омерзения, бросилась к автобусной остановке. Не далее как на прошлой неделе они с Ясенем оперировали перфорацию кишечника, так что ей пришлось вымывать фекальные массы из брюшины. Однако же представление Шарифа вызвало у нее куда большее отвращение, пробирающее вплоть до кончиков пальцев на ногах. Бедная Ками, как она выдерживает секс с ним? Надишь было бы проще прирезать это существо, чем терпеть его прикосновения.

В автобусе Надишь то ежилась, то вздрагивала, плотно переплетя на груди руки. Ее авантюра потерпела крах. Осталось утешать себя тем, что, случись нечто совсем ужасное, она была бы в курсе. В унылой кшаанской жизни чья-то забитая насмерть жена надолго становилась темой для обсуждения, развлекая и занимая соседей еще как минимум пару недель после ее гибели… Зачем вообще она решила вмешаться? Ведь, зная Ками, следовало бы понимать, что той все равно не хватит организованности, чтобы принимать таблетки регулярно… или хотя бы хорошенько припрятать их от ненормального мужа.

А Джамал, он-то куда запропастился? Надишь надеялась, что он догадался оставить записку под дверью если все-таки заявился в ее отсутствие. В приюте его научили читать и писать, и едва ли он сумел все забыть, даже если и пытался — из принципиальных соображений. В каком состоянии сейчас обожженный? В последний раз Надишь видела его утром в субботу, и тогда он был относительно бодр, без каких-либо признаков развивающейся инфекции. Однако при отсутствии лечения может наступить ухудшение.

И, как будто всего этого клубка забот ей было мало, оставалась проблема с синяками и проклятым докторишкой… С него станется скрутить ее и увезти к себе силой — под предлогом заботы о ее благополучии. Конечно, вытворить такое на территории больницы будет крайне рискованно, ну да Надишь уже поняла, что у Ясеня порой сносит башню и тогда он способен на все. Квартира Ясеня объективно являлась куда более приятным местом для жизни, чем ее хибара, однако переехать к нему означало попасть под его полный, стопроцентный контроль. Никакой возможности улизнуть незаметно у нее не будет. Следовательно, она больше никогда не увидит Джамала и не сможет приглядеть за Ками. Нет, это никуда не годится…

К моменту, когда Надишь вошла в здание больницы, она почти довела себя до головной боли, но все еще не придумала, как убедить Ясеня, что, хоть мужские пальцы и отпечатались у нее на шее, все это произошло вне угрожающей жизни и здоровью ситуации. Вероятно, синяки можно замаскировать… но как, чем? Надишь не разбиралась в косметике. Единственное, чем она пользовалась, — это кайал. Если у нее трескались губы на ветру, она просто мазала их маслом… Осознав всю глубину своего невежества, Надишь решила посоветоваться с единственной женщиной, с которой у нее было налажено какое-никакое общение. Тем более что именно эта женщина являлась обладательницей самых ярко подведенных глаз в больнице.

— Аиша…

— Что такое? — Аиша, сидящая на сестринском посту, подняла голову от журнала регистрации поступающих и посмотрела на Надишь.

Перегнувшись через стойку, Надишь наклонилась к ее уху и что-то зашептала.

— Пойдем покажешь, — сказала Аиша.

В маленькой подсобке Надишь запрокинула голову, демонстрируя Аише темные отметины.

— Ясно, — сказала Аиша. — Подожди меня здесь.

Она вернулась через пять минут.

— Как же тебе повезло, просто невероятно повезло… Смотри, что у меня есть! — она протянула Надишь маленькую круглую баночку с отвинчивающейся крышкой и похвасталась: — Консилер! Роанский. Самого темного оттенка… на нашей коже все равно чуть светлит, но сойдет. Даже не спрашивай, сколько я за него выложила…

Абсолютно все роанские товары ввозились в Кшаан нелегально и в малых количествах, в результате чего их стоимость превышала все разумные пределы. Ровеннские товары продавались официально, цены были гораздо ниже, но ассортимент весьма ограничен, в основном сводясь к вещам первой необходимости.

— Он спрячет синяки? — спросила Надишь.

— И следа не останется.

Надишь раскрыла баночку. Внутри обнаружилась темно-бежевая плотная масса, маслянистая под пальцами.

— Как этим пользоваться? — растерялась Надишь.

— Давай я сама.

Аиша нанесла консилер пальцами на один синяк, аккуратно растушевала и приступила к следующему.

— Вот же мерзавец, — заявила она, закончив.

— Кто? — растерянно уточнила Надишь, сразу подумав о Ясене. Оставалось только надеяться, что средство стоит своих денег, и он действительно ничего не заметит.

— Тот, с кем ты встречаешься.

— Но это не он меня душил, а другой мужчина…

— Ты видишься с кем-то на стороне? — поразилась Аиша.

— Нет, не совсем… мы просто…

Аишу не убедил этот ответ.

— Если они узнают друг о друге… а они однажды узнают… ты хлебнешь лиха. Послушай моего совета: брось хотя бы одного, и как можно скорее.

Надишь подумала о Джамале и Ясене. Сейчас она была не готова расстаться ни с тем, ни с другим.

— Знать бы, кого именно, — пробормотала она.

Аиша закатила густо подведенные глаза.

— Хуже, чем встречаться с одним кшаанским мужчиной, только встречаться с двумя кшаанскими мужчинами, — вздохнула она и протянула Надишь баночку. — Оставь консилер себе. Боюсь, пригодится.

— А тебе он разве не нужен?

— Уже нет — я вышвырнула мерзавца из моей жизни. С меня хватит. Больше я в эту яму, называемую «отношениями», не полезу. Уж лучше женщине быть одинокой, чем рабыней.

В этом Надишь была с ней полностью согласна.

— У тебя что-то случилось? — заглянув ей в глаза, спросил Ясень.

— Почему ты постоянно задаешь мне этот вопрос?

— Тут два варианта. Либо я параноик, либо у тебя постоянно что-то случается.

— Ты сам поставил себе диагноз.

— И откуда я знал, что ты выберешь именно этот вариант? — вздохнул Ясень. — Пригласи первого пациента…

Надишь приоткрыла дверь и выглянула в коридор. Не только все сидячие места были заняты, но и к стене было негде прислониться. Повсюду стенающие, охающие люди… Что ж, этот понедельник уже начался крайне паршиво. Вполне логично, что он так же продолжится…

Прием прошел в такой нервотрепке, что Надишь забыла начисто о синяках и своих опасениях, что Ясень все-таки углядит их. Да у Ясеня и не было времени к ней приглядываться. К плановым операциям добавилась пара срочных, в итоге лишь в девять вечера они смогли вернуться в хирургический кабинет, чтобы заняться протоколами и прочими бумажками.

Заполняя графу за графой, Надишь с трудом преодолевала иррациональное желание рассказать о сложившейся вокруг Ками ситуации Ясеню, хоть и понимала, что это принесет больше вреда, чем пользы. И уж тем более не стоит обращаться к Джамалу. Он, конечно, набьет морду Шарифу, расплатившись с ним за Надишь, но за Ками вступаться не станет. И на ком в итоге отыграется побитый Шариф? Ответ очевиден. В десять часов, проигнорировал предложение Ясеня поехать к нему, Надишь побежала на последний автобус. Она надеялась увидеть на остановке машину Джамала, но то ли он устал ее ждать, то ли вообще не явился. Что все-таки случилось?

