Отпусти меня

Глава 16

— Инфильтрируй раствором адреналина, — приказал Ясень.

Надишь обработала антисептиком выбритый участок на черепе пациента и сделала инъекцию, смещая иглу под кожей для охвата большей площади. Сужая просвет кровеносных сосудов, адреналин уменьшал сопутствующее операции кровотечение.

Ясень надрезал кожу, затем раздвинул мягкие ткани. Надишь пережала клипсами сочащиеся кровью сосуды и установила ранорасширитель. С помощью ручной дрели и перфоратора Ясень начал аккуратно сверлить черепную кость. Надишь поморщилась, наблюдая за его действиями. Оставив на дне тонкий слой костной пластинки, Ясень чуть расширил отверстие, придав ему коническую форму. Затем заменил перфоратор на сферическую фрезу. Постепенно снижая скорость вращения дрели, Ясень прошел сквозь нижнюю пластинку до твердой оболочки мозга. Потом, просунув в отверстие изогнутый кончик элеватора, осторожно надавил на оболочку, отделяя ее от кости.

Надишь подала Ясеню кусачки. Ох, этот хруст. Надишь снова поморщилась. Что-то претило ей в идее сверлить головы пациентов дрелью и ковыряться в их черепах кусачками, несмотря на тот факт, что это было не садизма ради, а исключительно для блага. Забрав у Ясеня кусачки, Надишь заглянула в расширенное отверстие. Мозговая оболочка приобрела темно-лиловый цвет и чуть выпячивалась, распираемая изнутри гематомой. Стоило Ясеню вскрыть оболочку, как сгусток крови самопроизвольно эвакуировался на поверхность, преодолев поврежденную кору головного мозга.

— Если бы все проблемы так же рвались избавить нас от себя… — вздохнул Ясень.

Он промыл полость гематомы физиологическим раствором, тщательно наложил швы на твердую мозговую оболочку, извлек расширитель и начал зашивать кожу. К тому времени Надишь ощутила, что ее собственная голова начинает нещадно трещать — вероятно, из чувства солидарности с пациентом. К счастью, это была последняя операция в этот день. Надишь валилась с ног. Скоро, спустя каких-то пару часов, она окажется в своей кровати и заснет мертвым сном…

Первая неделя апреля, она же первая неделя после теракта, выжала из них все соки. Больницу наводнили пострадавшие, многие из которых нуждались в той или иной форме хирургического вмешательства. Ясеню пришлось сократить приемные часы, что по факту означало необходимость принять не меньшее количество пациентов за меньшее количество времени. Всю вторую половину дня они не вылезали из операционной. Кто-то на месте Ясеня давно бы тронулся умом, разрываясь между жертвами теракта, прочими пациентами в стационаре и новыми поступающими, но Ясень был жук-стрессоед, а потому вполне мог существовать и в такой ситуации. Он отпустил свою домработницу на неделю и проводил ночи в кабинете при ординаторской, таким образом выгадывая лишние час-полтора сна. Надишь знала, что и сегодня, в пятницу вечером, он останется в больнице. Об отдыхе в эти выходные и речи не шло.

— Нади… Нади! — позвал Ясень. — Подай мне нить. Уже в третий раз тебя прошу. Ты не реагируешь.

— Извини, — вздрогнула Надишь.

Усилием воли она заставила себя сконцентрироваться и довести дело до конца. Все, самое сложное позади. Осталось только добраться до дома. А там, так уж и быть, можно лечь и умереть.

— А знаешь ли ты, что трепанация черепа является одной из первейших хирургических операций, освоенных человечеством? — спросил Ясень по пути в хирургический кабинет. Для человека, чья жизнь напоминала кошмар на медицинскую тематику, он звучал поразительно бодро. — Археологи находили останки древних людей со следами медицинского вмешательства на черепах. При этом признаки костного заживления указывали, что большинству из этих пациентов удалось выжить.

— Невероятно, — блекло ответила Надишь, слишком измученная, чтобы испытать истинное изумление. — Учитывая, в какой антисанитарии это все проделывалось.

— Как-то раз — мне было восемнадцать лет, я как раз закончил первый курс медицинского университета — я отправился в поход с группой моих друзей. Одного из них укусила пчела, и у него случился приступ самой жесткой аллергической реакции, которую я когда-либо видел. Его глотка отекла за минуту, он начал задыхаться. Мне пришлось там же на месте сделать ему коникотомию с помощью перочинного ножа и пластиковой ручки.

— Правда? — кажется, Надишь все же не полностью растеряла способность изумляться. Коникотомия была простой манипуляцией — всего-то надрезаешь коническую связку между щитовидным хрящом и перстневидным хрящом, после чего вводишь в отверстие трубку, чтобы обеспечить доступ воздуха в дыхательные пути. И все же Надишь предпочла бы избежать необходимости проделывать такое посреди леса.

— Удивляет в этом не то, что потом все зажило без каких-либо последствий, даже шрама не осталось, а то, что у меня когда-то были друзья, — задумчиво добавил Ясень.

— Ясень, — окликнул его полицейский, ожидающий возле хирургического кабинета, — можно тебя на минуточку?

