Отпусти меня

Глава 28

Приговор включал подделку документов, нелегальную медицинскую деятельность и пособничество в краже, однако во всем, что касалось терроризма, Надишь признали невиновной. С учетом того, что ей зачли время в тюремной больнице из расчета день за день и вычли полтора дня тюремного заключения за каждый день, проведенный в следственном изоляторе, ей осталось чуть меньше трех с половиной лет заключения. Надишь до сих пор не понимала, как ей удалось так легко отделаться. Вероятно, ее адвокат обладал даром гипноза и повлиял на судью, потому что другого объяснения она просто не видела. В любом случае, в ее груди растаяла льдина, а легкие наконец-то расправились. Она снова жила. Если бы только она так не тосковала по паршивому докторишке...

Сразу по прибытии в тюрьму общего режима Надишь ощутила: атмосфера здесь другая. В коридорах свободно ходили женщины-заключенные, легко узнаваемые по серо-голубой форме. Вид у них был расслабленный, и Надишь тоже расслабилась. Она перетерпела уже привычную процедуру досмотра, приняла обязательный душ, переоделась в такую же форму и была представлена главной надзирательнице — крепкой широкоплечей женщине очень сурового вида. Даже светлые волнистые волосы, собранные в короткий хвостик, не могли смягчить этот пронзительный взгляд и тяжелый подбородок.

— Соблюдай режим и не вякай, — небрежно предупредила надзирательница. — И все у тебя будет просто прекрасно.

— Как вас зовут? — спросила Надишь, зная, что к этому человеку ей придется так или иначе привыкнуть.

— Верба.

— Верба? — повторила Надишь, и уголок ее рта дрогнул в полуулыбке.

— Что тебя так обрадовало? — нахмурилась Верба.

— Люди с растительными именами обычно привносят в мою жизнь что-то хорошее.

— Может быть, я стану твоим худшим кошмаром, — вкрадчиво возразила Верба.

Надишь заглянула в серо-зеленые глаза и заприметила в них искорки юмора.

— Не думаю, — сказала она.

Ее продержали четырнадцать дней на карантине, а затем перевели в постоянную камеру. Камера была рассчитана на четырех женщин, но кроме Надишь там находилась всего одна — тюрьма, хоть и маленькая, была заполнена едва ли на треть. Сокамерница Надишь была в возрасте и очень тихой. Надишь решила, что с ней не возникнет проблем.

В шесть утра заключенных разбудили и после быстрого завтрака отвели в швейный цех при тюрьме, где они должны были проработать весь день, изготавливая спецодежду. Надишь растерялась, не зная, как подступиться к швейной машинке, но Верба, заметив ее затруднение, подозвала другую заключенную помочь. Уже к полудню Надишь вполне освоилась с новыми обязанностями. Бывшая операционная медсестра, она была привычна к тонкой работе, тем более что в данном случае плохой шов приводил лишь к необходимости распороть его и попытаться заново. После обеда заключенных выпустили на прогулку в тюремный двор. Затем они вернулись в швейный цех и проработали до шести вечера. На протяжении всего дня поблизости присутствовали Верба или другие надзирательницы, но в целом обстановка была спокойной. Разговаривать друг с другом заключенным не запрещалось, хотя и приглушенно. Если изредка возникали перепалки, то они моментально пресекались ближайшей надзирательницей. Надишь никого не знала, да и не стремилась узнать, а потому провела день молча, заговаривая лишь по делу.

К концу недели Надишь вполне адаптировалась, что и неудивительно — в ее жизни, представляющей собой череду социальных институтов, тюрьма была только одним из. Она была привыкшей жить по расписанию, есть что дают и носить казенную одежду, выданную чужими людьми. К тому же по сравнению со следственным изолятором уровень свободы в тюрьме был просто немыслимым. По вечерам заключенных оставляли в покое, разрешая им тратить время на что хочется или что они могут себе позволить в данных условиях. Кто-то вязал крючком, кто-то рисовал, кто-то отправлялся на уроки в вечернюю школу, которая находилась здесь же, кто-то смотрел телевизор на диванах в общем зале — по вечерам двери камер оставались открытыми, позволяя заключенным свободно перемещаться в пределах нескольких помещений. Пожилая сокамерница Надишь тоже уходила, предоставляя ей возможность насладиться вечерним уединением. В первый же вечер Надишь набрала книг в библиотеке. Выбор был весьма ограничен, но лучше, чем ничего. Впрочем, даже такая простая вещь, как валяться с книжкой на койке, воспринималась как передышка и радость.

— Вы, кшаанки — тихие, чего вас шпынять. Это мужики у вас дурные, — пояснила Верба, когда Надишь выразила удивление по поводу вольных местных порядков.

— Не все мужики у нас дурные, — возразила Надишь, вступившись за свою нацию.

— Ты права, — ухмыльнулась Верба. — Не все. Только девять из десяти.

Действительно — Верба никого не шпыняла зря. Однако стоило хотя бы чуть-чуть нарушить правила — и провинившаяся отправлялась в штрафной блок, где жизнь была куда тяжелее, и оставалась там до тех пор, пока Верба не сменит гнев на милость. Помня об этом, заключенные старались вести себя наилучшим образом.

Месяц спустя сокамерница Надишь вышла на свободу. Надишь так и не узнала, за что та сидела — как-то к слову не пришлось, тем более что они едва ли вообще разговаривали. В тот же день она попросила у Вербы:

— Можно я останусь в камере одна? Никого ко мне не подселяйте.

— Да пожалуйста. Места много, — снисходительно пробурчала в ответ Верба, и Надишь разразилась широкой благодарной улыбкой — первой настоящей улыбкой за много-много недель.

— Ути, прелесть, — пробормотала Верба и неожиданно потрепала Надишь по щеке.

На самом деле после бурь ее жизни тюрьма воспринималась как тихая гавань. Да и еда здесь была неплохая — куда лучше той бурды, которую давали в следственном изоляторе. Надишь получала молоко, фрукты и иногда даже печенье.

В середине февраля пришла первая открытка от Ясеня. Надишь не представляла, как ему удалось ее разыскать, впрочем, если учесть задержку, это заняло какое-то время. Открытка была яркая и красивая, с изображением хрупкого белого цветка, чьи лепестки пронизывал солнечный свет. «Я рад, что ты осталась жива, — написал Ясень на обороте. — Как ты себя чувствуешь?»

От одного вида знакомого мелкого почерка Надишь ощутила такое сердцебиение, что ей пришлось сесть на койку, чтобы не упасть. Ясень не забыл ее и не злится на нее. Во всяком случае не настолько злится, чтобы не писать ей. К открытке прилагалась точно такая же, с двойным набором марок и уже вписанным адресом Ясеня — ровеннским; значит, он все-таки вернулся на родину. Надишь хотелось сказать ему многое: какой пустой стала ее жизнь без него, как ей не хватает их разговоров и даже их препирательств, и что она не способна уснуть, пока не представит, что находится в его объятиях. Однако она не решилась на откровенность и ограничилась кратким: «Я в порядке. Шрам зажил, совсем не болит». Она вышла из камеры, опустила открытку в ящик для исходящей корреспонденции, а по возвращении, подчинившись внезапному порыву, вытащила статуэтку Урлака, запрятанную с глаз долой под уголком матраса, и поставила ее на столик.

Неделю спустя Надишь получила еще одну открытку — на этот раз с изображением тихой лесной поляны. Ясень спрашивал, нужно ли ей что-нибудь. Использовав приложенную открытку, Надишь ответила, что ни в чем не нуждается. За работу заключенные получали зарплату, однако любая наличность в тюрьме была запрещена, так что деньги просто копились на счете, чтобы их можно было забрать после освобождения. «Ты уже нашел работу в Ровенне?» — написала она, не решившись прямо спросить Ясеня, намерен ли он вернуться в Кшаан. «Пока нет», — ответил Ясень. «Тебе не одиноко?» — расхрабрившись, осведомилась Надишь в следующей открытке. «Мой кот Бандит — отличный собеседник», — ответил Ясень.

— Я поняла, что он делает. Хитрый ход, — прокомментировала Верба пять дней спустя, вручив Надишь очередную пару открыток и какой-то предмет, обернутый в грубую коричневую бумагу. Было около семи вечера, заключенные как раз закончили работу и поужинали.

— Что он делает? — спросила Надишь. Взяв предмет, она ощупала его через бумагу. Какая-то книга. Тяжелая.

— В тюрьме есть лимит на письма — не более одного в месяц.

— Почему так? — Надишь развернула книгу, бросила взгляд на обложку и удивленно приподняла брови.

— Все письма обязательно просматриваются и проверяются на предмет запрещенной информации. Однако сотрудников, знающих кшаанский, недостаточно. Обработать весь поток писем они не успевают, вот и ввели лимит, — объяснила Верба.