Ситуация прояснилась, когда Надишь обнаружила записку, просунутую под дверь ее комнатушки. Надишь перечитала записку несколько раз, глазам своим не веря. Обожженный решил отправиться к родственникам, в деревню в двухстах километрах от Радамунда. Везти куда-то человека, который едва оправился после тяжелейшего ожога? Это было странное и глупое решение. Впрочем, все связанное с обожженным было странным и глупым, начиная с его тупого нежелания обратиться за помощью и заканчивая затаенной, но твердой неприязнью, что, как угадывала Надишь, он чувствовал к той, которая оказывала ему помощь.

Надишь почистила зубы, вернулась в свою комнатушку, завела будильник на пять утра и обессиленно рухнула на кровать. Ее сон был так крепок, что походил на смерть. Что ж, хотя бы больше никаких гадких снов.

Несмотря на тьму — такую кромешную, будто утро не планировалось вовсе, Надишь шагала быстро и решительно. Каблуки ее туфель отбивали дробь, а подол платья раскачивался и бил по щиколоткам. Ясень сказал бы, что она неправа, вмешиваясь в ситуацию, которая должна быть разрешена с помощью полиции, да еще ставя себя саму под угрозу. Джамал сказал бы, что она неправа, потому что лезет в семейное дело. Здравый смысл возмущался: вот же бестолочь, тащится прямо в логово Шарифа, когда тот уже чуть не придушил ее, пытаясь отвадить от его жены! Надишь не знала, как поступить правильно в данной ситуации. Единственное, что она знала наверняка: мужчина, способный схватить одну женщину за шею и приподнять ее, чуть ли не оторвав от земли, не может быть безопасен для другой. Оставлять Ками на его произвол — это просто преступление.

При виде косого домишки Шарифа ее шаг замедлился, а сердечный ритм, напротив, ускорился. Как ни крути, мерзавцу удалось ее запугать. И все же отступиться Надишь не могла. Подойдя к окну, она осторожно заглянула внутрь. В доме горел тусклый свет, но что-либо еще сквозь грязное стекло было рассмотреть сложно. Надишь приложилась к стеклу ухом и прислушалась. Сначала все было тихо… затем до нее донесся странный придушенный звук, и сердце взорвалось у Надишь в груди.

Одна секунда — и она оказалась в доме.

Ками и Шариф были в кровати. Отвернувшись к стене, Шариф крепко спал, посапывая во сне. Ками свесилась с кровати, цепляясь за край и наклонив голову над тазом. Ее отчаянно рвало. Надишь замерла, все еще быстро, панически дыша. Когда спазм закончился, Ками обессиленно уронила голову на подушку и без какого-либо удивления уставилась на Надишь тусклыми, обведенными темными кругами глазами.

— Я умираю, Надишь, — произнесла она хрипло.

— Что случилось? — шепотом спросила Надишь и, пачкая подол, опустилась коленями на грязный пол возле кровати, с нарастающим ужасом рассматривая Ками.

Она выглядела ужасно: грязные волосы слиплись, кожа одрябла, словно Ками стремительно превращалась из шестнадцатилетней девушки в старуху. Просто по тому, как обозначились лицевые кости и запали щеки, Надишь могла видеть, что Ками сильно похудела. Когда Ками выдохнула, с ее губ сорвалось облачко резкого химического запаха. Ацетон.

— Я заболела. Меня все время тошнит. И голова кружится, — Ками с трудом сглотнула густую, вязкую слюну, переполняющую ее рот, и обессиленно прикрыла глаза.

— Как давно это началось?

— Не помню… я думала, что отравилась… стало лучше… а потом еще хуже…

— Ты хоть что-то ешь?

— Вечером удается поесть… но вообще мне уже и не хочется.

Надишь заглянула в таз. Не похоже, что Ками ела что-то существенное накануне.

— Только вот жажда все время мучит… — просипела Ками. — Подашь мне воды?

— Конечно, — Надишь выбрала ту чашку, что почище, и зачерпнула воды из ведра в углу.

Сев на край кровати, она чуть приподняла голову Ками и, наклоняя чашку, помогла ей попить. Ками хватило глотков на десять.

— Опять мутит, — пробормотала она и повернулась набок.

Шариф вдруг всхрапнул и перекатился на спину, отчего Надишь едва не подскочила.

— Уходи, — попросила Ками. — Если он начал вертеться, значит, скоро проснется.

— Я приду вечером, — пообещала Надишь.

— Нет, не приходи, он будет дома. Шариф очень разозлился, когда нашел таблетки. Он сразу догадался, что это ты их мне дала.

— А когда я могу прийти?

Ками не ответила, проваливаясь в сон.

— Ками! Скажи: когда я могу прийти? — Надишь потрясла ее за плечо.

Ками с трудом разлепила глаза.

— Скоро он уедет на заработки. Его не будет неделю или две.

Ее веки снова сомкнулись.

— Когда он уезжает?

— Завтра… послезавтра… не знаю, — Ками уснула.

— Только доживи, — прошептала Надишь.

Когда она вышла из дома, ее всю трясло.

— Лесь… — Надишь заглянула в его кабинет и, не увидев внутри пациентов, вошла. — Мне нужно обсудить с тобой кое-что.

Нанежа, наводящая порядок в шкафу с медикаментами, так и впилась в Надишь взглядом. Глаза у нее были круглые, большие и выразительные. Так-то привлекательная девушка, не будь она злобной чокнутой дурой.

— Нанежа, ты не могла бы проведать пациентов в палатах? — мягко попросил Лесь.

— Нет, я занята, — возразила Нанежа.

— Тогда так: иди проведай пациентов в палатах, — повторил Лесь уже тверже.

Злобно скривившись, Нанежа захлопнула дверцу шкафа и вышла из кабинета.

— Иногда она начинает утомлять меня, — признался Лесь. — Так что у тебя случилось?

— Моя подруга заболела. Очень серьезно…

Лесь выслушал ее.

— Вызови скорую, — высказал он очевидную мысль.

— Так я спасу ее в краткосрочной перспективе. И угроблю в долгосрочной. Ее муж…

— Можешь не объяснять, — вздохнул Лесь. — Если она не пойдет на поправку, тебе все же придется как-то уговорить ее. Согласие необходимо. Она же не психически больная, опасная для окружающих. Принудительно ее не госпитализируют.

— Но пока этого не случилось… что я могу для нее сделать?

— Для начала требуется понять, что вообще с ней происходит. Такое состояние могло возникнуть по множеству причин: холецистит, гастроэнтерит, панкреатит… или беременность.

— Беременность, — уныло повторила Надишь и ощутила уже привычный холодок в желудке. — Уж лучше гастроэнтерит.

— Почему? Она же замужем.

— Ей всего шестнадцать лет. Бедра как у двенадцатилетней… и мозги как у восьмилетки.

— Юный возраст, астеническое телосложение и половое недоразвитие повышают вероятность развития токсикоза. Первым делом тебе все-таки необходимо исключить или установить беременность… Если хочешь, я выдам тебе экспресс-тест. Его можно провести прямо там, на месте.

— А такие есть? — удивилась Надишь.

— Да. Их начали производить в Роане несколько лет тому назад, но вскоре производство наладили и в Ровенне. Не уверен, что они дошли до местных аптек, но нам, врачам, их поставляют, — Лесь открыл ящик стола и вытащил бело-голубую коробочку — одну из множества таких же.