Оставив Надишь ключ от кабинета, Ясень удалился с полицейским. Надишь проводила их взглядом. Всю неделю полиция опрашивала пострадавших и медицинский персонал, прибывший в тот день на место теракта. Надишь вызвали в среду. Ясень предложил сопроводить ее — чтобы ей было поспокойнее, но она отказалась. Люди в зеленой форме постепенно становились обыденной частью больничного пейзажа, и Надишь успела к ним привыкнуть. Она рассказала полицейским все что могла, включая услышанное от женщины с отслойкой плаценты. Надишь надеялась, что полицейские скажут ей, выжила та пострадавшая или нет, но этого не случилось, и ей пришлось смириться с неведением. Больше полиция ее не тревожила. Ясеня же дергали по несколько раз на дню.

Надишь вошла в кабинет, обеспечила себя стаканом воды и таблеткой обезболивающего и села за стол дожидаться Ясеня. Он появился через четверть часа.

— Им удалось что-то разузнать? — спросила Надишь.

— Ничего. Террорист умер в тот же день, так и не сказав ни слова. Билет на самолет он, естественно, не приобретал, а просто начинил чемодан взрывчаткой, приехал в аэропорт и пристроился в очередь. Отпечатков его пальцев в базе нет. Сейчас ведут проверку, был ли он связан с кем-нибудь из пассажиров, но едва ли это принесет результат. Идеальное преступление.

— Но кого они ищут, если преступник погиб?

— Едва ли он спланировал все в одиночку. Остальные живы-здоровы и скорее всего замышляют что-то еще. Успех в аэропорту только вдохновит их на новые свершения, — Ясень снял очки и устало потер глаза, в последнее время хронически красные. — Ты же знаешь, я категорически против лишения людей жизни. Но в случае террористов я нахожусь где-то между «мне все равно» и «я одобряю». Впрочем, это касается лишь тех, чей приговор кажется мне справедливым.

— А ты считаешь, что приговор не всегда справедлив?

— Я считаю, что смертная казнь применяется чаще, чем следовало бы. Особенно в столь напряженные периоды, как этот. Сотрудников мало, они вынуждены работать в состоянии постоянного напряжения и в высоком темпе. В итоге хватают всех подряд, дела расследуются быстро, приговоры выносятся еще быстрее. В таких условиях чрезмерно суровые наказания являются обыденностью. Был бы я адвокатом, я бы постарался привлечь внимание к этой проблеме. Но я врач и у меня свои профессиональные задачи, — Ясень посмотрел на часы. — Девять вечера. Отправляйся домой. Отдохни, хорошенько выспись за выходные. Не забывай есть.

— Я бы лучше… — возразила Надишь.

— Это не обсуждается, — заявил Ясень и решительно выставил ее вон.

Как всегда, оставшись не у дел после напряженной рабочей недели, когда каждая секунда была расписана, Надишь ощущала себя растерянной и скучающей. В таком настроении суббота не приносила радости, тем более что Надишь предпочла бы провести ее в другом месте. Что ж, если расслабиться не получается, следует найти себе дело… Надишь дошла до рынка, купила овощи, фрукты, лепешки и немного мяса, а затем, стиснув зубы, решительно устремилась к Ками. Это был не первый визит с тех пор, как Шариф уехал на заработки, и каждый из них вызвал у Надишь чувство уныния. Ками превратилась для нее в проблему, которую она не могла решить.

Машибаж опять донимал и будет периодически донимать до конца апреля — удручающий факт. Хотя сегодня он был как раз кстати — обмотав лицо платком, Надишь могла не переживать, что соседи Шарифа рассмотрят так называемую «сестру Ками» и убедятся, что никакая она не сестра. Вероятно, это были пустые переживания, ведь реальные сестры Камижи не посещали ее вовсе, так что соседям было не с кем сравнивать, и все же Надишь была рада всему, что обезопасит ее от Шарифа.

Ками обнаружилась там же, где и в предыдущие несколько раз — в кровати. Кажется, теперь она вообще едва ли выбиралась из постели. Свое сонное, апатичное состояние она связывала с беременностью. Надишь же считала, что беременность не приводит женщину в уныние сама по себе.

Поставив мясо вариться, Надишь приступила к привычным расспросам:

— Как ты себя чувствуешь? Не тошнит? Живот не болит, не тянет?

— Все хорошо.

Результаты анализа крови и мочи тоже были в норме, и все же Надишь не могла избавиться от скребущего чувства беспокойства. Уже дважды она не позволила Ками умереть. Но ведь ничто не мешает попытаться еще раз.

— Ветра вчера почти не было. Я дошла до дома, поговорила с мамой, — сообщила Ками.

— Вот как, — произнесла Надишь, заинтригованная. — И что же она?

— Просила больше не приходить.

«У меня слов нет, — подумала Надишь. — Просто слов нет достаточно сильных, чтобы это прокомментировать».

— Отец до сих пор сердит на Шарифа из-за той истории с выкупом, — объяснила Ками — И еще кое-что случилось…

— Что случилось?

— Не так давно отец попросил Шарифа помогать ему на рынке. Шариф отказался.

— Почему?

— Плата маленькая. Да и тяжело ему каждый день рано вставать и идти работать… Уж проще на добыче. Пару недель попотел — и все, гуляй-прохлаждайся.

— А ты здесь причем?

— Так ведь Шариф мой муж. Я должна была его переубедить.

«Как же ты должна переубедить мужчину, если ты не имеешь права подавать голос? — сердито подумала Надишь. — Ох уж эти кшаанские парадоксы».

Вероятно, что-то промелькнуло в лице Надишь, потому что Ками бросила на нее осторожный взгляд и добавила умиротворяющим тоном:

— Все же мы поговорили немного. Мама была ласкова со мной. Погладила меня по животу и сказала, что очень рада за меня.