— Но ведь мне пишут на ровеннском, — возразила Надишь.

— Да, вот только правила есть правила и их соблюдают вне зависимости от. Сказали — одно письмо в месяц, значит, одно. А открытки в правилах не упоминаются. Были бы они на кшаанском, их все равно бы притормозили, но на ровеннском — пропускают. В итоге вы ограничены только скоростью доставки. Впрочем, авиапочта между Ровенной и Кшааном работает очень шустро.

Надишь рассеянно кивнула, уже раскрыв книгу и забегав взглядом по тексту. Когда-то она проходила этот предмет в школе, впрочем, довольно поверхностно. Школьное образование в Кшаане составляло всего девять классов, все изучалось по верхам.

— Ладно, наслаждайся своей... — Верба посмотрела на обложку и закончила недоуменным тоном: —...ботаникой.

Надишь легла на койку, углубившись в чтение. Картинка, изображающая тенистый, таинственный лес, привлекла ее внимание. «Листья растений разных видов распределяются по высоте слоями. Эти слои называют ярусами. В лесу, как правило, различимы следующие ярусы: высокие деревья, подлесок, лесные травы, мхи и лишайники…» Полистав, Надишь нашла описание различных деревьев и скользнула взглядом по странице, отыскивая конкретное название. «Ясень — мощное дерево, достигающее шестидесяти метров в высоту. Светолюбив, но обладает теневыносливостью. Его древесина является особо жесткой и твердой, что позволяет строить из нее грандиозные архитектурные сооружения...» — прочла она и усмехнулась. И все-таки, зачем Ясень прислал ей эту книгу? Ведь он ничего не делал без некоего плана…

«Книга интересная, спасибо, — написала она чуть позже. — В главе о деревьях прочитала о ясене... Вероятно, родители с помощью такого имени пытались придать тебе твердость характера».

«Все верно, — ответил Ясень несколько дней спустя. — А в итоге я оказался так тверд, что они этому не обрадовались».

— Завтра с утра отправишься в лазарет, — уведомила Верба, вручая ей очередную открытку.

Надишь посмотрела на открытку. Пушистый полосатый кот и ваза с цветами. «Если у них есть хоть какие-то мозги, они пристроят тебя в медпункт, — написал Ясень на обороте. — Ведь ты квалифицированная медсестра, умеющая следующее…»

Далее, тесня строчки, он подробно расписал все ее навыки.

— Вы прочитали? — спросила Надишь.

— Дорогуша, это ведь открытка, ее все прочтут, кто только не поленится, — отмахнулась Верба. — Так ты, получается, медсестра…

— Бывшая, — уточнила Надишь.

— Не бывает бывших медсестер. Так же, как и бывших тюремных надзирательниц, — фыркнула Верба. — А этот парень, который шлет тебе открытки, он врач?

— Да. Хирург.

Взгляд Вербы вдруг сделался острым, как два ножа.

— Так это же ты!

— В каком смысле? — растерялась Надишь.

— Та кшаанская медсестра, о которой все говорят в Ровенне!

— Обо мне говорят в Ровенне? С чего бы?

— Твой врач на каждом углу рассказывал, как он тебя изнасиловал и как ты потом пострадала ни за что. И в прессе появлялся, и на телевидении… уверяет, что очень сожалеет, но как по мне, для человека, страдающего от чувства вины, он выглядит уж слишком самодовольным, и публика ему тоже не поверила. А вот тебе сочувствуют, особенно после того, как газеты опубликовали твои фотографии из зала суда — ты там вся такая несчастная и тощая как спичка, бедняга. Услышав мягкий приговор, люди возликовали…

Значит, это благодаря Ясеню ей удалось избежать смертной казни… он спас ее в очередной раз. Попытка привлечь внимание к ее делу за собственный счет выглядела безумной… и одновременно очень в духе Ясеня. Что угодно, лишь бы добиться своего.

— Разговоры до сих пор не стихли. Кшаанские медсестры внезапно стали горячей темой. Даже выпустили серию интервью с ними, — продолжила Верба. — А уж как вопит роанская пресса… расизм, дискриминация, колониализм, прочие «измы» и «ции».

— Плевать мне на роанскую прессу. Роанцы нам не друзья, — Надишь пренебрежительно поджала губы. — Что Ясень? На него завели уголовное дело?

— Нет. Ему запретили въезд в Кшаан аж на десять лет, но с возбуждением уголовного дела возникли какие-то проблемы.

— Хорошо.

Верба просверлила ее взглядом.

— Что тебя в этом радует? Разве он тебя не изнасиловал?

— Изнасиловал. Но потом я влюбилась в него. Я не желаю ему зла.

Верба издала громкий крякающий звук.

— Он так хорошо тебя оттрахал?

— Вообще, да, — призналась Надишь, чуть покраснев.

— Ну ладно, — сказала Верба, похлопав ее по плечу. — Уже что-то. Некоторые мужики и на это не способны.

Надишь вспомнила Джамала.

— Согласна.

Ночью она горько плакала в своей камере, накрывшись с головой покрывалом. Десять лет. Если бы Ясень вернулся в Кшаан, у нее был бы шанс разыскать его. Что касается Ровенны, то Надишь не думала, что с ее уголовным прошлым ей удастся получить разрешение на поездку. Что ж, она хотя бы надеялась, что общественное осуждение не ранит Ясеня слишком сильно. С него же вся критика — как с гуся вода. Только бы ему удалось устроиться на работу… что-то подсказывало Надишь, что теперь это будет непросто.

Утром, вся опухшая от слез и бессонницы, Надишь отправилась в лазарет. Тот был обставлен заметно беднее, чем помещения в больнице, и все же выглядел вполне обычно, ничем не наводя на мысли о тюрьме. В лазарете всем заправляла строгая пожилая докторша. У нее были сухие, плотно сжатые губы и жидкие седые волосы, стянутые в узел на затылке. Надишь знала, что заключенные называют ее «Злыдня». При появлении Надишь Злыдня смерила ее пренебрежительным взглядом.

— Сейчас мы отправимся в «детский сад», осмотрим детей на педикулез, затем проведем туберкулиновую пробу. Подкожные инъекции делать умеешь?

Детским садом называлось отдельное помещение, где содержались маленькие дети заключенных женщин. Днем за детьми присматривали воспитатели. Матери навещали их по вечерам.

— Я много чего умею, — сказала Надишь. — Я операционной медсестрой работала.

— Это ты в прошлой жизни была операционной медсестрой, — отрезала докторша. — А сейчас ты никто и звать тебя никак.

— Ясно, — сказала Надишь, нисколько не обидевшись. Она прошла огонь и воду. Мелким хамством ее было не пробить.

— У тебя ровно неделя, чтобы доказать свою полезность. Иначе вернешься к швейной машинке. Уяснила?

— Уяснила, — ответила Надишь.

К концу недели докторша называла ее «Нади».

Месяц шел за месяцем. Надишь так и не вернулась в швейный цех, получив постоянное место в лазарете. По привычке она продолжала мысленно называть докторшу Злыдней, но по факту злыдней Злыдня не являлась, и они весьма неплохо сработались. По мере того, как докторша проникалась к новой подчиненной доверием, обязанностей у Надишь становилось все больше — она занималась детьми в «саду», женщинами-заключенными и иногда, по личной просьбе, оказывала помощь сотрудницам тюрьмы.

— Ни к чему тебе расхаживать в таком виде, — проворчала однажды Злыдня. — Ты медработник и должна выглядеть соответственно.

На следующий день Надишь выдали медсестринскую униформу — она была темно-синяя и мало отличалась от той, которую Надишь носила в больнице. Если учесть, что рабочие обязанности предполагали свободное перемещение по значительной части территории тюрьмы, то нынешнее существование уже значительно напоминало ее прежнюю жизнь. Надишь успокоилась, нащупала почву под ногами. На ее костях постепенно нарастало здоровое мясцо, а сердце билось четко и ровно и исправно перегоняло кровь, не демонстрируя никаких признаков того, что когда-то оно почти погибло. Что ж — Надишь и раньше не сомневалась, что Ясень отличный хирург. Ей повезло, что он оказался рядом в тот день… и она нуждалась в нем сейчас. Хотя бы в том минимальном объеме, в котором он мог быть с ней.

Открытки продолжали поступать — одна, а иногда две или даже три в неделю. Обдумывая очередное сообщение, Надишь не позволяла себе вспоминать прошлое или надеяться на будущее. Ясень пишет ей потому, что он одинокий, безработный и несчастный. Как только его положение улучшится, он забудет о ней.