— И у тебя, педиатра, их полный ящик… — вздернула брови Надишь.

— Здесь, в Кшаане, детство заканчивается рано, — вздохнул Лесь, внезапно покраснев. — Кто-то в четырнадцать лет уже замужем. Ты не представляешь, что мне иногда приходится объяснять пациенткам на приеме. Тот факт, что я не могу это сделать без посредничества переводящей медсестры, делает данные консультации еще более неловкими.

Надишь повращала коробочку в руке.

— Я разберусь?

— Да, это просто. Тест-полоска реагирует на хорионический гонадотропин в моче. Инструкция в коробке.

Надишь убрала упаковку с тестом в карман и только затем решилась озвучить то, зачем, собственно, и пришла:

— Мне бы все-таки хотелось поточнее узнать, что с ней, Лесь. Может быть, ситуация не столь серьезна, как показалось на первый взгляд, и я смогу самостоятельно оказать ей помощь, — Надишь говорила это и сама себе не верила. Истощенный вид Ками, ее осунувшееся, увядшее лицо свидетельствовали о тяжести протекающего в ней патологического процесса. — Я могу взять у нее кровь и мочу, но лаборатория не примет их без направления врача.

Лесь раскрыл другой ящик, вытащил из него контейнер для сбора биоматериалов и пробирку с крышкой.

— Напомни ей, чтобы не завтракала. Кровь сдается натощак.

— Она и так ничего не ест, — хмуро сказала Надишь.

— Точно, — Лесь рассеянно кивнул. — Возьмешь образцы и доставишь их мне как можно скорее. Подготовь мне ее данные, и я все оформлю так, как если бы она приходила ко мне на прием, тем более что по возрасту она вполне моя пациентка. Только прошу тебя — не распространяйся. Это все-таки не очень законно.

— Я понимаю.

— Лаборатория пришлет результаты через сутки-двое. Но тест на беременность позволит тебе сориентироваться раньше.

Надишь наклонилась к Лесю и поцеловала его в мягкую, пахнущую лосьоном щеку.

— Спасибо.

После обеда поступил молодой пациент с закрытой травмой живота. Привезший раненого мужчина объяснил, что тот наступил на кусок незакрепленного шифера, когда работал над кровлей, и слетел вниз, плашмя приземлившись прямиком на груду строительных материалов. На момент прибытия раненый был в состоянии шока, слабо реагировал на происходящее, только пожаловался на боль в области правого подреберья, а затем закрыл глаза и потерял сознание. При перкуссии живота звук был притупленным, что сигнализировало о скоплении крови в брюшной полости; пульс достиг 140 ударов в минуту. Ситуация требовала неотложного оперативного вмешательства. На дальнейшие диагностические мероприятия просто не осталось времени.

Печень пациента выглядела так, будто по ней потоптались ногами — гематомы, разрывы, трещины, размозженные участки. Хотя в вену пациента уже поступал кровезаменитель, при столь интенсивном кровотечении он был скорее в минусе, чем в плюсе.

— Как все плохо… — пробормотала Надишь.

— Нет, все плохо — это когда пациент уже умер, — возразил Ясень. — А пока у нас затруднительная ситуация.

Он перевязал поврежденные сосуды, зашил разрывы и трещины, осуществил резекцию печени в пределах здоровой ткани и провел ревизию остальных органов брюшной полости, последовательно осмотрев желудок, поджелудочную железу, двенадцатиперстную кишку, тонкую и толстую кишки, мочевой пузырь. К счастью, полые органы не пострадали, и собранная в брюшной полости кровь годилась для реинфузии. Надишь профильтровала ее сквозь восемь слоев марли и влила пациенту. По окончании операции он был еще жив, но едва-едва.

— Если протянет до завтрашнего дня, то может и выкарабкается, — сказал Ясень, когда они вышли из операционной. — Но ставить на него я бы не стал.

Вечером, когда Ясень заполнял операционные протоколы, телефон на его столе зазвонил.

— Это было ожидаемо, — выслушав, буркнул Ясень в трубку.

— Как наш пациент? — спросила Надишь, догадавшись, о ком шла речь.

— Все плохо, — ответил Ясень.

— Ясно… — Надишь вдруг ощутила такое уныние, что даже дышать не хочется. Все выходит из-под контроля. Не жизнь, а гнилая тряпка. Пока пытаешься залатать прореху в одном месте, рвется в другом… Отвлекшись на обожженного, она упустила Ками. Возможно, необратимо упустила.

— Ты скверно выглядишь, — сказал Ясень, пристально рассматривая Надишь, и она опасливо наклонила голову. — У тебя синева под глазами.

— Я просто устала, — пробормотала Надишь. Пока она прятала синяки на шее, он придрался к синеве под глазами. Ей стоит активнее пользоваться консилером.

Ясень поднялся с места и подошел к ней.

— Иногда люди умирают. Мы изо всех сил пытаемся им помочь, но у нас не получается.

— Да, — сказала Надишь. Когда Ясень приобнял ее, положив руку ей на плечи, она прильнула к его белому, пахнущему антисептиком боку и закрыла глаза. — Забери меня к себе.

Ранние подъемы и нервотрепка не прошли для Надишь даром. Весь вечер она переключалась между двумя состояниями: то чувствовала себя такой усталой, как будто вот прямо сейчас отключится; то такой взвинченной, что сомневалась, сможет ли вообще уснуть этой ночью. Она была очень мила с Ясенем и в постели обняла его максимально нежно, так что он расслабился и уснул быстро как милый котеночек. Этого Надишь и ждала.

Она немедленно встала, набросила на себя майку Ясеня, направилась в библиотеку и приступила к раскопкам. У нее ушло не менее получаса на то, чтобы разыскать несколько книг по теме и убедиться, что других подходящих нет. Глаза щипало от недосыпа, голова раскалывалась. Тем не менее Надишь засела в кухне, заварила себе чашку пижмиша, надеясь, что он поможет ей взбодриться, взяла верхний том из стопки и приступила к чтению. За окном завывал зимний ветер, всегда усиливающийся по ночам.

Просмотрев книгу по гастроэнтерологии, она раскрыла следующую.

— Почему ты сидишь здесь среди ночи? — услышала она голос Ясеня и вздрогнула.

— Не могла уснуть. Решила почитать, чтобы успокоиться…

Ясень — голый, взъерошенный и сонно щурящийся без очков — подошел к ней и, заложив страницу пальцем, прикрыл книгу, чтобы посмотреть на обложку.

— «Патологии беременности», — прочел он вслух. — Странный выбор для расслабления…

— Взяла первую попавшуюся.

— Она стояла во втором ряду на самой нижней полке.

Чертов Ясень с его педантичностью.

— Тогда не совсем первую попавшуюся.

— Долго не засиживайся. Завтра тяжелый день.

— Откуда ты знаешь, что тяжелый?

— Так у нас каждый день тяжелый.