Надишь, видимо, не была такой же хорошей и доброй женщиной, потому что совершенно не радовалась за Ками. Скорее наоборот. Хмурясь, она достала из сумки сантиметровую ленту.

— Сходи в туалет. Мочевой пузырь должен быть пустым. Затем ляг на кровать и обнажи живот.

Ками сделала как сказано.

— Приподними поясницу, — приказала Надишь и измерила окружность живота.

— Все?

— Нет. Мне нужно измерить еще кое-что.

— Зачем?

— Я пытаюсь определить твой срок.

Сдвинув юбку Ками пониже, Надишь ощупью отыскала симфиз — хрящик, соединяющий лобковые кости. Придвинувшись к верхнему краю симфиза, она установила там конец сантиметровой ленты и зафиксировала его пальцем. Затем, проведя вдоль сантиметровой ленты ребром свободной руки, отыскала место, где заканчивалась упругая выпуклость и начиналась более мягкая часть живота.

— Как ты сумеешь определить мой срок? — спросила Ками.

— Матка похожа на воздушный шарик, — объяснила Надишь. — Вход в нее располагается снизу, а то, что называют дном, наоборот, наверху. С каждой неделей беременности матка увеличивается, ее дно поднимается примерно на один сантиметр…

— Откуда ты знаешь такие вещи?

— Прочитала в книге.

— А… — Ками не интересовали книги. Надишь как-то предложила научить ее читать, но Ками отказалась.

— Согласно расчетной таблице, сейчас ты на шестнадцатой или семнадцатой неделе. Это значит, что… — Надишь сосредоточилась, подсчитывая в уме, — что ты должна родить в сентябре.

Так скоро… Надежда, что Ками сдастся и все-таки позволит отправить ее в перинатальный центр, еще не истаяла полностью, однако же едва теплилась. Скорее всего, этому ребенку предстоит появиться на свет прямо здесь, в убогом домишке Шарифа. Надишь не представляла, как это будет. Коникотомия посреди леса — это вообще ничто по сравнению с родами в грязной хибаре. Мысль, что кто-то самостоятельно обрекает себя на подобное, просто в голове не укладывалась. Ками же относилась к предстоящему со странным безразличием. Она как будто не понимала, какое суровое испытание ее ожидает.

— Повитуха живет тут поблизости. Шариф позовет ее, когда начнется.

— Эти повитухи ничего не знают, — буркнула Надишь. — И ни за что не отвечают. Если что-то пойдет не так, она развернется и сбежит. А ведь столько всего может пойти не так… огромный список: эмболия, кровотечение, выпадение пуповины, аномальное предлежание плода…

— Моя мама шестерых родила. И ничего, жива, — флегматично возразила Ками.

— Не всем так везет, как твоей маме.

— Да ладно тебе, Надишь. Это всего лишь роды. Кошки же рожают сами, и все с ними в порядке, — Ками зевнула.

— Люди — они не как животные. В результате перехода к прямохождению наш скелет изменился. Тазовые кости сузились, родовой канал изогнулся. Все это привело к…

Глаза Ками окончательно остекленели — как всегда, когда пытаешься объяснить ей нечто, что она не желает слушать. Надишь посмотрела на ее милую, но глупую мордочку, и подавила тяжелый вздох.

— Здесь неподходящие условия для ребенка, — выдвинула она следующий аргумент.

И с каждым днем становились все более неподходящими. Конечно, Ками и раньше была несколько неряшливой, что неудивительно, учитывая, в каком неопрятном жилище она сама выросла, но сейчас, в вечном плену сонного уныния, она вообще никак не пыталась поддерживать порядок. Все, что усилиями Надишь стало чистым, снова затянулось толстым слоем пыли.

— Все так живут, — равнодушно пожала плечами Ками.

Это была неправда. Даже в Кшаане многие жили гораздо лучше. Надишь вдруг представилась светлая, просторная квартира Ясеня. Вот в каких условиях было бы приятно воспитывать ребенка… или нескольких.

— Ками, у вас даже холодильника нет, — продолжила она, отогнав нездоровые видения.

— Шариф обещал купить холодильник.

— Разве он не обещал это в прошлый раз?

— Он снова обещает.

Прекрасный муж. И в будущем отличный отец. Стоило Надишь представить маленькое, беззащитное существо, которое сразу после рождения окажется во власти этого отброса, как ее сердце сжималось от жалости. Она приподняла рукав Ками и осмотрела то место, где ранее красовался большой отцветающий синяк. Теперь синяк полностью рассосался.

— Ками, он точно тебя не обижает?

— Нет, это я сама себя украшаю. Ужасно неловкая, обо все углы бьюсь.

Глаза Ками были так честны — ну как ей не поверить. Однако же за время отсутствия Шарифа этот и другие синяки пропали, а новые не появились.

— Если он лупит тебя в твоем состоянии, это очень опасно.

— Да нет здесь никакой опасности, — небрежно отмахнулась Ками.

— Иногда мне кажется, что ты просто его выгораживаешь.

— Он мой муж. Какой бы он ни был, он теперь моя семья. Разве это не естественно — выгораживать близких?

И Надишь вдруг почувствовала, как слова, которые уже готовы были сорваться с ее губ, камушками покатились обратно в горло.