В апреле Ясень прислал Надишь учебник по зоологии, который ей очень понравился. В конце следующего месяца он сообщил, что устроился на работу. Это означало, что его жизнь станет гораздо менее замкнутой и теперь в любой момент у него может кто-то появиться — несмотря на его подмоченную репутацию, Ясень все еще привлекательный мужчина, и какая-нибудь хищная инфекционистка наверняка обратит на него внимание. Даже если он действительно скучал по Надишь, блюсти ей верность в данных условиях бессмысленно. Их разделяло море, километры, закон, время и обстоятельства. Стоило ли вообще так отчаянно цепляться за остатки их отношений? И все же каждый раз, когда приходила следующая открытка, Надишь облегченно вздыхала.

— Сколько их у тебя уже скопилось? — спросила Верба, заглянув к ней как-то вечером.

— Вот столько, — Надишь продемонстрировала стопку открыток.

— Я сейчас, — сказала Верба.

Она ушла, через минуту вернулась и протянула Надишь рулон малярной ленты.

— Это зачем? — не поняла Надишь.

— Посмотри на свою камеру, — Верба обвела рукой серые обшарпанные стены. — Почему бы не оживить обстановку? Не беспокойся, малярная лента удаляется с картона без следа. Твои открытки не повредятся.

Используя липкие кусочки малярной ленты, они закрепили открытки Ясеня на стенах. Теперь Надишь окружали ровеннские леса, озера, облака и животные. В любой момент она могла сорвать открытку, прочесть ее и повесить обратно.

— Да, так гораздо лучше, — признала она с восторгом.

Началось лето. Ясень прислал учебники по биологии. По ночам Надишь загибалась от жары в своей душной камере. К счастью, в лазарете был кондиционер. Осень принесла облегчение. Если Ясень и обзавелся женщиной, то Надишь он об этом не уведомил, продолжая отправлять ей открытки. На тридцать пятый день рождения Ясеня Надишь нарисовала ему пингвинчика, обнимающего айсберг, заняв этим рисунком всю открытку, но те слова, что так упорно толкались в ее сердце, постукивая в шрам изнутри, она оставила при себе.

Тем не менее во всем, кроме ее безнадежной, бессмысленной любви, Надишь стала поразительно откровенной. Дистанция не привела к отчуждению, напротив — теперь, когда Ясень был так далеко от нее, что больше не мог считаться любовником и превратился в друга, Надишь смогла раскрыться. Постепенно, открытка за открыткой, она рассказала Ясеню, что в действительности происходило в тот год: ее отношения с Джамалом, обожженный, изнасилование, шантаж, причастность к смерти Леся и последующая одержимость местью. Надишь осознавала, что ее сообщения, да еще на ровеннском языке, доступны для прочтения любому сотруднику тюрьмы, но слова жгли ее сердце, и ей хотелось выговориться. Какая разница, что подумают посторонние люди? Главное — Ясень. А он уже не отвернулся от нее, уже доказал, что готов принять ее вместе с ее ошибками.

«Я ненавидела Джамала. Я была готова на что угодно, чтобы добиться для него наказания — убить или лечь с ним в постель. Впрочем, убийство далось бы мне легче…» — написала она.

«Мне прекрасно известно это чувство, когда некая идея полностью завладевает разумом… — ответил Ясень. — В твоем случае ты просто пыталась добиться справедливости всеми доступными средствами. Цель, можно сказать, благородная».

Вместе с этой открыткой пришел учебник по химии. Странное чтение, тем не менее Надишь приступила. Она так и не смогла полюбить художественную литературу — все эти блеклые придуманные образы никак не заполняли ее жизнь. Учебники, позволяющие лучше понять устройство реального мира, интересовали ее куда больше. Однако в отличие от биологии, которую Надишь сочла захватывающей, химия оказалась сложной и непонятной. Только упорство и оскорбленная гордость мешали Надишь забросить книжку.

«Столько времени прошло, а я все не могу забыть и успокоиться. Особенно тот день в пустыне… до сих пор чувствую себя вываленной в грязи. Паршивая химия — это кошмар какой-то. Я ни черта не понимаю!»

«Тот же мерзавец пырнул тебя ножом. Ты чувствуешь стыд, вспоминая о ножевом ранении? Я всегда отлично разбирался в химии. Если что-то вызывает затруднения, просто спроси, я объясню».

«Нет, не чувствую. Но ножевое ранение — это ведь совсем другое. По меньшей мере я была одета. Что касается химии, я сдаюсь. Я не в состоянии решить ни одной задачи. Вот, например, эту…» — Надишь переписала задачу на открытку.

«Я не вижу особой разницы. В обоих случаях он пытался тебя уничтожить, разве что оружие отличалось. Не вини себя за то, что ты стала жертвой преступления. Виноват преступник. Что касается твоей мнимой опороченности, так ты не найдешь следа мужчины в теле женщины, даже если будешь искать в каждой клетке. Ты не грязная и не испорченная, ты такая же, как была, разве что плохих воспоминаний прибавилось. Да и мало ли кого тебе пришлось трогать? Помнишь того вонючего типа с миазом? А теперь о задаче…» — крошечными буквами Ясень растолковал ей решение задачи на оставшемся клочке открытки.

«Все же мне жаль, что я все это делала, находясь в отношениях с тобой…»

«Ну, технически к тому времени ты меня бросила. Да даже и если. Нади, я держал твое сердце в руках. Так глубоко в тебя никто не забирался. Мне Джамал — не конкурент», — заявил Ясень, и Надишь почти услышала его надменное фырканье.

— Это увлекательное чтение, — заявила Верба, явившись в камеру с очередной открыткой. — Словно сериал — каждые несколько дней выходит новая серия. Все сотрудники тюрьмы возненавидели Джамала. Мы придумываем разные способы, как бы хотели умертвить его, и обсуждаем их друг с другом. Некоторые говорят, что сожжение — лучший вариант. Очень болезненный. Другие считают, что лучше утопить Джамала в сельском сортире — ведь это крайне унизительно. Ну а я предпочла бы, чтобы он умер посредством анального акта, совершенного над ним конем. Так и болезненно, и унизительно одновременно. Ну, разве я не здорово придумала?

Надишь прыснула, смущенно прикрыв рот рукой. Вербе до сих пор удавалось регулярно поражать ее своей убийственной прямолинейностью — хотя, казалось бы, Надишь уже хорошо изучила главную надзирательницу. Они практически подружились.

В марте, уже втором марте в тюрьме, Ясеню после долгих поисков удалось разыскать Ками, и он поспешил поделиться новостями с Надишь.

«Камижа вышла замуж за ремонтника, служащего в приюте, — на этот раз официально. Он кшаанец, старше ее на пятнадцать лет, но, говорят, добрый. К тому же он зарегистрировал ее ребенка как своего и не возражает против ее работы. Еще в приюте кто-то из девочек научил ее гадать на воске, и после приюта она продолжила. У нее много клиенток…»

Ками зарабатывает собственные деньги? Невероятно. Прервав чтение, Надишь рассмеялась вслух. Увидятся ли они когда-нибудь снова? Надишь скучала по Ками. Затем она продолжила чтение и от смеха перешла непосредственно к слезам.

«Помнишь, как ты боялась, что навсегда ее обидела? Думаю, этого не случилось… ведь она назвала дочку Надишь».

Надишь улыбнулась сквозь слезы. Что ж, с частью вины можно распрощаться, хотя оставшаяся продолжит висеть на ней тяжким грузом.

В июне Надишь исполнилось двадцать два года; сквозь тюремную решетку лился зной; снаружи круглосуточно вопили птицы, обезумевшие от жары. Даже принимая душ три раза в день, Надишь чувствовала себя перманентно липкой и потной.

— Я кое-что для тебя раздобыла, — уведомила Верба, столкнувшись с ней в коридоре тюрьмы. — Загляну к тебе перед сном.

Верба действительно заявилась вечером.

— Мой приятель работает в тюрьме особого режима, где в том числе содержатся заключенные, осужденные на смерть. Я попросила его кое-кого сфотографировать. Думаю, это доставит тебе удовольствие.

Вытащив из нагрудного кармана черно-белый снимок, Верба протянула его Надишь. Потребовалось несколько секунд, чтобы Надишь узнала Джамала. Запечатленный сквозь зарешеченное окошечко в двери его камеры, Джамал смотрел прямо на фотокамеру. Его внешность изменилась разительно. Кудрявые, когда-то такие красивые волосы сбрили в ноль, обнажив крупные, по-детски торчащие уши; кожа высохла и истончилась, плотно облепив острые кости; глаза запали, под ними образовались темные круги.

— Красавчик, — глумливо прокомментировала Верба. — Уж поверь мне, он расплачивается за свои преступления. Живет в крошечной камере, где электрический свет бьет в глаза двадцать четыре часа в сутки, и проводит бесцельные дни в ожидании ночи, когда хотя бы сможет лечь и отключиться. Все это может не выглядеть как пытка, учитывая отсутствие физического воздействия, но по сути это она и есть.