Ясень ушел. Надишь продолжила чтение. С точки зрения лечения раннего токсикоза беременных книга была абсолютно бесполезна, не предоставляя никакой информации о методах и препаратах, однако некоторые аспекты она раскрывала достаточно подробно:

«Прогноз чрезмерной рвоты не всегда благоприятный. При отсутствии терапии у больных продолжают прогрессировать нарушения обмена веществ и дистрофические процессы в жизненно важных органах. Возрастает риск самопроизвольного прерывания беременности и гибели женщины. Признаки угрожающего состояния: усиливающаяся слабость, эйфория или бред, желтушность кожи и склер, тахикардия до 120 ударов в минуту, артериальное давление снижается до…»

Надишь требовалось хорошенько все изучить, чтобы не упустить переход затруднительной ситуации в стадию «все плохо».

К семи часам рассвело, и Надишь подавляла желание пригнуться, чтобы никто с улицы не увидел ее в машине с ровеннцем. Ясень же как всегда не задумывался о чужом мнении, сосредоточившись на очередной попытке подогнать Надишь под свое видение.

— Я уже сто раз видел на тебе это платье. И второе, красное. У тебя их всего два?

— Да.

Пожилая женщина, бредущая вдоль дороги, остановилась и проводила их машину возмущенным взглядом. Надишь ссутулилась, ощущая жар на щеках.

— Нади, это неправильно.

— Что неправильно? — рассеянно осведомилась она.

— Что все твои вещи уместятся в одной коробке.

— У меня только книг три коробки, — возразила Надишь. Ей было тяжело вести этот разговор. Она пребывала в сонном ступоре. Голова была словно набита марлевыми шариками. Почему бы Ясеню не доставать ее в другое время, когда она бодра и готова огрызаться и спорить?

— А все остальное?

— А все остальное уместится в одной…

— В моем районе есть магазин одежды. Мы могли бы заглянуть туда и купить тебе что-нибудь, — предложил Ясень с фальшивой небрежностью.

— Я не буду тратить свои деньги на всякую ерунду, — категорически заявила Надишь. — Одинокая девушка всегда должна иметь запас на черный день.

— Вообще-то я собирался все оплатить…

— Это ровеннский магазин? — уточнила Надишь.

— Какой же еще.

— С тобой я не пойду. А одну меня не пустят. К тому же я все равно не смогу носить ровеннскую одежду на улице.

— Ты могла бы носить ее, когда бываешь у меня.

— Тебя что-то во мне не устраивает, Ясень? Я оборванка? Тебе смотреть на меня противно?

— Нет, — поспешно возразил Ясень. — Я просто хочу что-нибудь тебе подарить.

Надишь закусила губу. Вот он, ее шанс.

— Вчера ночью мне захотелось почитать про ранний токсикоз у беременных…

— У нас у всех периодически возникают простые человеческие желания, — фыркнул Ясень.

— Эта тема совершенно не раскрыта в твоей библиотеке. Мое любопытство осталось неудовлетворенным. Если уж тебя так распирает стремление потратить на меня деньги, купи мне книги.

— Почему тебя заинтересовала именно эта тема?

— Меня постоянно что-то интересует, — уклончиво ответила Надишь. Она заметила за окном пару мальчиков-подростков и вжалась в сиденье, пытаясь скрыться из виду.

— Давай договоримся: я подарю тебе то, что ты хочешь, и один подарок по собственному выбору. И ты примешь оба.

— Если это будет что-то вызывающее, я откажусь это примерять, — Надишь бросила на Ясеня опасливый взгляд.

— Я начну с платья, — уверил ее Ясень. — Обычного платья. А затем, постепенно, подведу тебя к чему-то вызывающему.

— Ладно, — вынужденно согласилась Надишь. — Только я хочу получить мои книги как можно скорее.

— Я постараюсь, — пообещал Ясень, переведя взгляд на дорогу. — И все-таки: я никогда не встречал женщину, одновременно столь красивую и столь безразличную к своему виду. Ты хоть осознаешь, как ты выглядишь?

— Ну да, у меня есть глаза и я вижу, — буркнула Надишь. Замечание Ясеня никак ей не польстило. Красивая и красивая. Она просто родилась такой и ничего для этого не сделала. — Мне это никак не помогло. Разве что навлекло тебя на меня. До сих пор вспоминаю в холодном поту, как при первой встрече ты уставился на меня так, будто готов сожрать.

— Я был впечатлен, — признал Ясень. — Но куда больше ошарашен тем чувством, что во мне возникло: вот тот человек, который создан для меня, с которым мы сможем добиться большего, чем поодиночке. Никогда не верил в судьбу, но в тот момент я был близок к тому, чтобы поверить.

Надишь заерзала на сиденье. Лучше бы он сказал, что решил трахнуть ее как самую симпатичную среди медсестер. Это она еще смогла бы как-то принять.

— Давай сменим тему, Ясень. Что-то стало известно по поводу ограбления банка в начале января?

— Преступников до сих пор не задержали. Они скрылись с места преступления в нескольких машинах. У полиции есть основания полагать, что один из них тяжело ранен.

— С чего они так решили?

— Они нашли его машину. Она слетела с моста и получила серьезные повреждения.

— А что касательно нападений на ровеннцев?

— Продолжились, — лаконично ответил Ясень.

— Кажется, у нас обоих есть более серьезные причины для беспокойства, чем мой скудный гардероб, Ясень, — бросила Надишь. — Притормози здесь. Я выйду и дойду до больницы пешком.

Ясень остановил машину.

— Нам не пришлось бы идти на эти ухищрения, если бы мы просто признали, что встречаемся.

— Но мы не встречаемся, — отрезала Надишь. Она вышла из машины и побрела вдоль шоссе, ощущая себя замученной и несчастной.

Мерзкий докторишка был как всегда прав — день выдался тяжелый. Надишь пришлось бежать до остановки, чтобы успеть на последний рейс. Она успела запрыгнуть в отъезжающий автобус и уже из окна увидела припаркованный неподалеку обшарпанный зеленый автомобиль. Что ж, у нее в любом случае не было на Джамала ни времени, ни сил.

В доме Шарифа наблюдалась суета. За освещенным окном метались силуэты — Шариф и кто-то еще; во дворе дожидался пикап, еще более побитый жизнью, чем легковушка Джамала. Надишь понадеялась, что Шариф действительно уедет. Какое-то время она безуспешно дожидалась, притаившись возле соседнего дома, но затем поняла, что все кончится тем, что она уснет прямо на земле, как собака, и поплелась домой.

На следующий день, войдя в предрассветной мгле в дом Шарифа, Надишь с облегчением убедилась, что хозяина и след простыл. В отсутствие Шарифа воздух как будто очистился. С одной стороны, это был подлый поступок — уехать, бросив жену в таком состоянии. С другой стороны — пусть уматывает, подлый дегенеративный ублюдок. Однако же облегчение Надишь растаяло, стоило ей нащупать в темноте выключатель и взглянуть на Ками, спящую на кровати. Глаза Ками запали, губы покрылись корочками, и она явно продолжила терять вес.

Надишь присела на корточки возле кровати и погладила Ками на щеке. Кожа шелушилась под пальцами. Ками открыла глаза и улыбнулась.

— Надишь, — слабо произнесла она. — Я знала, что ты придешь, раз обещала.

— Он уехал? Я могу расслабиться и не ждать его внезапного возвращения?

— Да, уехал. Он был рад оставить меня. Ему уже надоело, что меня постоянно тошнит. Потребовал, чтобы я выздоровела к его возвращению.

— Потрясающий подход, — хмуро буркнула Надишь. — Нам надо перенять его в хирургическом отделении. Я принесла тебе фрукты и крекеры из больничной кухни.