— Наверное, — только и сказала она. Достав тарелку, она подозрительно ее осмотрела, сочла грязноватой, помыла над тазом и только затем начала раскладывать еду. — Съешь все. И не забудь принять таблетку с витаминами — во время еды, иначе будет тошнить. Я принесу тебе воды и оставлю денег. Вот здесь, на полке.

Ей не терпелось убраться отсюда. Затхлый воздух дома Шарифа начинал ее душить.

— Надишь… — донесся с кровати тихий голос. — Почему ты обо мне заботишься?

— Кто-то же должен, — Надишь поставила тарелку на столик возле кровати и, наклонившись, поцеловала Камижу в лоб.

На обратном пути Надишь ощущала себя особенно паршиво. Было очень удобно считать Ками слабохарактерной дурочкой и говорить себе: «Вот я бы на ее месте…» Однако, если подумать, чем она сама лучше? Ясень, Джамал… Они оба поступили с ней омерзительно. Будь она разумной женщиной, она бы вышвырнула их обоих из своей жизни. Но она просто не находила душевных сил. Сердце глупое. Особенно женское.

В воскресенье наудачу заглянул Джамал и был счастлив застать Надишь дома. Он предложил ей покататься, но Надишь ответила, что пока не готова снова садиться в его машину, и он виновато потупился. В итоге они решили пройтись пешком до рынка, тем более что установившаяся сегодня тихая, спокойная погода к этому располагала. На рынке Надишь попыталась развлечь себя, покупая всякую ерунду, однако же быстро убедилась, что покупка ерунды ее не развлекает. Все эти платья, вывешенные в рядах, казались слишком яркими и аляпистыми, особенно если сравнить их со сдержанными ровеннскими платьями, к которым Надишь уже успела привыкнуть. Украшения ее не интересовали, из косметики она разве что приобрела склянку с кайалом, потому что ее кайал заканчивался. Отец Ками, восседающий за прилавком со специями, заметил Надишь и послал ей уничижительный взгляд. Кажется, этот человек был склонен винить в своих проблемах всех, кроме себя. Надишь его проигнорировала.

Они перешли к лавкам с едой и купили лепешки и плошку мясного соуса, чтобы макать лепешки в него. Соус оказался вкусным, но невероятно острым. Джамал, истинный кшаанец, даже не морщился, но Надишь, привычная к более пресной пище ровеннцев, обливалась слезами. Кайал растекся, ей пришлось оттирать его салфеткой, используя Джамала вместо зеркала.

— Все, теперь нормально? Под глазами не размазано?

— Да, порядок.

Хотя ее слезы были вызваны всего лишь избытком красного перца, Джамал смотрел на нее с таким состраданием, как будто она поломала обе ноги и руки в придачу. За время прогулки Надишь неоднократно замечала на себе этот жалостливый взгляд, и на этот раз она не выдержала.

— Перестань, Джамал.

— Что перестать?

— Жалеть меня. Говорить со мной этим тихим голосом. Брать меня за руку так осторожно, как будто я вот-вот развалюсь на куски. Я не стеклянная, и я не разбилась. Не надо искать во мне трещины. Относись ко мне как раньше — до того, как ты узнал, что со мной случилось.

— Едва ли я смогу просто забыть об этом, — приглушенно произнес Джамал, покосившись на остальных обедающих.

— Пошли, — решительно потребовала Надишь. — Поговорим по дороге домой.

Как только они оказались на дороге, относительно малолюдной в это время суток, Надишь продолжила:

— Семь месяцев прошло, Джамал. Я сама уже начала забывать о событиях того вечера.

— Как же это возможно? — поразился Джамал.

— А что бы ты предпочел — чтобы я сломалась, плакала до конца жизни, страдала бы вечно? Может, так бы и произошло, будь я нежной девочкой, выращенной в футляре с мягкой ваткой — чтобы меня даже пылинки не царапали. Но моя жизнь всегда была не сахар. Трудности закалили меня. Так почему я должна вдруг обрушиться после одного неприятного эпизода? Да и, объективно говоря, это было не самое страшное, что могло со мной произойти в этом опасном мире…

С каждым ее словом Надишь ощущала, как нарастает исходящий от Джамала протест.

— А как же женская честь? Честь, которую ты потеряла? — спросил он. — Неужели ты не обугливаешься по ночам от гнева, думая об этом?

— Честь? — приподняв брови, повторила Надишь. — Честь — это абстрактное понятие. Можно потерять пуговицу, монетку, даже башмак. Абстрактное понятие потерять невозможно. Абстрактные понятия — они только у людей в мыслях, а по факту и вовсе не существуют.

— Если у женщины нет чести, она не представляет собой ничего, — запальчиво выдал Джамал.

— Даааа?! — моментально взвилась Надишь. — Я долго и упорно училась, чтобы стать тем, кто я сейчас. Каждый день на работе я помогаю людям, а порой так даже спасаю жизни. А теперь ты утверждаешь, что, стоит один раз меня трахнуть, и вся моя значимость сводится к нулю?

— Надишь, — Джамал отшатнулся, шокированный ее грубостью. — Это не то, что я имел в виду…

— Я не знаю, что ты имел в виду. Но зато я прекрасно расслышала то, что ты сказал.

— Надишь…

Он потянулся к ней, намереваясь погладить ее по плечу, но Надишь увернулась от его прикосновения. Пусть чувствует себя виноватым, пусть. Она этим воспользуется, чтобы наконец-то все ему высказать.

— А что насчет тебя? Насколько ты меня запачкал в ту ночь, когда сбежал из приюта? Сколько чести у меня осталось? Семьдесят процентов? Тридцать?