— Спасибо. Я повешу снимок вот сюда, — Надишь закрепила фотографию куском малярной ленты.

— Не противно тебе будет видеть эту рожу? — усомнилась Верба.

— Нет. Приятно вспомнить, что я в безопасности здесь, пока он находится там.

Джамала казнили только в феврале следующего года. В тот день Надишь пришла открытка от Ясеня с изображением горы, чью вершину покрывал безмятежный белый снег. «Ты прошла приют. Это сделало тебя сильнее. Я плохо обошелся с тобой. Это сделало тебя еще сильнее. Ты пережила ужасные события, попытку убийства и несправедливые обвинения, а затем угодила в тюрьму. Но и после этого ты не сломалась, а лишь укрепилась. Нади, ты непробиваемая».

Вспомнив, сколько раз говорила аналогичную фразу Ясеню, Надишь улыбнулась и покачала головой. И как раньше она не замечала, насколько в действительности схожи их характеры? Встав в центре камеры, она принялась оглядывать стены в попытке отыскать место для новой открытки. На тот момент Джамал был уже мертв, но Надишь еще не знала об этом.

Вечером ее проинформировала Верба:

— Эта сволочь сдохла!

Надишь просто кивнула в ответ.

— У меня стены закончились, — пожаловалась она. — Куда открытки теперь вешать?

— Она еще ноет! — возмутилась Верба. — Некоторым заключенным даже мамы не пишут… Ну так что, отпразднуем? — заговорщически улыбнувшись, она достала из-за пазухи бутылку вина.

Они распили по первому стакану, и Надишь, совсем отвыкшая от алкоголя, мгновенно окосела.

— Считаешь расстрел достаточным наказанием? — спросила Верба. — Твоя мстительность удовлетворена?

Сидя на койке, Надишь отпила вина и небрежно пожала плечами.

— Я мщу ему каждым прожитым днем. Каждый раз, когда просыпаюсь в хорошем настроении.

— А как поступишь с фотографией? — Верба указала на бледную рожу Джамала. — Оставишь на память? Будешь смотреть на нее и злорадствовать?

— Вот еще, — брезгливо поморщилась Надишь. — Я закончила с Джамалом. Теперь я могу забыть о нем.

Она сняла снимок, собираясь порвать его в клочья, но Верба остановила ее.

— У меня есть зажигалка.

— Ты куришь? — удивилась Надишь.

— Редко. У меня здесь и без курева развлечений хватает. В основном такие милашки, как ты, — ухмыльнулась Верба.

Соприкасаясь боками, они встали возле металлической раковины в углу камеры. Надишь взяла фотографию за краешек, а Верба щелкнула зажигалкой. Вместе они наблюдали, как огонь пожирает лицо Джамала.

— Вот и все, — сказала Надишь и включила воду, чтобы пепел унесло в сток.

— А как же шрам от операции? — спросила Верба. — Он не будет напоминать тебе о Джамале?

— Нет, он будет напоминать, как Ясень меня спас.

— Покажешь?

Надишь приподняла блузку и развернулась к Вербе. За прошедшее время шрам настолько поблек, что стал едва различим на темно-золотистой коже, да к тому же находился в малоприметном месте под грудью. Надишь, не склонная уделять своей внешности избыточное внимание, вспоминала о нем нечасто.

Взгляд Вербы выразил чистую плотоядность.

— Почти не заметно, — она провела по полосе шрама пальцем. — Какие сисечки. Я бы сама тебя изнасиловала.

— Верба, — рассмеялась Надишь. Она настолько страдала от вынужденного воздержания, что это заявление показалось ей скорее возбуждающим, чем возмутительным.

После ухода Вербы Надишь оглядела пустой участок на стене, оставшийся там, где раньше размещалась фотография, и повесила туда гору.

— Я — непробиваемая, Джамал, — произнесла Надишь вслух. — А ты — труп.

Четыре дня спустя ей пришла открытка от Ясеня. На ней были изображены пушистые облака. «Поздравляю!» — радовались пухлые, нарисованные разноцветными фломастерами буквы на обороте. Вокруг порхали тщательно нарисованные бабочки и сияли вырезанные из золотистой бумаги звездочки. Это было умилительно и крайне цинично, и у Надишь случился приступ смеховой истерики. Возможно, кто-то счел бы их чувство юмора неуместным, но Надишь с Ясенем были достаточно честны друг с другом, чтобы признать: иногда месть — это очень, очень хорошо. Аж на душе светлеет.

Вместе с открыткой Ясень прислал учебник ровеннского языка. К тому времени Надишь уже понимала, что происходит: Ясень готовит ее к поступлению в университет. Надишь не расспрашивала его об этих планах напрямую, так же как не делилась собственными смутными надеждами, что продолжали жить в ней вопреки обстоятельствам и здравому смыслу.

Что ж, времени для учебы у нее осталось предостаточно.

В декабре Ясеню исполнилось тридцать семь лет. Зима подползла к финалу, весна началась и закончилась. Сосредоточившись на учебниках, Надишь отвлекалась от грустных мыслей, да и время шло быстрее.

Девятого июня Надишь отпраздновала свое двадцатичетырехлетие, выпив вина с Вербой. До освобождения оставались считанные дни. От нетерпения Надишь едва могла спать по ночам. К тому же очередная открытка задерживалась, и с каждым днем волны накатывающей паники становились все выше. Что, если Ясень забыл о ней в последний момент? Что, если он отвлекся на кого-то? Представляя его рядом с другой женщиной, Надишь вся чернела от ревности.

За день до выхода ей пришло письмо. Конверт был вскрыт, затем заклеен обратно и помечен штампом «просмотрено».

— Я не знаю, что за сбой был на почте, но пять дней не приходило ничего никому, — посетовала Верба и бросила на конверт заинтригованный взгляд. Отсутствие возможности заглянуть внутрь очевидно вызывало у нее досаду. — Повезло, что ты успела получить свое письмецо. Интересно, что там? Ну, потом расскажешь…

Надишь рассеянно кивнула, всеми мыслями уже устремившись к письму. Верба не стала докучать и поспешила отбыть. Сев на койку, Надишь ощупала конверт. Плотный... Все больше нервничая, Надишь надорвала конверт, извлекла лист бумаги, испещренный мелкими ровными буковками, и начала читать:

«Я все еще сомневаюсь, что заклятие существует, однако возвращение на родину очевидно пошло мне на пользу. Здесь, дома, я наконец-то смог остыть и осмыслить свои поступки...

К тому моменту, как все началось, я уже долгое время был раздраженным, несчастным и с ума сходил от одиночества. Впрочем, это не может служить мне оправданием — как врач я должен был обратить внимание на собственное состояние, я же сбрасывал все на счет усталости и моей обычной меланхолии. Каждое утро я поднимался, шел на работу и делал что следует. Внешне я казался целым, но мою оболочку заполняло битое стекло. А потом я увидел тебя… Во мне возникли чувства, стремительно переросшие в одержимость. В моей голове поселились видения. Днем, на работе, мне удавалось отвлечься — при условии, что ты не мелькала где-то поблизости. Однако вечером, в своей пустой гулкой квартире, я оставался с ними один на один. Я видел тебя рядом со мной — обнаженную, согласную на все, нуждающуюся во мне так же сильно, как я — в тебе. Сейчас я понимаю, что мне стоило бы обсудить свои нездоровые фантазии с психиатром. Едва ли ее волшебные таблетки избавили бы меня от влечения к тебе, но хотя бы помогли удержать его в пределах нормальности. Вот только раскрывать кому-то нездоровые фантазии совершенно не хочется… и я держал их в секрете.

Сначала я попытался с тобой по-хорошему, но ты, вероятно, чувствовала, что со мной что-то не так, и малейший интерес с моей стороны вызывал у тебя резкое отторжение. Мое взвинченное состояние, сама рабочая обстановка, с ее вечной суетой и отсутствием возможности остаться с тобой наедине, не упрощали задачу. Приближалось завершение твоей стажировки, и я нервничал все больше. Получив должность, ты смогла бы перейти на работу в другую больницу — медсестры всегда востребованы. При твоей ко мне антипатии вероятность, что ты поспешишь ускользнуть, была достаточно велика. Тогда я решил действовать по-плохому. Я запугал тебя придирками, убедил, что способен разрушить твою карьеру, заставил приехать ко мне… Стоило тебе войти в мою квартиру — и ты была обречена. Я в любом случае взял бы тебя.