— Я не голодна.

— И все же чуть позже попытайся поесть. Ты пила?

— Немного.

— Ками, нам следует кое-что сделать — чтобы понять, что вообще с тобой происходит, — объяснила Надишь и извлекла из упаковки тест-полоску, облаченную в пластиковый корпус. — Для начала тебе придется пописать вот на это.

— Зачем?

— Есть вероятность, что ты беременна, — ответила Надишь ровным голосом, не выдающим и тени ее эмоций. — С помощью тест-полоски мы сможем узнать, да или нет.

— Беременна? — тупо повторила Ками.

— Да, такое иногда случается с женщинами в браке, — Надишь стиснула челюсти.

Ками не выразила никакой эмоциональной реакции касательно своего потенциального материнства. Она вообще казалась отупевшей и вялой.

— Я не хочу писать.

— Придется постараться.

— Прямо на эту штуку? У вас, врачей, столько странных неприличных вещиц…

— Я не врач. Я медсестра.

— Если ты пришла лечить меня, значит, врач.

— Я не лечу тебя, а просто пытаюсь установить предварительный диагноз. Но я и на это не имею права, потому что медсестры диагнозы не ставят.

— Туалет там, во дворе… но я туда не дойду, — промямлила Ками.

— Да сядь ты на ведро и сделай что нужно! — вспылила Надишь и прикусила губу. Не стоит срываться на Ками. Она злится не на нее. Ками не виновата, что заболела.

Ками, всегда остро улавливающая чье-либо раздражение, поспешила подчиниться. Из-за слабости и сильного головокружения ее так шатало, что даже для того, чтобы просто подняться с кровати, ей потребовалась помощь Надишь. О чем думал Шариф, оставляя ее? Она погибла бы здесь одна… Сев на ведро, Ками выжала из себя жалкую струйку темной мочи. Сдернув защитный колпачок, Надишь подставила кончик тест-полоски под струю, отсчитала положенные пять секунд, а затем собрала все остальное в стаканчик для сбора биоматериалов. Что ж, остается только надеяться, что этого количества хватит для анализа... Надишь положила тест-полоску на коробку из-под нее же. Коробка была самым чистым предметом в этом доме.

— Давай я помогу тебе лечь, — Надишь отвела Камижу на кровать.

— Что теперь?

— Ждем пять минут. Одна полоска — ты не беременна. Две — беременна… А пока я напою тебя.

— Вода закончилась.

На секунду Надишь зажмурилась и крепко сжала челюсти, преодолевая сильнейшее желание заорать, извергая из себя потоки отборной ровеннской брани, среди которой Ками поймет только «Шариф». Мощным усилием воли подавив приступ бешенства, она открыла глаза и ровным голосом произнесла:

— Я принесу воды, как только мы закончим тест.

Ожидание убивало. Не моргая, Надишь напряженно смотрела на окошечко в пластиковом корпусе тест-полоски. Жестяной будильник, располагающийся здесь же, на колченогом облупленном столе, громко отсчитывал секунды. Тик-так, тик-так, бум-бум по воспаленным нервам. Первая полоска, проверочная, уже проявилась, ярко-бордовая, как порез. Надишь услышала нарастающий звон в ушах. Ее брови напряженно сдвинулись, смяв кожу между ними в морщинку. Пару минут ничего не происходило… а затем проступила и вторая полоса. Она была куда бледнее, чем первая, но определенно просматривалась.

— Две полоски… — прошептала Надишь.

— И что это значит? Я уже не помню твои объяснения… — пробормотала Ками, уткнувшись лицом в засаленную подушку.

— Ты беременна, — Надишь обвела взглядом темную грязную комнату и почувствовала, как к глазам подступают слезы. — Скорее всего, твое текущее состояние объясняется именно этим. Токсикоз нечасто оказывается настолько выраженным. Но тебе как всегда — везет как утопленнику.

— Понятно, — промямлила Ками, хотя едва ли что-то поняла.

— Это все, что ты можешь сказать? — поразилась Надишь. В этот момент она ненавидела всех: Шарифа с его козлиной фертильностью, Ками с ее апатичной идиотией, себя саму, которая была старше и умнее и все равно не смогла это предотвратить, а больше всего — паршивого ровеннского докторишку за то, что он был абсолютно прав: данный брак стоило уничтожить на стадии зародыша. — У тебя будет ребенок, Ками. Осознаешь ситуацию?

— Какая мне разница? — вяло ответила Ками и свернулась клубочком. — Я его все равно не доношу. Мне так плохо, Надишь. Может, я прямо сегодня умру.

— Не драматизируй, — досадливо бросила Надишь. — Ты пока что не умираешь, даже если тебе так кажется. Родственники знают, что ты заболела?

— Да, я попросила Шарифа дойти до них и сказать.

— Они навещают тебя?

— Путь сюда неблизкий, — помедлив, ответила Ками. — Мать быстро устает, ей тяжело дойти. А сестры… они всегда заняты своими делами.

— Я пойду за водой, — злобно клацнув зубами, уведомила Надишь.

Она вылила мочу во двор, а затем схватила чистое ведро и широкими яростными шагами устремилась к колонке. «Твоя мать не придет! — слышала она у себя в голове собственный взбешенный голос. — Твоим сестрам плевать на тебя! Твой отец был рад от тебя избавиться! Твой муж кретин и мерзавец! Только я о тебе забочусь, и то не из любви, а лишь потому, что больше некому…» Она почувствовала слезинку, сползающую по щеке, и смахнула ее. Нет смысла распускать нюни. Слезы и сопли не спасут ситуацию.

Все же прогулка пошла ей на пользу, дала возможность вдохнуть свежего воздуха, прийти в себя, подумать. Надишь вернулась менее взвинченная и, ополоснув чашку, медленно, по глотку, напоила Ками, а затем достала из сумки принесенную с собой аптечку и провела осмотр. Пульс был еще не сто двадцать ударов в минуту, но больше ста, температура тела чуть повышенная, язык сухой и обложенный, слизистые губ пересохли и растрескались.

— Приподними сорочку.

Впалый живот никак не наводил на мысль о беременности. Он был мягким, но болезненным при пальпации. Надишь опустила сорочку и взяла Ками за руку. Большим и указательным пальцами она сжала в складку кожу на тыльной стороне ладони, подержала и отпустила. Даже спустя несколько секунд в месте сжатия остался заметный след.

— У тебя жуткое обезвоживание. Нужно пить больше воды.

— Я пытаюсь, — пропищала Ками.

Нахмурившись, Надишь затянула жгут у нее на предплечье и попыталась провести венепункцию. Ками покорно работала кулаком, но вены не визуализировались. Впрочем, за время работы в хирургическом отделении Надишь научилась справляться с подобными затруднениями.

— Ками, тебе придется сесть, — Надишь сняла жгут и придвинула к кровати маленький столик, чтобы Ками могла поставить на него локоть для опоры.