— Это было другое. Мы были почти дети. И это был несдержанный, детский поступок. К тому же я не ровеннец.

— А, так вот чем дело… — вздохнула Надишь. Ровеннец! Ну, разумеется… Вот что донимало Джамала в первую очередь. — То есть изнасилуй меня кшаанец, ты переживал бы куда меньше.

— Нет, — растерялся Джамал. — Я не переживал бы меньше. Но мне было бы проще принять ситуацию.

— А чем ровеннцы так уж отличаются от кшаанцев, разъясни мне? Кроме самого очевидного — внешности. Хотя внешне все люди отличаются. У меня карие глаза, у тебя черные. Кто-то высокий, кто-то низкий. У кого-то светлая кожа, у кого-то смуглая. Так в чем принципиальное отличие?

— Ровеннцы — захватчики, Надишь. Пользуясь нашими женщинами, они в очередной раз утверждают свою власть. Унижают нас на нашей собственной земле.

— О чем ты вообще? Это был всего один ровеннец. Я абсолютно уверена, что в тот вечер последнее, что его занимало, так это межнациональные распри. То, как он поступил со мной, не имеет отношения к его расе. Это его персональный моральный дефект.

— Меня поражает твое рвение защищать наших врагов… — помрачнев, процедил сквозь зубы Джамал.

— А так ли ровеннцы враждебны, Джамал? Каждый день я вижу их на работе. Никто из них не пытается унизить меня или еще как-то причинить мне вред. Даже если один из них оказался мерзавцем, остальные в этом не повинны. Более того: они тяжело работают, помогая нам же, кшаанцам.

— Серьезно? Ты правда веришь, что они приехали в эту страну, чтобы помогать нам?

— А разве нет? Ведь это то, чем они фактически занимаются. Они просто врачи, Джамал.

— Нет, они не просто врачи. Они часть этой сети наблюдения и контроля, что наброшена на нас. Они собирают данные, они наблюдают, они отмечают все подозрительное и докладывают об этом властям.

— Это паранойя, Джамал, — бросила Надишь.

— Это правда, Надишь. У них есть все полицейские ориентировки. Стоит кому-то, кто находится в розыске, попасть в их поле зрения, и полиция немедленно узнает об этом.

Надишь открыла рот, чтобы снова возразить, но тут же его закрыла. Ей вдруг вспомнилось, как полицейские обращаются к Ясеню… почти все они знали его имя и очевидно были с ним знакомы. А что, если Джамал прав?

— И все же… даже если это так… это проблемы преступников, Джамал. К обычным нормальным людям это не относится.

— В стране, где одна нация угнетает другую, не нужно совершать настоящее преступление, чтобы тебя обвинили. Достаточно не понравиться им по какой-то причине. Может быть, ты слишком громко высказывал свое недовольство. Или же в недостаточной степени выразил почтение…

— Я все же не думаю, что…

— Твои симпатии, Надишь, должны быть на стороне твоего народа, — оборвал ее Джамал. — Но это очевидно не так.

Надишь задумалась над его словами. Возможно, Джамал был прав… возможно, чуть больше полугода назад она разделяла его неприязнь к ровеннцам… В то время они еще казались ей странными — бесчувственными, отчужденными, не такими, как она сама. Но с тех пор многое изменилось. Она сблизилась с Лесем. Она наблюдала Ясеня во время оргазмов, стресса и ссор, и, как выяснилось, по интенсивности его переживания не уступали ее собственным, даже если он выражал их в куда более сдержанной манере. Всего-то неделей ранее ей пришлось увидеть ровеннцев ранеными и умирающими, и даже если они вопили куда тише, чем кшаанцы, а все же принципиально ничем от них не отличались — те же боль, кровь и страдание, единые для всех человеческих существ. Надишь больше не могла противопоставлять ровеннцев себе. Вся их мнимая чуждость держалась на том, что она интерпретировала их интонации и мимику неправильно. Та же Астра очевидно испытывала к ней привязанность, но все приютские годы Надишь пребывала об этом в неведении, не сумев распознать сигналы.

— Как и ты, я желаю Кшаану лучшей судьбы, Джамал. Но я не вижу, каким образом ненависть и агрессия по отношению к ровеннцам могут этому поспособствовать.

— А ты предлагаешь нам смириться, признать свое рабское положение?

— Нет. Я считаю, что нам следует научиться общаться с ровеннцами, раз уж мы не можем их изгнать.

— Почему же не можем? — немедленно возразил Джамал.

Им навстречу шел мужчина, нагруженный тяжелыми тюками. Надишь выждала, когда он удалится за пределы слышимости, после чего спросила:

— Каким образом?

— Слышала про взрыв в аэропорту на прошлой неделе? А ведь это только один из способов.

— Ты правда ожидаешь, что я одобрю такие методы борьбы? — возмутилась Надишь. — Пострадали невинные люди. Те, кто ответственен за всю эту систему, сидят в своих удобных торикинских кабинетах, совершенно невредимые.

— Если мы не можем добраться до виновных, значит, будем бить тех, которые доступны. В этом есть своя логика. Не достаешь до верха, руби снизу, в результате рухнет все.

— Кто «мы», Джамал?

— Кшаанцы.

— Я не желаю ассоциировать себя с той тварью, террористом, даже если мы с ним одной национальности. И сколько кшаанцев там погибло, Джамал!

— Это вина ровеннцев, что все так получилось. Их действия привели к необходимости поступить столь жестко.