Ты была права, когда сказала, что в тот вечер я не видел в тебе человека. Я видел объект желания, источник счастья, решение всех моих проблем. То, что объект сопротивляется, не стремясь немедленно удовлетворить мои потребности, только вызвало у меня гнев. Мне было так просто вести себя как подонок — будучи полностью сосредоточен на своих чувствах, я едва ли замечал твои. Наутро, пытаясь выглядеть меньшим мерзавцем, я солгал тебе, что твоя реакция на снотворное стала для меня неожиданной… но я прекрасно знал, что делаю — ведь я даю людям наркоз и отлично разбираюсь в дозировках. Одурманив тебя, я превратил неудобный объект в удобный — обездвиженный и неспособный возразить. Я должен был испытывать моральные сомнения, однако никаких сомнений у меня не возникло. По моему убеждению, ты уже давно принадлежала мне. Я имел право прикасаться к тебе так, как считаю нужным. И это больное, собственническое чувство я считал любовью…

На самом деле я даже не знал тебя, начав узнавать лишь после того, как принудительно уложил в свою постель. Мне понравились твои смелость, упрямство и готовность спорить. Ты оказалась сильной личностью, которую невозможно сломить или купить — и, парадоксальным образом, ведь я пытался сделать и то, и другое, это привело меня в восторг. Хотя ты значительно уступала мне в знаниях, твой ум и стремление учиться заставили меня уважать тебя и воспринимать как равную. В конечном итоге мое чутье меня не обмануло — ты действительно была особенной, стала главным человеком в моей жизни, и все же мне потребовалось время, чтобы по-настоящему полюбить тебя. И еще больше времени, чтобы осознать, как безобразно я с тобой поступил...

Во многом моему запоздалому озарению поспособствовал твой рассказ о муках, причиненных Джамалом. Мне крайне неприятно признавать, что у меня есть какие-то сходства с этим отбросом... но, фактически, это так. Он нанес тебе психологическую травму — но и я тоже. Меня не остановили ни воспитание, ни образование. Налет цивилизованности оказался очень, очень тонок, и, словно глупая обезьяна, я устремился за своими желаниями сразу, как счел их непреодолимыми.

Теперь, когда я все это понимаю, моя совесть не позволит мне и дальше навязывать тебе мою волю. Если ты останешься со мной, так только потому, что таков твой выбор. Внутри конверта ты найдешь чек и билет на самолет в Ровенну. Выбери одно и уничтожь второе. Чек можно обналичить в любом банке, полностью или частично. Это мой заработок за время работы в Кшаане. Слабая компенсация, но тебе хватит этих денег, чтобы обжиться в первое время. Твои вещи у меня, но я вышлю их сразу, как ты пришлешь мне письмо с указанием, в каком почтовом отделении готова забрать их. Если же ты выберешь билет и вернешься ко мне… то едва ли когда-нибудь мне хватит силы воли, чтобы снова предложить тебе свободу, поэтому обдумай все хорошенько. Решай… и, пожалуйста, прости меня».

Надишь вытащила из конверта чек, посмотрела на сумму и пораженно моргнула. Это были огромные деньги. Затем Надишь достала билет и прикрепленный к нему скрепкой документ с разрешением на выезд. Документ был хрусткий, плотный, внутри просматривались водяные знаки. Надишь не представляла, как Ясеню удалось добыть его. Вероятно, ему помог кто-то из знакомых.

Улегшись, Надишь запрокинула руки за голову и задумалась. Ясень поступал как всегда. Его раскаяние могло быть искренним, а могло и не быть — ведь в конечном итоге его действия, насколько бы аморальными они ни были, позволили ему добиться намеченного. Одно не вызывало сомнений: после стольких лет ожидания, в течение которых Ясень даже не попытался подыскать себе другую женщину, его решение отпустить Надишь было скорее вынужденным, чем чистосердечным. Лишенный возможности вернуться в Кшаан, он все равно не мог ее контролировать, так почему бы не проявить благородство? Конечно, с его деньгами Надишь будет проще затеряться в огромной стране так, чтобы он никогда не нашел ее — ей ведь даже работать не придется, достаточно положить деньги на вклад и жить на проценты. Но при этом чек сам по себе был попыткой задобрить ее, пробудить в ней желание вернуться. Надишь видела Ясеня насквозь, понимала все игры его разума.

В то же время…

Что она сама чувствовала? Все эти долгие четыре года, припоминая ту квартиру, цвета снега и морской волны, она испытывала саднящее ощущение в сердце. Одна мысль, что она больше никогда не увидит Ясеня, заставляла ее дискомфорт усиливаться. Она может выйти из тюрьмы, стать финансово независимой, но это не избавит ее от ощущения несвободы — подобно наркоману, она была в плену неутоленной страсти. А что Ясень? Был ли он свободен, живя от открытки до открытки? Очевидно, что нет. Пока Надишь была заключена в настоящей тюрьме, он пребывал в своей собственной, ментальной.

Если она вернется к Ясеню, они оба насытятся и успокоятся. Впрочем, это не означает, что жизнь станет безоблачной. Ясень будет манипулировать и указывать — потому что такова его натура. Надишь будет бунтовать, впадать в гнев и еще тысячу раз назовет его мерзким, противным, гадким и еще каким-нибудь докторишкой. Но так ли в действительности ее угнетали их конфликты? Что, если ссоры просто добавляли в отношения живости? К тому же Ясень готов сделать для нее очень многое. Привязав себя к нему, взамен она получит массу возможностей... свободу действий, которую раньше и вообразить не могла.

Надишь снова села, продолжая раздумывать.

Любая сильная привязанность сочетала в себе освобождение и порабощение. Предоставляла возможности с одним человеком и обрубала с другими. Приносила радость, но к радости примешивались раздражение и обида. Вероятно, отличие между стоящими отношениями и теми, что требуется прекратить, выражалось лишь в соотношении хорошего и плохого…

Внезапно очнувшись, Надишь осознала, что уже сделала выбор — в ее ладонях лежал чек, разорванный на мелкие кусочки.

В ту ночь Надишь не удалось уснуть вовсе. Глядя в темноту широко раскрытыми глазами, она поглаживала кончиками пальцев статуэтку Урлака, лежащую возле ее лица на подушке. Голова была полна мыслями о Ясене, Ровенне, будущем. Тюремный период ее жизни практически закончился, и, надо признать, он был неожиданно неплох. Три с половиной года спустя она выглядела ровно так же, как до кошмарных событий в больнице: вес пришел в норму, в волосах появился блеск, губы снова научились улыбаться. Гортензия была совершенно права — все чинится, даже люди. Надишь определенно починилась.

На следующий день Верба пришла проводить ее и принесла ее вещи, все это время хранившиеся на складе.

— Что там накалякал твой возлюбленный клофелинщик?

— Попросил прощения и предложил деньги в качестве компенсации за моральный ущерб.

Верба присвистнула, услышав сумму.

— Так ты его простила?

— Уже очень давно.

Под пристальным, откровенно вожделеющим взглядом Вербы Надишь переоделась в старое выцветшее красное платье. Застегнув ремешки сандалий, она взяла свою плетеную сумку и сложила в нее самые полюбившиеся учебники, статуэтку Урлака, письмо Ясеня и стопку открыток. Это да плюс документы — вот считай и все ее вещи.

— Что будешь делать с деньгами?

— Деньги — это был первый вариант. Я выбрала второй и улетаю к нему — он прислал мне билет.

— В Ровенну?

— Да, в Ровенну. В Торикин.

— Хм, — задумалась Верба. — Будем честны — если ты согласишься жить с ним, он потратит на тебя гораздо больше. И все же это несколько странно — возвращаться к человеку, который такое с тобой вытворил.

— Наши отношения в принципе не укладываются в рамки, — пожала плечами Надишь.

— Ладно. Не буду тебя отговаривать, — решила Верба. — Только вы вдвоем понимаете, что у вас там и как.

Надишь обняла ее.

— Я буду скучать.

Верба ласково похлопала ее чуть ниже талии.

— А уж как я…

Надишь вылетала из того же аэропорта, где когда-то они с Ясенем ликвидировали последствия теракта. Некоторое время она ощущала себя подавленной и настороженной, вспоминая кровь и разрушения, увиденные здесь ранее. Однако пассажиры и персонал не выражали тревоги, а восстановленный зал со стойками регистрации был в полном порядке, и Надишь все-таки удалось успокоиться, даже если для этого ей пришлось вытащить из сумки статуэтку Урлака и сжать ее в кулаке.

Она успешно прошла регистрацию, получила посадочный талон, дождалась своего рейса и поднялась на борт. Ее место оказалось у прохода. Соседнее, возле иллюминатора, было уже занято угрюмым лысеющим мужчиной средних лет. Он окинул Надишь взглядом — полинявшее платье, потрепанная плетеная сумка, растерянный вид — и снова воткнулся в газету. В самолете Надишь была единственной кшаанкой и единственной, кто замерз после взлета. Стюардесса принесла ей плед. Завернувшись в мягкую ткань, Надишь все время посматривала в сторону иллюминатора расширенными от изумления глазами, и сосед, заметив это, предложил ей поменяться.