Мысленно благодаря Ясеня за подсказку завести аптечку и помощь с ее заполнением, Надишь достала тонометр и измерила Ками давление. Пониженное. Артерии залегали глубже, чем вены, поэтому в норме наложение жгута не препятствовало поступлению по ним крови, в то же время мешая венозному оттоку. Однако при низком артериальном давлении жгут пережимал и артерии. Как следствие, наполнения вен не происходило. Подобрать правильную степень сжатия жгута методом проб и ошибок было сложно, однако тонометр позволял сделать это с легкостью. Всего-то требовалось высчитать примерно среднее значение между систолическим и диастолическим давлением. В данном случае давление было 90 на 60. Надишь раздула манжету тонометра до значения 80 и перекрыла клапан. Теперь артериальный кровоток был сохранен, так как сжатие манжетки не превысило систолическое давление с показателем 90, а венозный отток оказался затруднен потому, что давление в манжетке превышало диастолическое давление с показателем 60.

— Ками, сжимай руку в кулак.

Через пять минут вены вздулись, и Надишь без проблем собрала нужное количество крови. Выдавив кровь из шприца в пробирку, она бросила взгляд на будильник. Время поджимало. К тому же ей требовалось как можно скорее доставить в больницу взятые биоматериалы.

— Я оставлю крекеры и фрукты на столике. Попытайся поесть — медленно, лежа в постели. Я приду к тебе вечером.

— Тест положительный, — хмуро уведомила Надишь, вручив Лесю пробирку с кровью и емкость с мочой.

— Пульс? Давление?

Надишь обрисовала ему общую картину.

— Она уже сейчас должна быть на пути в стационар, — покачал головой Лесь.

— Сегодня вечером я попытаюсь убедить ее. Хотя это будет нелегко. И не факт, что получится.

— Пока что попробуй подкормить ее вот этим… — Лесь достал из шкафа серебристую упаковку и передал ее Надишь. — Это витаминизованная молочная смесь для беременных. Раздобыл одну пачку, на пробу. Разведешь в теплой воде.

— Спасибо, Лесь… — голос Надишь дрогнул.

— А теперь побежали на пятиминутку. Иначе Ясень будет яростно кусать наши окровавленные тела еще долго после того, как мы умрем.

К вечеру Ками чуть взбодрилась, но Надишь не считала это улучшением, скорее уж проявлением суточных колебаний самочувствия.

— Мне лучше. Может быть, я выздоравливаю.

— Ты весь день ничего не ела, — возразила Надишь.

— Я съела крекер.

— Ты не съела крекер. Я пересчитала их перед уходом. Они все на месте.

— Зато я выпила то странное молоко из порошка.

— Этого недостаточно.

Ками действительно удалось удержать небольшое количество разведенной молочной смеси, однако при одном виде тушеных овощей, которые Надишь привезла для нее из больницы, у нее начались такие рвотные позывы, что Надишь не стала даже предлагать.

— И я пью эту гадкую минеральную воду, которую ты принесла.

— Полчашки, причем я не меньше часа вливала ее в тебя чайной ложкой. Ками, не пытайся переубедить меня. Мы должны отправить тебя в больницу. Шарифа здесь нет. Он не сможет нам помешать.

— Но он узнает. Соседи расскажут ему.

С этим было не поспорить. Даже тихое появление Ясеня не прошло незамеченным. Чудо, что никто не полез объяснять нахальному иностранцу, что ему нечего здесь делать.

— Так соседи и про меня могут рассказать.

— Я совру, что это была одна из моих сестер. Ты всегда приходишь в темноте. Им тебя не рассмотреть.

— А все же, что для тебя важнее — гнев Шарифа или собственная жизнь?

— Ты не понимаешь. Шариф не так уж плох. Но очень ревнив. Он до сих пор не может простить мне, что тот врач трогал меня…

Вероятно, Шариф считал, что ничто не возбуждает врача больше, чем неприглядная процедура промывания девушке желудка. У Надишь уже никаких сил не было выслушивать этот бред. Она препиралась с Ками весь вечер.

— Достаточно с меня глупостей, Ками. Я отправляюсь вызывать скорую помощь! — Надишь решительно направилась к двери.

— После той ночи... соседка рассказала мне, что меня не смогли бы забрать, будь я способна высказаться против. В этот раз я откажусь. Я останусь здесь.

— Вот как, — Надишь развернулась и сурово посмотрела на Камижу.

— Пока что я вела себя плохо. Я постоянно расстраивала Шарифа: я выпила гушмун, попала в больницу, а потом заболела. Но если я исправлюсь, если буду делать все так, как он хочет, он простит меня. Он меня даже полюбит.

Рука Надишь непроизвольно потянулась к синякам, замазанным консилером.

— Ты правда в это веришь?

— Надишь, не порти мой брак, — Ками всхлипнула, но из-за обезвоживания слез у нее не было. — Уж лучше я умру, чем останусь без моей семьи, без всех.

И Надишь вдруг почувствовала, что из нее ушли все силы. Что могла она сказать этой глупой, всеми покинутой девочке? Ты не умрешь? Ты не останешься одна? Но Надишь предпочла бы не давать обещаний, в которых была вовсе не уверена. Поэтому она просто села рядом и погладила Ками по спине, ощутив острые выпирающие позвонки.

— Почему ты не вылечишь меня сама, Надишь? — прошептала Ками. — Ведь ты же такая умная и работаешь в больнице, — повернув голову, она посмотрела на Надишь с таким доверием, от сердца Надишь откололся кусок.

— Потому что это сложно. Потому что я не знаю, что делать. Потому что в тебе развивается ребенок, и это тоже нужно учесть. Потому что ты можешь страдать от каких-то других заболеваний, причастных к сложившейся ситуации, а я их не выявлю, так как мне недоступны методы диагностики. Если бы ты согласилась уехать в перинатальный центр, твое состояние изучил бы не один, а несколько врачей. И каждый из них разбирается в медицине в десятки раз лучше, чем я. Они университеты в Ровенне закончили. А я кто?

Надишь встала, взяла чашку, помогла Ками повернуться с бока на спину и влила ей в рот еще несколько ложек воды. За окном было темно, как на дне колодца.

— Ты уйдешь? — спросила Ками, и Надишь уловила тоскливый страх в ее голосе.

— Если ты боишься, я останусь с тобой.

— Полежи рядом.

Надишь завела будильник, надеясь, что он не подведет. Было мерзко ложиться туда, где когда-то лежал Шариф, и все же она заставила себя, тем более что у нее уже все тело ломило от усталости. Подушка мерзко пахла волосами Шарифа. Надишь приподнялась и перевернула подушку на другую сторону. Она приобняла Ками, ощутив под рукой ее птичьи ребра, и уснула.

Ночью ее разбудили звуки рвоты: Ками прощалась со всем выпитым за вечер. Как только Ками затихла, Надишь снова отключилась, не в силах сопротивляться давящей волне усталости.

С утра она так и подскочила от резкой трели чужого будильника, не сразу сообразив, где находится. Ками, потревоженная звоном, тоже проснулась и пошевелилась. Одного взгляда на нее хватило, чтобы понять: приступ бодрости закончен и едва ли повторится. Надишь попыталась хотя бы напоить ее, но не прошло и минуты, как все вылилось в тазик. С губ Надишь сорвался поток цветистой ровеннской брани.

— Что ты сказала? — апатично осведомилась Ками. Казалось, ее нисколько не обеспокоило, что теперь ее организм не способен удерживать даже воду.

— Я сказала, что мне пора на работу, — Надишь поцеловала Ками в лоб. — Вечером вернусь.

Ей было так страшно, что она ощущала боль под ребрами.