Надишь тяжело вздохнула. Ей отчаянно хотелось взять хворостину и лупить Джамала до тех пор, пока он не согласится отринуть свои бредовые взгляды. Это желание несколько противоречило ее собственным намерениям убедить Джамала, что добиваться своего насилием — неправильно.

— Тебе легко рассуждать подобным образом, пока ты не был там. Пока это для тебя только идеи. Но если бы ты увидел раненых людей в аэропорту… ты был бы первым, кто осудил бы эту жестокость. Ты пожалел бы даже ровеннцев, Джамал, — Надишь могла бы рассказать, чему сама стала свидетелем, но пока не ощущала в себе готовность обсуждать это. Тем более с Джамалом. Позже, когда гвоздь в ее сердце инкапсулируется и перестанет ранить ее.

— Может быть, — уступил Джамал. — Я же не изверг. Человеку всегда сочувствуешь, когда ему больно.

— Ни одна цель не стоит того, чтобы идти ради нее на такие жертвы, — ощутив его слабину, решительно продолжила Надишь. — Да и результаты подобных действий крайне сомнительны. Если мы продолжим изо всех сил убеждать ровеннцев, что мы злобные неадекваты, они лишь ужесточат контроль.

— Как же им это удастся? — ухмыльнулся Джамал. — Ведь для обеспечения контроля нужны люди. А ровеннцев в Кшаане, напротив, становится все меньше и меньше.

— Даже если ровеннцев удастся выжать из страны, то что? Если они уйдут, все наши социальные институты рухнут в одночасье. Не станет ни больниц, ни школ, ни полиции. Страна погрузится в хаос.

— Если только на какое-то время. Потом мы научимся управляться самостоятельно.

— Это каким же образом? Начнете сами вырезать опухоли в онкологическом центре? А что насчет пособий для инвалидов и одиноких стариков? Их перестанут выплачивать, тем самым обрекая людей на голодную смерть? Для поддержания работы чего угодно нужны знания или деньги. Или же знания и деньги одновременно. А у нас ни того, ни другого.

— Я уверен, что роанцы согласятся помочь нам…

Судя по тому, что Надишь слышала от Ясеня, любая роанская «помощь» приведет к еще худшей кабале, но сейчас она не желала препираться еще и на эту тему.

— Наша страна снова станет такой, какой мы хотим ее видеть, — вдохновленно вещал Джамал. — Наши устои, что так упорно разрушали ровеннцы, будут восстановлены. Наши разрушенные храмы будут отстроены заново.

— Хочешь сказать, наши старые боги вернутся? Те самые, которые требовали человеческих жертв? — уточнила Надишь. — В древности мы активно скармливали им ровеннцев. Но если все ровеннцы разбегутся, нам что же, придется резать своих?

У Джамала не было ответа на этот вопрос.

— А что будет со мной? — спросила Надишь. — Смогу ли я продолжать работать, будет ли мое образование хоть что-то значить?

— Женщины всегда жили без работы и образования, и всех все устраивало, — немедленно возразил Джамал.

— Каких женщин это устраивало? Если спросишь меня — нет, не устраивает. Опроси медсестер в нашей больнице — и они тоже будут против. Получается, Джамал, что твой вариант для меня куда хуже, чем нынешний.

— Я понял твою позицию, — нахмурил брови Джамал. — Уж лучше прислуживать ровеннцам за зарплату, чем рискнуть всем ради обретения свободы.

— Вовсе нет. Просто мое представление о свободе сильно отличается от твоего. И подчинение кшаанскому укладу для меня еще тяжелее, чем необходимость повиноваться ровеннцам.

— Меня угнетают твои рассуждения, — угрюмо признался Джамал. — Ты звучишь как предательница.

Надишь вздохнула.

— Джамал, постарайся понять меня. Не пытайся навязать мне свою точку зрения как единственно правильную, а выслушай мою, даже если ты ее не разделяешь. Все эти рамки, в которые мы заключены… мужчины — женщины, кшаанцы — ровеннцы… неужели ты не чувствуешь, как они тебя сдавливают? Да я едва могу дышать. Я словно в гипсовом корсете.

— О чем ты вообще? — темные глаза Джамала выражали настороженность.

— Джамал, сколько девушек у тебя было после меня? — прямо спросила Надишь.

— Нисколько.

— Тебе двадцать лет. Неужели у тебя не возникали желания?

Джамал потупился.

— Возникали. Но не стану же я порочить порядочную девушку.

— Вот именно, Джамал: «порочить». В нашей культуре, стоит девушке дать себе чуть-чуть свободы в сексуальном плане, и ее уже считают мусором. Это очевидно плохо для девушек. Но и мужчины тоже от этого страдают, так как им приходится сдерживать себя до свадьбы. Едва ли вынужденное воздержание способствует снижению уровня агрессивности в нашем обществе. А ведь родись ты в Ровенне, ты мог бы влюбиться, гулять со своей подругой где захочешь и спать с ней. Вот это свобода, Джамал.

— Это не свобода, это разврат. Не сравнивай нас с этими ужасными ровеннцами. Они все будто с другой планеты.

— В нашей больнице, Джамал, при переливании крови мы учитываем группу и резус-фактор. Никто не маркирует пакеты с кровью по расовому признаку. И знаешь почему? Потому что раса — это не более чем внешнее отличие. Мы — один биологический вид. На это среди прочего указывает тот факт, что в теории мы с легкостью скрещиваемся друг с другом.