— Я летаю постоянно, — сказал он. — Мне давно уже неинтересно смотреть в окно.

Надишь рассыпалась в благодарностях. Она прильнула к заветному иллюминатору и больше от него не отлипала. Под самолетом висели облака, такие белые и пушистые, что не верилось, что в них нельзя занырнуть, словно в груду ваты. Внезапно облака закончились, внизу замерцало море, и сердце Надишь часто забилось. Это были высота и пространство, которые, казалось бы, невозможно преодолеть, и все же Надишь делала это — прямо сейчас.

После пяти часов полета самолет приземлился в Торикине. Надишь, все еще под валом впечатлений из-за перелета и заката, который ей посчастливилось наблюдать из иллюминатора, устремилась вместе с потоком остальных пассажиров в телескопический трап. На выходе она оказалась в подсвеченном зеленоватым светом зале с колоннами. Его размеры ее поразили. Кшаанский терминал по сравнению с ним казался крошечным. Надишь миновала багажную ленту и по указателям направилась к выходу. Она не знала, где Ясень будет ждать ее, но не сомневалась, что уж как-нибудь не проглядит его рыжие волосы…

В момент, когда она заметила его, все остальные люди в терминале будто растворились: остался только Ясень. На нем были майка и джинсы, что отличалось от его обычной манеры одеваться. Он похудел, став более хрупким, а его волосы так отросли, что их можно было собрать в хвост. Надишь замерла на секунду, ошарашенная этими переменами, но затем заглянула в знакомые серо-зеленые глаза и, сорвавшись на бег, чуть ли не прыгнула к нему в объятия.

— Не сбей меня с ног, лошадка, — рассмеялся Ясень, поймав ее.

С минуту они обнимались с почти истерической радостью, затем перешли к поцелуям. Поцелуи набирали обороты, становясь все более откровенными, тела все теснее прижимались друг к другу, и в итоге Ясень был вынужден взять себя в руки.

— Если прямо в аэропорту нас арестуют за непристойное поведение, это будет очень плохое начало, — прошептал он. — Мне-то ничего — все уже знают, что я извращенец. А тебя депортируют.

— Я так тебя хочу, как будто из тюрьмы вышла! — выдохнула Надишь, исступленно прижимаясь к нему.

Ясень затрясся от смеха и все-таки отстранился.

— Ты начал седеть, — удивилась Надишь, заметив поблескивающую в его волосах серебристую нить.

— Для нас обоих эти годы были нелегкими… Но теперь неприятности закончились. Дальше будет много, много хорошего, — Ясень взял ее за руку и развернулся к выходу. — Пойдем. Мне не терпится отвезти тебя домой.

— Подожди… — пробормотала Надишь.

Возле противоположной стены, в нише, она заметила статую Урлака, выточенную из зеленоватого камня. Ощущая непреодолимое притяжение, Надишь подошла к статуе и заглянула в глаза с кошачьими зрачками.

— Смогут ли ваши боги принять меня? — спросила она, не оглядываясь, зная, что Ясень последовал за ней и теперь стоит за спиной.

— Они будут к тебе милостивы.

— А люди?

— Они будут терпеливы.

В бархатной темноте за раздвижными стеклянными дверями терминала их лица овеял ласковый летний бриз.

— Как тепло, — удивилась Надишь. Она задрала голову и посмотрела на деревья. Скорее синие, чем зеленые в свете ночных фонарей, они были такие большие, что просто удивительно.

— Ну конечно — июнь же. Тебе понравятся наши летние грозы. Они такие же неукротимые, как ты. Моя машина вон там, на парковке…

Сцепившись пальцами, они пошли по мощеному тротуару.

— Твои родители, наверное, в ужасе. Мало того, что ты связался с кшаанской девицей, так еще и притащил ее сюда.

— У них было четыре года, чтобы свыкнуться с этой перспективой, — усмехнулся Ясень.

— Ну и как — удалось? — скептически протянула Надишь.

— Уже почти. Совсем вот-вот, — хмыкнул Ясень. — Но, думаю, как только они познакомятся с тобой, так сразу к тебе потеплеют.

— Это в любом случае неважно, — Надишь опустила глаза и посмотрела на свои потрепанные красные сандалии, ступающие по узорчатой торикинской плитке. Поразительно, как далеко эти сандалики ее завели. — Через три недели я буду обязана покинуть страну.

— Нет, потому что мы успеем пожениться раньше, — возразил Ясень. — И это даст тебе как минимум год.

— А что мы будем делать через год?

— Я нашел адвоката, специализирующегося на вопросах миграции. Мы используем каждую лазейку, которая позволит тебе остаться здесь, так что не переживай. Давай радоваться жизни. Я взял отпуск. Наконец-то я смогу показать тебе места, которые так давно хотел показать… буду проводить с тобой все время… — Ясень отыскал на парковке свою машину и открыл дверь, пропуская Надишь на переднее сиденье, а затем сел с противоположной стороны. — Хотя сначала придется разобраться с кое-какими делами. Завтра, прямо с утра, мы едем в клинику, где ты пройдешь полный медицинский осмотр. Если с тобой что-то не так, я хочу знать об этом как можно раньше, чтобы мы немедленно приступили к лечению.

— Я думаю, что все в порядке. Я отлично себя чувствую, — возразила Надишь.

Ясеня это не убедило.

— Потом у нас встреча с адвокатом — обсудим дальнейшую стратегию. Затем мы поедем в университет… срок подачи документов истекает, так что нам следует поторопиться. Экзамены начнутся в середине июля. Уверен, ты хорошо подготовилась. Однако я все равно намерен погонять тебя по экзаменационным вопросам…

— Ох, — вздохнула Надишь. — Я вспомнила, почему ты бесил меня, Ясень.

— Серьезно? — встревожился он. — Я тебя раздражаю? Уже?

— Нет, — улыбнулась Надишь. — Я люблю тебя таким, какой ты есть.

Они ехали порядка пятнадцати минут. Надишь пыталась рассмотреть город, но за окном было слишком темно. Ясень остановил машину возле трехэтажного кирпичного здания, окруженного высокими деревьями. Они поднялись на верхний этаж.

— Послушай… — пробормотал Ясень, отыскивая в кармане ключи. — Ты могла решить, что раз я ровеннец, то по умолчанию богач или вроде того. Но здесь, в Торикине, у меня самая обычная трехкомнатная квартира — без ванной размером с гостиную, мрамора на полу и домработницы. Я просто врач. Состояние моей семьи не имеет ко мне отношения. Живу тем, что заработал.

Надишь прикоснулась к его руке.

— Зато в эту квартиру я войду добровольно.

Ясень приоткрыл дверь, и Надишь ступила внутрь осторожно, как кошка. Квартира действительно была меньше, чем необъятные хоромы в Кшаане, но человечнее и уютнее. Надишь заглянула в спальню, но едва ли что-то заметила, кроме просторной кровати, перетянувшей все ее внимание. Теперь она будет спать с Ясенем. Уже скоро она увидит его раздетым… Затем она прошла в гостиную и села на обтянутый велюром диван. Люстра в гостиной не горела, однако света из коридора было достаточно, чтобы разглядеть обстановку. Когда Ясень потянулся к выключателю, Надишь остановила его.

— Не надо.

В полумраке поблескивали стекла и лакированное дерево расставленных вдоль противоположной стены шкафов с книгами — коллекция Ясеня вернулась домой. Надишь внимательно пригляделась к нескольким корешкам.

— Странно. Я думала, что оставила эти книжки в бараке…

— Я перевез все твои вещи из Кшаана, в том числе те, которые хранились в твоей комнате, — объяснил Ясень. — Учитывая, что за последние годы многие бедные районы снесли в рамках борьбы с незаконной застройкой, это было правильное решение…

— Я рада снова увидеть свои книги.

— А я рад, что мне не пришлось отправлять их тебе в Кшаан.

Взгляд Надишь продолжал блуждать по комнате. Все это время она ощущала нервное напряжение, исходящее от Ясеня, ожидающего ее вердикта, но не спешила, сосредоточившись на собственных чувствах. За окном покачивались кроны деревьев, заполняя тишину непривычным, но мелодичным шелестом. «Мне здесь нравится», — решила она, и ее мышцы расслабились, став мягкими и податливыми.

— Это будет мой первый настоящий дом, — сказала она вслух и услышала тихий, полный облегчения выдох Ясеня.

Кот запрыгнул на диван, собираясь с ней познакомиться.

— Привет, Бандит, — сказал Надишь и запустила пальцы в его рыжую шерсть.