— Беременность подтверждена по ХГЧ. В крови повышен уровень остаточного азота, билирубина, гематокрита. Калий, хлориды и альбумины понижены… В моче белок… Реакция на ацетон резко положительная… — перечислял Лесь, тыкая пальцем в бланк. — Типичная картина тяжелого токсикоза.

Надишь слушала и кивала, закусив костяшку пальца. Обезвоживание. Голодание. Интоксикация. Распад тканей. Это был еще обратимый процесс, но по сути Ками уже находилась в состоянии умирания, и с каждым днем становилось все затруднительнее пустить это вспять.

Лесь остановился и мягко извлек изо рта Надишь палец, который уже начал кровоточить.

— Она отказалась от госпитализации, — блекло уведомила Надишь.

— Тебе придется как-то заставить ее. В условиях стационара ей быстро станет лучше. Они знают, как с этим справиться.

— Я это понимаю. Я так же понимаю, что по возвращении из стационара ее муж приложит массу усилий к тому, чтобы ей стало хуже.

— Нади… — Лесь вытащил из верхнего ящика стола пластырь и обмотал им палец Надишь. — Я верю, что ты примешь правильное решение. И все же прошу: не играй с огнем. Если она погибнет, ты себе никогда этого не простишь.

Взгляд Надишь стал таким несчастным, что Лесь порывисто обнял ее. Надишь закрыла глаза и уткнулась лбом ему в грудь, пытаясь хоть на минуту отыскать комфорт. Почему среди мужчин столько злобных и ненормальных? Почему они не могут быть такими же хорошими, как Лесь? Тогда этот мир был бы прекрасным местом.

— Я заставлю ее.

Ками не поддавалась уговорам и призывам к здравомыслию. Зато она отлично поддавалась давлению. И это то, что Надишь могла бы сделать: наорать на нее, запугать, возможно, даже шлепнуть ее по щекам пару раз. Ясень так бы и поступил — сломал бы дурочку об колено, для ее же пользы. Но Надишь не была Ясенем, и ее терзали сомнения. Позволить ли человеку самому определять собственную участь, даже если своими глупыми решениями он способен привести себя к гибели? Или же следует навязать то, что ты считаешь правым, проявив тотальное наплевательство к воле другого? Да и кому вообще надлежит решать, что верно, а что нет? К обеду Надишь почувствовала, что у нее голова раскалывается.

— Твои книги, — Ясень положил на стол перед ней пакет с эмблемой ровеннского книжного магазина.

— Как тебе удалось? — удивилась Надишь.

Они начинали работать в то время, когда самые ранние магазины только открывали свои двери, и заканчивали тогда, когда закрывались самые поздние из них.

— Моя знакомая управляет книжным магазином. Я попросил ее открыть магазин пораньше для меня.

Надишь вытащила первую книгу и посмотрела на обложку. «Рвота беременных». Солидный, увесистый том. Надишь полистала страницы, и перед ней замелькали протоколы, препараты, схемы, дозировки…

— Спасибо! — вскочив со стула, она порывисто обняла Ясеня, прижавшись к нему всем телом.

— Я тебе сколько угодно книг куплю, — сказал растроганный Ясень, поцеловав ее в макушку. — Ты только скажи.

На протяжении дня, стоило подвернуться хотя бы одной свободной минуте, Надишь заглядывала в раздел «Лечение». Витамины. Солевые растворы. Растворы калия. Противорвотные. Антигистаминные. Фенотиазины. Глюкокортикостероиды. Декстроза. Аминокислоты для парентерального питания… Что-то она сможет купить без рецепта, что-то умыкнет в больнице. Что-то… раздобудет другим способом. Главное, что теперь у нее были все дозировки и показания к применению. Плюс результаты анализов, на которые она могла опереться.

— Ты согласишься отпустить меня пораньше? — спросила она вечером у Ясеня. — Мне нужно зайти в банк.

— Опасаешься за свои деньги? Они застрахованы. Даже если твой банк тоже ограбят, ты не потеряешь вложенное.

— И все же я предпочла бы держать при себе больше наличности.

— Иди.

Она действительно направилась в банк и сняла необычно большую для нее сумму, после чего у нее осталось целых пятнадцать минут на то, чтобы добежать до аптеки.

При ее появлении Ками даже не подняла головы, глядя в пространство темными глазами.

— Я больше ничего не могу есть, — уведомила она блеклым, чуть слышным голосом. — И пить.

Надишь разразилась широкой улыбкой, не отражающей всех тех паники и надежды, что скопились у нее внутри.

— Это неважно. Я сумею накормить и напоить тебя.

— Как? — произнесла Ками без тени любопытства.

— Внутривенно.

Поставив пакет из аптеки на стол, Надишь начала одну за другой извлекать из него коробки и бутылки. Ками наблюдала за ней тусклыми глазами.

— Ты все-таки решила попытаться вылечить меня?

— Да, я попытаюсь. Но если у меня не получится… если в ближайшее время не появятся улучшения… я отправлю тебя в больницу. Я клянусь тебе — отправлю. На меня не подействуют ни твои мольбы, ни твои грустные глаза. Мне будет плевать на твои планы исправить неисправимый брак с Шарифом.

— Но когда ты будешь мною заниматься? Ведь ты весь день на работе…

— А потом всю ночь здесь, с тобой. Что ж, сейчас я перестелю постельное белье, а потом мы обе должны постараться и поставить тебе внутривенный катетер.

К субботе Надишь была так изнурена, что только консилер смог избавить ее от черных кругов под глазами. Под регулярным воздействием гепариновой мази синяки на шее пожелтели, став едва различимыми на ее темной коже, и потеряли четкую форму, больше не наводя на мысль о мужских пальцах. Что ж, хотя бы это позволило Надишь чуть расслабиться.

— Твое платье, — Ясень протянул ей шуршащий бумажный пакет.

Все еще испытывая к Ясеню благодарность за удачно подобранные книги, Надишь согласилась немедленно примерить его подарок. Платье было черное, с узором из темно-зеленых листиков и белых ягод, и короткое — едва доходило до колен. Застегнув на груди ряд мелких черных пуговиц, Надишь настороженно посмотрела на себя в зеркало. В ответ на нее уставилась изящная тонкокостная кшаанская девушка в ровеннской одежде. Это было странное сочетание. Как будто два несовместимых мира вдруг слились воедино, воплотившись в ней.

— Все ноги наружу! Никогда бы не решилась выйти в таком виде на люди…

— Ну, здесь, в Кшаане, это считай самоубийство, — согласился Ясень. — А в Ровенне многие женщины так одеваются. И никто не смотрит на них с осуждением.

— Я бы и в Ровенне не стала так расхаживать, — упрямо возразила Надишь.

— Зря. Красивые ноги, — не согласился Ясень и, помедлив, спросил: — А ты бы хотела увидеть Ровенну?

— Каким образом? — фыркнула Надишь.

— Вдруг я бы все-таки надумал отправиться в отпуск… и прихватил бы тебя с собой.

Надишь отвернулась от зеркала и растерянно воззрилась на Ясеня. Его предложение застало ее врасплох.

— Для выезда нужно разрешение.

— Если я похлопочу, с этим не будет проблем.

— Все равно. Это нелепая идея.

— Почему?

— Да что я буду там делать?!

— Я покажу тебе леса, природу… тут и деревья-то не растут, одни кусты да пальмы. Съездим к моему любимому озеру, снимем домик на берегу, поживем в нем несколько дней.