У Джамала рот приоткрылся от возмущения, и все же Надишь хладнокровно продолжила:

— Понимаешь, Джамал? Если бы кшаанцы и ровеннцы не были так сильно заняты враждой и предубеждениями, то могли бы заводить совместных детей. И в этих детях две расы бы соединились, что, возможно, позволило бы со временем преодолеть этот конфликт.

— Перестань, это омерзительно, — выдохнул Джамал. Его глаза выражали чистый ужас.

— Что омерзительно? Дети? Рыженькие или черненькие, дети не омерзительны.

— Я о твоих рассуждениях, Надишь. Ты как будто пытаешься разрушить все правила, все устои.

— А мне не нравятся эти правила, — заявила Надишь. — Я их не устанавливала. Они вообще не в моих интересах. И подчиняться им я не хочу. Я хочу, чтобы жизнь стала проще. Чтобы я не опасалась за каждый свой шаг и каждое брошенное слово.

— Это все ровеннцы… — пробормотал Джамал, сокрушенно качая головой. — Их воспитание… во что они тебя превратили.

— Да, действительно. В приюте мне не объясняли каждый день, что моя ценность убывает с каждым половым актом. А ведь была бы я сознательной девушкой, сейчас бы уже сбросилась на дно помойной ямы, где мне самое место, — усмехнулась Надишь.

— Меня раздражает этот разговор, — глухо поворчал Джамал. — Да и вообще, разговаривать в таком тоне с мужчиной — неприемлемо.

— Да? А с ним, с тем ровеннцем, я могла иногда и поспорить. Возможно, это та причина, по которой я не испытываю к нему острой ненависти даже после того, что он сделал.

Джамал обратил на нее тяжелый взгляд. Будь они в уединенной местности, Надишь бы, может, и встревожилась. Но здесь, у дороги, средь бела дня ей ничего не угрожало.

— Ты говорил в своем письме, что некоторые установки так прочно засели в нашей голове, что их не удается вытащить даже тогда, когда мы осознаем их вредность…

— Я писал об этом?

— Да, писал. То недовольство, которое ты испытываешь сейчас, когда я решилась высказать свою точку зрения, — это следствие одной из них. Женщина не должна спорить с мужчиной, должна быть послушной, должна быть чистой и непорочной… Вот сейчас, Джамал, ты можешь предаться гневу, осудить меня, потребовать, чтобы я вела себя правильно. Но тогда я развернусь и уйду, а наши отношения закончатся, на этот раз навсегда. Либо… ты можешь увидеть во мне человека. Имеющего право на существование… и собственное мнение.

Лицо Джамала вдруг смягчилось.

— Не будем ссориться, — сказал он и взял Надишь за руку.

Что ж, это была победа. Постепенно, шаг за шагом, Надишь будет менять его, пока эти жестокие, агрессивные убеждения не ослабнут.

Всю следующую неделю Ясень продолжал жить в кабинете при ординаторской, разве что заехал домой за чистой одеждой. Его самоотверженность принесла плоды: к пятнице основной объем работы был выполнен, рабочий процесс нормализовался. Надишь даже смогла забежать пообщаться с Лесем. Времени было восемь вечера, Лесь уже отпустил Нанежу домой, и Надишь воспользовалась этим, чтобы спокойно выпить с ним чашку чая в его кабинете. Вернее, это Лесь пил чай, а она предпочла кофе — на фоне ее зверской усталости бессонница ей не грозила. Вот уже который день несколько вопросов пульсировали в ее голове, становясь все навязчивее, и это была наилучшая возможность задать их.

— Твоя жена учится в медицинском университете… — начала она осторожно.

— Да, и что?

— Сколько она заплатила, чтобы попасть туда?

— Она сдала экзамены и обучается бесплатно.

Звучало как нечто, что Надишь и во сне не могло бы присниться.

— Иностранцы тоже могут сдать экзамены и обучаться бесплатно? — уточнила она после едва уловимой заминки.

На лице Леся проступило сочувствие — последнее, что Надишь хотела бы видеть по отношению к себе.

— Нет, Нади, не могут. Некоторые университеты предоставляют возможность получить образование на платной основе, но цена для иностранцев будет в два-три раза выше обычной.

— О какой плате идет речь?

— Ой, Нади, я не знаю.

— Ну, примерно…

Он назвал. Это была ошеломительная сумма. Даже если копить десять лет, ничего не тратя, ей едва ли удастся собрать такие деньги.

— Ясно, — ответила Надишь и, пытаясь скрыть разочарование, отпила кофе.

— В любом случае ты не смогла бы пробыть в Ровенне дольше трех недель. По истечении этого срока ты обязана покинуть страну. Иногда иностранцам, в основном роанцам, все-таки удается получить учебную визу, но в целом это крайне редкое явление.

— Я поняла. Ясно-ясно.

— Мне очень жаль, — сказал Лесь.

— Да все в порядке, — сказала Надишь. — Я спросила просто так, из праздного любопытства. У меня есть работа. Я ей довольна. Даже если моя зарплата гроши для Ровенны, здесь эти деньги считаются весьма приличными.

— Ровенна всегда была очень недружелюбной страной для иностранцев, — Лесь все еще изучал ее этим внимательным сострадательным взглядом. — Получить гражданство почти нереально. Даже брак с местным не дает гарантии. Ребенок ровеннца наделяется гражданством Ровенны по умолчанию. Но мать этого ребенка… вовсе не обязательно.