На следующий день, отчаянно зевая, Надишь прошла длительное медицинское обследование, которое показало, что ее здоровье в порядке. Ранения сердца всегда приводили к рубцеванию поврежденных тканей, однако в ее случае рубчик был маленьким, аккуратным и не препятствовал нормальному кровообращению.

После они встретились с адвокатом по вопросам миграции, который выдал множество инструкций, среди которых слово «беременность» прозвучало не менее десяти раз. Сразу из адвокатской конторы они отправились в университет, где, под изумленным взглядом секретаря приемной комиссии, Надишь заполнила все необходимые документы…

Закончив, они зашли поесть в первое попавшееся кафе неподалеку от университета. Хотя на Надишь было ровеннское платье, она все равно слишком сильно отличалась от остальных, чтобы остаться незамеченной. Легкие, едва уловимые взгляды окружающих ощущались как жжение на коже… Однако минуты шли, никто не подошел и не наговорил ей грубостей, а юная официантка была подчеркнуто вежлива, и Надишь успокоилась.

— Ты привыкнешь, — пообещал Ясень.

— Я уже привыкаю, — ответила Надишь и, потянувшись к Ясеню, поцеловала его в теплые губы.

Действительно, ее адаптация шла стремительно, тем более что на тревоги и беспокойство у нее просто не было времени. Днем они прорабатывали экзаменационные билеты, а по вечерам отправлялись на долгие прогулки. Надишь ожидала, что столица Ровенны будет напыщенной и холодной, но Торикин, с его мощеными улицами, старыми домами в пастельных тонах и обилием раскидистых деревьев, оказался неожиданно умиротворяющим, и Надишь полюбила его так быстро и безоглядно, что поразилась сама себе. Их необычная пара действительно привлекала любопытные взгляды, но не агрессию, и Надишь быстро перестала обращать внимание на то, смотрят ли на них люди… Ночи они проводили в объятиях друг друга, едва успевая спать. Это была такая счастливая, поразительно нормальная жизнь... если бы не черное пятно, навязчиво мельтешащее перед глазами.

— Ты готова к экзаменам, — сказал Ясень неделю спустя. — Можно взять передышку. Отправимся к озеру? Там очень красиво… чудесная местность… поживем в домике на берегу. Если мы найдем уединенное местечко, ты даже сможешь поплавать.

— Может быть, — сказала Надишь.

— Что тебя беспокоит? — спросил Ясень. — Я же вижу — ты регулярно о чем-то задумываешься и при этом грустишь.

Предыдущие злоключения заставили Надишь усвоить, что скрытность не способствует решению проблем, и сейчас она созналась:

— Лесь.

— Ты знаешь мое мнение по этому вопросу. Твое чувство вины чрезмерно и не соответствует ситуации.

— Да, знаю. И все равно не проходит и дня, чтобы я не вспомнила о нем… и не подумала о его юной жене, которой причинила столько горя. Ясень, я хочу объясниться перед ней, попросить у нее прощения.

— Ты знаешь, как с ней связаться?

Надишь достала из сумки статуэтку Урлака и, развернув ее, показала Ясеню указанный на основании статуэтки телефонный номер.

— Думаю, узнать будет несложно.

— Даже предположить не могу, к чему это приведет… — вздохнул Ясень. — Но поступай как считаешь нужным.

Пять минут спустя она получила телефонный номер вдовы Леся и немедленно, пока ей еще хватало решительности, набрала его.

— Аврора? Здравствуйте… — робко произнесла Надишь в трубку. — Я медсестра… в Кшаане мы с Лесем работали в одной больнице и стали друзьями. Сейчас я в Ровенне… и хотела бы с вами поговорить.

— Пиши адрес, — сразу сказала ее собеседница.

Надишь схватила блокнот. Закончив разговор, она показала адрес Ясеню.

— Это в другом городе. Сколько туда ехать?

Ясень достал дорожную карту и изучил ее.

— Порядка шести часов на машине.

— Ты меня отвезешь?

— Конечно.

Погода выдалась прекрасная. Они выехали в шесть утра. На Надишь было длинное, прикрывающее щиколотки платье — белое, с узором из розовых ягод. Ее уже не шокировала оголенность ровенских женщин, но она не думала, что когда-нибудь ей будет комфортно демонстрировать обнаженные ноги на улице. Хотя приоткрыть плечи она, пожалуй, решится. За окнами машины проносились деревья, трава мерцала в солнечном свете, как чистый изумруд. Даже в ее крайне взвинченном состоянии Надишь не переставала наслаждаться окружающей красотой, ослепительно яркой после выжженных пейзажей Кшаана, но говорить была не в состоянии. Ясень не приставал, позволив ей сконцентрироваться на собственных мыслях.

Они въехали в город и направились к центру, миновав медицинский университет — Аврора переехала поближе к нему, как и планировалось, вот только уже без мужа. Ясень припарковал машину на обочине. Далее Надишь отправилась одна. Шагая под сенью пышных кленов к трехэтажному зданию, покрытому бледно-розовой побелкой, Надишь не переставала думать, что здесь Лесь мог бы быть счастлив с женой и сыном. Если бы она не отобрала все это у него…

На первом этаже размещались всего две квартиры. Надишь нажала на кнопку звонка, и дверь немедленно распахнулась, явив сероглазую блондинку. Даже в Ровенне этот нежный пшеничный оттенок чаще покупался в парикмахерской, нежели доставался от природы, но в ее случае он был несомненно натуральным. Она была высокая и стройная до хрупкости, такая красивая, что глаза Надишь стремительно заволокло слезами. Слова, которые всю дорогу громыхали у нее в голове, слетели с губ:

— Лесь умер из-за меня.

— Нет, из-за меня, — резко возразила Аврора.

Это было последнее, что Надишь ожидала услышать.

— Входи, — предложила Аврора, отступив от дверного проема.

Растерянная, Надишь проследовала за ней в маленькую уютную кухоньку и села за стол напротив окна. Окно было распахнуто, со двора доносились крики играющих детей.

— Где твой сын? — спросила Надишь.

— Гуляет с друзьями. Вон он, я его вижу, — высунувшись в окно, Аврора помахала сыну рукой. — Чаю?

Надишь так и не полюбила чай, но приняла чашку — хотя бы будет чем занять дрожащие руки. Сын Леся… она не решалась повернуть голову в сторону окна, ведь там, совсем рядом, был мальчик, которого она оставила без отца.

— Меня зовут Надишь, — представилась она, запоздало вспомнив о вежливости.

— Я знаю, — Аврора уселась напротив. — Лесь рассказывал мне о тебе — мы созванивались каждую неделю. В Кшаане он очень страдал от одиночества, но от общения с тобой ему становилось легче. Я даже начала ревновать… а потом узнала, что ты спишь с хирургом, и успокоилась. Кстати, как там хирург?

Вероятно, Аврору миновала устроенная Ясенем шумиха. Юной вдове с крошкой сыном было не до прессы.

— Я все еще сплю с ним, — ответила Надишь. — Мы подали заявление и собираемся расписаться на следующей неделе.

— Ну и замечательно, — улыбнулась Аврора.

— Однажды я все-таки поцеловала Леся, — призналась Надишь из стремления быть до конца искренней. — Но только потому, что хотела проверить, есть ли у меня фетиш на врачей. Что касается Леся, то он был в состоянии думать только о тебе.

— Что тебе удалось выяснить по итогу?

— Вероятно, фетиш есть, — признала Надишь. — Однако весь мой пыл уже обратился на хирурга.

Аврора рассмеялась. Выглянув в окно, она проверила, как там сын, после чего деловито осведомилась:

— Ну что? Кто начнет первой?

— Давай ты. Моя история слишком длинная.

Аврора пожала плечами и приступила:

— Лесь был старше меня на восемнадцать лет и жил по соседству. Мои родители пользовались его добротой и таскали меня к нему на осмотр, стоит разок чихнуть или чуть рассопливиться. У него был такой добрый голос, такая приятная улыбка… я была рада болеть. Даже не знаю, в какой момент я посмотрела в глаза своего педиатра и заметила, что они очень красивые. Кажется, я влюбилась в него еще в детстве... Годы шли, у меня выросла грудь. Я твердо решила, что Лесь станет моим первым мужчиной и, я надеялась, единственным…

Кто-то из играющих детей разразился экзальтированным визгом. Аврора привстала, посмотрела в окно и снова села.