— Там холодно. Я не выдержу ваш климат.

— Летом в Ровенне жарко. Не так, как у вас здесь, разумеется, но достаточно, чтобы даже ты не замерзла. Прогуляемся по Торикину… он красивый, тебе понравится. Да и я соскучился по родному городу.

— Часто ли ты видишь на улицах ровеннской столицы кшаанок?

— Вообще не вижу. Если что, ты будешь первой.

Надишь издала громкое скептическое фырканье.

— Послушай, ровеннцы не такие, как кшаанцы. Даже если им что-то в тебе не понравится, они промолчат. Будет несложно проигнорировать их недовольство, — уверил ее Ясень. — Нади... что тебя так напугало?

— Я не испугана.

— Ты вся съежилась.

— Как же у тебя все просто! — сорвалась Надишь. — Всего-то поезжай с тобой в незнакомую враждебную страну… Странные у тебя, однако, развлечения: таскать за собой безродных кшаанских девиц и скандализировать ровеннскую общественность.

— Мне не нравится, когда ты называешь себя безродной кшаанской девицей.

— Но это правда. Я кшаанская девица. По вашим меркам нищая. Родителей своих знать не знаю. Вполне гожусь в качестве экзотики и временного развлечения на то время, пока ты здесь. Но везти меня в Ровенну? Я не твоя дрессированная обезьянка, Ясень. Не надо пытаться удивить мною друзей.

— С чего ты взяла, что я так к тебе отношусь?

— А как еще ты можешь ко мне относиться? Мы неровня. Это очевидно.

— Вот как? — Ясень скрестил руки на груди и отступил. На его губах появилась кривая усмешка. — Вы, кшаанцы, любите обвинять ровеннцев в расизме. Но у меня частенько возникает подозрение, что вы куда больше расисты, чем мы. Меня не смущает, что я сплю с кшаанкой. Я принимаю тебя такой, как есть. Меня не беспокоит цвет твоей кожи, волос, глаз. Это ты ни на минуту не можешь забыть, что я ровеннец. Ведь так?

— Да, так! Даже если бы я чувствовала, что привязываюсь к тебе, я бы попыталась этого избежать, — сердито призналась Надишь. — Потому что это бессмысленно. Потому что однажды твое пребывание здесь закончится, и вместе с ним твое увлечение мной. Одержимость, как ты выразился.

— Так ли этот финал неизбежен?

— Да, неизбежен. Не бывает такого, чтобы белый состоятельный мужчина сделал кшаанку постоянной частью своей жизни. Все эти врачи, и управляющие банками, и даже начальники почты… если здесь у них и случаются какие-то интрижки с местными женщинами, потом они уезжают в свою страну и вступают в серьезные отношения с ровеннками. И ты тоже уедешь и забудешь меня. Найдешь себе девушку, которая будет тебе под стать, которую одобрят твои родители.

— Нади, ты с дуба упала? — спросил Ясень.

— Дубы у нас не растут, — возмущенно ответила Надишь.

— Ну, тогда, видимо, с пальмы. Что ты несешь? И причем тут мои родители? Я вообще не помню, чтобы они хоть в чем-то меня одобрили… В этот раз даже и пытаться не буду. А ты сейчас погребла меня под грудой стереотипов. Я белый, поэтому должен встречаться с белой. У меня высшее образование, у моей девушки тоже должно быть высшее образование… Но люди не определяются только их расой и дипломом. Они больше, чем это.

— Ты хоть раз видел такое, чтобы белый женился на кшаанке?

— Ты только согласись, я тебе сразу покажу.

— Что за дурацкие шутки? — скривилась Надишь. — Это ты упал с пальмы.

— А ты… ты ведь действительно безродная кшаанская девушка. В твоей голове. Тебе надо что-то с этим сделать.

— Что я должна с этим сделать? Превратить себя в белую и богатую? Отпочковать от себя множество обожающих меня родственников?

— Да нет же, Нади. Я про твои установки. Почему ты не видишь, какая ты на самом деле? Ты красивая, умная, добрая. Окажись ты в Ровенне, люди бы действительно поначалу отнеслись к тебе настороженно из-за твоего происхождения, но вскоре полюбили бы тебя за то, какой ты являешься. С твоими упорством и сообразительностью ты сможешь добиться многого, если только перестанешь сама себя ограничивать. Если позволишь себе выйти за собственные рамки.

— О каких рамках ты говоришь?

— Для начала позволь себе иметь что-то сверх двух платьев.

— Так у меня их теперь три! Даже если я считаю, что третье — это уже излишество, — усмехнулась Надишь.

— Не надо воспринимать мои слова так буквально… Нади, тебе незачем оставаться маленькой аскетичной приютской девочкой с маленьким аскетичным будущим. Всегда одна, всегда сама за себя, привыкшая довольствоваться малым.

— Я не одна. У меня есть друг, Лесь. Ты забыл?

Да, у нее был Лесь, о котором она едва ли что-то знала. У нее также был Джамал, которого она предпочитала держать близко, но не слишком близко.

— Лесь поработает здесь еще какое-то время, а потом уедет. У Леся своя жизнь. Кто у тебя действительно есть, так это я. Пора бы признать этот факт.

— Да. Пока в один день ты не взглянешь на кого-то еще, внезапно решив, что теперь она — твоя судьба.

— Почему ты так упорно отрицаешь вероятность, что я могу испытывать к тебе глубокие чувства?

— Собственные родители сдали меня в приют. С чего бы мне считать, что меня всерьез полюбит надменный докторишка из чужой страны? — выпалила Надишь и запнулась. Она никогда никому не признавалась, что подобные мысли о родителях мелькают у нее в голове. Даже Джамалу.

— Нади… — Ясень сел на край кровати и притянул Надишь к себе, заставив сесть на него верхом. — А может, они не бросали тебя. Может, с ними что-то случилось.

— С обоими сразу?

— Такое бывает. Заразная болезнь… несчастный случай. Они умерли и больше не могли заботиться о тебе. Но что, если когда-то они очень тебя любили?

Надишь вдруг почувствовала себя крайне уязвимой. Каким-то образом Ясеню всегда удавалось пробраться к ней прямо под кожу. Она попыталась вырваться, но он прижал ее к себе крепче, и Надишь сдалась и положила голову ему на плечо. Действительно ли она боится Ясеня? Он мог быть жестоким, деспотичным и раздражающим. В то же время в нем были качества, которые влекли ее с большей силой, чем отталкивали первые три. Проявляет ли она с ним уместную осторожность? Или же поступает как Ками — держится за привычное убожество, потому что боится начать что-то совершенно новое?

Ясень гладил ее по спине, пытаясь успокоить, но глаза Надишь, не моргая, настороженно смотрели в пространство. Ей окружала такая красивая, чистая комната. Поразительный контраст с тесной убогой комнатушкой, которую она покинула всего-то пару часов назад и куда уже утром в воскресенье ей предстоит вернуться, чтобы продолжить заботиться о Ками. Один мир был ей отвратителен, ко второму она не принадлежала, даже если и прониклась ложным ощущением дома в этом умиротворяющем зеленовато-голубом пространстве. Надишь ощущала себя так неуверенно, как будто находится на покатой крыше строящегося здания, и ни один фрагмент покрывающего крышу шифера не закреплен. Каждый шаг мог оказаться фатальным.