— Особенно если она — кшаанка, — не удержавшись, резко бросила Надишь.

— Да, — честно признал Лесь. — У Ровенны всегда были сложные отношения с Кшааном. Я не говорю, что кшаанцы плохие в целом — вовсе нет. Однако некоторые из вас прибывали в мою страну с единственной целью — нанести максимальный ущерб. После пары крайне печальных инцидентов правила въезда для кшаанцев сильно ужесточили, — потянувшись через стол, Лесь взял Надишь за руку. — Мне правда очень жаль. Ты заслуживаешь куда больше, чем тебе позволено иметь. Если бы я мог что-то для тебя сделать…

Надишь моргнула, заставив слезы уползти обратно в слезные протоки, и улыбнулась.

— Только не надо жалеть меня, Лесь. Это была просто бредовая идея. Мелькнула — и скрылась. А мне надо приучить себя радоваться тому, что имею. У большинства и того нет.

Стоило Надишь войти в квартиру, как она очутилась в объятиях Ясеня.

— Я потная и омерзительная, — сказала она, слабо пытаясь вырваться.

— Ты потная и соблазнительная, — возразил Ясень, плотнее притискивая ее к себе.

Что ж, если ему плевать, то ей тоже плевать, и Надишь позволила целовать себя и гладить — прямо там, возле входной двери. Одно не давало ей покоя: она не могла перестать прислушиваться. В момент, когда ее голова опустилась на плечо Ясеня, это все-таки случилось: раздалась громкая, разбивающая все планы телефонная трель.

— Телефон! — в ужасе зажмурилась Надишь.

— Телефон молчит. Тебе послышалось.

В душе, сквозь шум воды, Надишь продолжала упорно слышать противное звяканье. Вот сейчас обязательно что-то случится. Ясеня снова отберут у нее. Он уедет на работу. Он больше никогда не вырвется из больницы и будет вынужден навсегда поселиться при ординаторской.

— Если телефон зазвонит, я зарыдаю, — сказала она Ясеню.

— Я тоже, — ответил Ясень. — Я ужасно по тебе изголодался.

— Я тоже, — ответила Надишь.

— Он не зазвонит, — уверил ее Ясень и нервно прислушался.

Телефон так и не зазвонил.

— Нам нужно встать и приготовить ужин, — сказал Ясень много позже. — Твой живот уже подвывает от голода.

— Я хочу еще немного полежать, — возразила Надишь, не предприняв никакой попытки сместиться с Ясеня. Ее расслабленное тело было мягким, словно подтаявшее масло.

За окном стемнело, машибаж утих. Страсть тоже поутихла, потому что физические силы закончились, остались лишь нега и нежность. Надишь провела рукой по волосам Ясеня, ощущая, как скользят между пальцами гладкие пряди.

— У тебя волосы отросли.

— Мне постричься?

— Нет, мне так больше нравится. Ясень… — Надишь вдруг умолкла. Невысказанный вопрос продолжил витать над ней, словно кровососущее насекомое.

— Что?

— Тебе тяжело в Кшаане? — все-таки спросила Надишь. В этот момент она была благодарна темноте — Ясень не увидит это уязвимое выражение в ее глазах.

— Нади, нам всем тяжело в Кшаане.

— Я не об этом. Насколько сильно ты хочешь домой?

Надишь напряглась в ожидании ответа. Вероятно, ощутив это, Ясень обвил ее руками.

— Я устал, — признался он. — У меня еще остаются силы, но уже почти закончилось терпение. Каждое утро, проснувшись, я вспоминаю, где я, и у меня портится настроение.

— И что же? Ты скоро уедешь?

— При первой же возможности. Как только ситуация в городе нормализуется. Пожалуй, мне уже сейчас стоит поставить главврача в известность, пусть подыскивает мне замену.

— Насовсем? — голос Надишь внезапно осип.

Ясень успокаивающе провел ладонью по ее спине.

— Пока в Кшаане есть проблемы, я буду здесь, пытаясь решить их. Но я чувствую себя несколько изношенным. Мне нужен перерыв.

— То есть просто отпуск? А потом ты вернешься?

— Да. Что еще я мог иметь в виду?

Надишь моргнула и улыбнулась.

— Тогда мне будет несложно дождаться тебя.

— Нади, нам нет нужды расставаться, — Ясень продолжал гладить ее по спине, вверх-вниз. И этот тон… иногда он прибегал к нему в больнице, пытаясь уговорить пациента подвергнуться пугающей, но жизненно важной процедуре. — Я похлопочу касательно разрешения на выезд. Ты благонадежна, у тебя стабильная работа. Проблем не возникнет. Тебя отпустят на две, может даже на три недели. Ты только не накручивай себя, представляя всякие ужасы. Мы сможем ходить где угодно, ни от кого не скрываясь. Даже если на нас и будут пялиться, так взгляды же не камни. Пусть бросают. Только подумай: ты повидаешь другую страну. Это же уникальный шанс. Не отказывайся от него.

— Я поеду, — сказала Надишь.

— Правда? — удивился Ясень, застигнутый врасплох ее уступчивостью.

Он обхватил затылок Надишь ладонью и, притянув к себе ее голову, поцеловал ее в губы долгим, нежным поцелуем.

«Я абсолютно счастлива», — осознала Надишь. Это было поразительное чувство. Оно затмевало и волчий голод, и покалывание в левой ноге, которую она успела отлежать. Кажется, никогда раньше она не испытывала ничего подобного.