— Я закончила школу с отличными оценками и поступила в медицинский — захотела стать педиатром, как Лесь. На тот момент мне было семнадцать. Я чувствовала себя взрослой, замечала, как на меня оглядываются парни… ну а Лесь продолжал считать меня маленькой соседской девочкой. Мое терпение закончилось, и я начала регулярно наведываться к Лесю в квартиру — якобы попросить его помочь мне с учебой, а на деле чтобы побыть с ним наедине. Какое-то время Лесь отказывался замечать мои попытки соблазнить его, а затем прямо заявил, что девочки моего возраста его не интересуют. Что я еще даже несовершеннолетняя! Меня это расстроило… но не остудило. В день, когда мне исполнилось восемнадцать, я купила пачку презервативов, нагрянула к Лесю и разделась догола. Лесь был шокирован и потребовал, чтобы я оделась. Я отказалась, но предложила ему одеть меня самостоятельно… понятно, чем все закончилось… — шумно выдохнув, Аврора закрыла лицо руками. — Ты, наверное, думаешь, что я сумасшедшая. Сейчас я и сама понимаю, насколько все это было несдержанно и непристойно…

— Нет, я не считаю тебя сумасшедшей, — возразила Надишь. — Иногда людей накрывает такая страсть, что у них мозг отказывает.

— У тебя тоже такое было? — Аврора посмотрела на нее сквозь пальцы, а затем заставила себя все-таки опустить руки.

— Нет, — усмехнулась Надишь. — Но мне «посчастливилось» наблюдать.

— Расскажешь?

— Чуть позже, — пообещала Надишь.

— Даже соблазнив его, я этим не удовольствовалась, — шмыгнув носом, сердито продолжила Аврора. — Мне было мало редких тайных свиданий. Я хотела жить с ним, спать с ним каждую ночь. Однако наша разница в возрасте его сильно смущала, и он не спешил рассекретить наши отношения. Да еще мои родители… они ни за что не позволили бы мне переехать к нему. Тогда у меня возник план. Я сказала Лесю, что пью противозачаточные, а в действительности не приняла ни одной таблетки, спуская их в унитаз. Я знала: если я забеременею, Лесь, с его чувством ответственности, обязательно женится на мне, а родителям будет некуда деваться — им придется принять этот брак. Мне удалось. Лесь сразу сделал мне предложение. Мы поженились. А потом все пошло не так, как я хотела.

— Из-за твоих родителей… — нахмурившись, пробормотала Надишь.

— Да. Они и раньше были невыносимыми: «Делай то, делай это». А когда я вышла замуж, рехнулись окончательно. Леся они просто возненавидели. Считали, что он предал их доверие — как будто он давал им какие-то обязательства. Ежедневно были скандалы, дрязги… Лесь никогда меня не упрекал за создавшуюся ситуацию — ты же знаешь, какой он был добрый. Но сам тем временем искал выход из всего этого… В Кшаане врачи зарабатывали бешеные деньги. Мы решили: он поработает там всего каких-то восемнадцать месяцев, и у нас будет достаточно средств, чтобы переехать подальше от моих чокнутых родителей… Теперь ты видишь, что я натворила? Я обманула его, втянула его в брак, которого он не хотел, и конфликт, которого он никак не заслуживал! Это по моей вине он отправился в далекую, опасную страну. И там погиб… — Аврора вдруг громко, совсем по-детски зарыдала. — Ты была его подругой. Он рассказывал тебе обо мне. Скажи честно: он был на меня обижен? Сожалел о женитьбе?

— Аврора… — Надишь привстала и, потянувшись через стол, положила ладонь на вздрагивающее плечо Авроры. — Ты винишь себя зря. Ваш брак вовсе не был для него нежеланным.

— Откуда ты знаешь? — встрепенулась Аврора.

Надишь посмотрела прямо в ее мокрые, дикие от боли глаза и медленно, четко произнесла:

— Он сам сказал мне, что никого в жизни не любил так, как тебя. Он был просто счастлив взять тебя в жены.

Аврора издала странный звук — то ли всхлип, то ли смех.

— И все же… если бы он знал… как я провела его с таблетками…

Надишь встала, осматривая кухню. Наконец она увидела пачку бумажных салфеток и, выхватив парочку, протянула их Авроре.

— Он догадался, что ты забеременела намеренно, но не злился из-за этого. Он тебя простил.

— Простил? — теперь уже точно всхлипнула Аврора. — Как такое можно простить?

— Иногда люди, которых мы любим, ведут себя неправильно. Но один проступок не обращает любовь в пепел, — объяснила Надишь. — У вас двоих было больше хорошего, чем плохого, и Лесь это ценил.

Кончиками пальцев Аврора стерла слезы, поблескивающие на нижних веках, и улыбнулась.

— Ты не представляешь, какое облегчение я сейчас испытываю.

— Хотела бы я хотя бы представить, — вздохнула Надишь.

— Что ж, настал твой черед высказаться…

С улицы послышался смех. Надишь бросила взгляд на окно, одновременно боясь и стремясь увидеть этого ребенка. Ее лицо помрачнело. Она вернулась к столу, села и судорожно стиснула пальцами чашку, ища успокоения в мягком тепле фарфора.

— Все началось с того, что Ясень, хирург, начал меня шантажировать…

Не пропуская ни одной важной детали, не делая никаких оценочных суждений, Надишь рассказала о жутком начале отношений с Ясенем, возвращении Джамала и всех последующих событиях. Аврора слышала о Джамале, ведь того признали виновным в убийстве ее мужа, но об участии Надишь она не знала. Потрясенная этими откровениями, она слушала молча и практически не двигаясь, разве что встала налить им еще по чашке чая. Приблизившись к той роковой ночи, когда жизнь Леся оборвалась, Надишь ощутила, как по щекам, обжигая, словно огоньки, ползут слезы — даже годы спустя вспоминать все это было невыносимо. Сплошные «если бы только» и «почему я не»… Глотая слезы, она дошла до финала, упомянув похищенную у Джамала гильзу, и только после этого позволила себе зажмуриться и зарыдать. Салфетка затряслась в ее руках, словно хвост убегающего зайца.

— Ты что, подслушивал под дверью? — услышала она сквозь собственные всхлипывания удивленный голос Авроры, а затем мягкая, легкая ладонь опустилась на ее плечо. — Сколько ты успел услышать?!

— Не плачь. Ты не виновата, — прошептал кто-то прямо Надишь в ухо.

Надишь раскрыла глаза и поморгала, стряхивая слезы. Когда ее зрение прояснилось, она увидела перед собой сострадательные, внимательные глаза Леся. Она замерла, пораженная… и только затем осознала — это не Лесь. Это его сын.

— Ты не убивала моего папу, — сказал мальчик. — Ты дружила с папой. Ты бы никогда не сделала ему ничего плохого. Его убил Джамал.

Ясень много раз говорил ей то же самое. Повторял снова, и снова, и снова, пытаясь избавить Надишь от чувства вины, которое за годы поблекло, но никуда не делось. Вот только Ясень любил ее и был готов сказать любую неправду, лишь бы Надишь стало легче, и она всегда пропускала его слова мимо ушей. Однако сейчас, когда на нее смотрели эти знакомые карие глаза, она наконец-то поверила и ощутила себя такой легкой, словно шар, наполненный гелием. Только вес платья удержал ее внизу.

— Думаю, мой сын прав, — медленно произнесла Аврора. — Ты накосячила, факт. Тебе следовало сразу идти в полицию, не соглашаясь на авантюру Джамала с кражей лекарств. Но в его последующих действиях ты не повинна. К тому же ты помогла привлечь его к ответственности — причем рискуя собственной жизнью.

Надишь робко улыбнулась, не отводя изумленного взгляда от мальчика. Сходство было поразительное. Не только глаза, но и овал лица, нос, подбородок; те же мягкие вьющиеся волосы. В свои шесть лет он уже был заметно выше сверстников.

— Как тебя зовут? — спросила она.

— Юниус.

— А меня — Надишь.

— У тебя темная кожа, — мальчик погладил ее по щеке.

— В моей стране, Кшаане, у всех такая.

— Наверное, папа смотрелся там странно. Дети в больнице не боялись его?

— Напротив: он мог успокоить любого плаксу, хотя едва говорил на кшаанском. Твой папа был лучшим человеком, какого я только знала. Он был высоким, красивым и добрым. Ты вырастешь таким же, — Надишь потянулась к своей сумке, висящей на спинке стула, и вытащила статуэтку Урлака. — Когда-то он подарил мне эту статуэтку... она стала моим талисманом и очень меня поддерживала. Я хочу передать ее тебе.

Юниус взял статуэтку и сжал ее в пальцах, рассматривая.

— Можно я тебя обниму? — спросила Надишь.

— Можно.

После того, как Юниус вернулся к друзьям, Надишь и Аврора поговорили еще какое-то время, а затем Надишь засобиралась к Ясеню. Аврора проводила ее к выходу. К тому моменту обе стряхнули с себя грусть и улыбались.

— Знаешь, когда Лесь умер, я была в таком горе… думала, я не выдержу. Но Юни был совсем маленьким, ему требовалась забота, и после всего случившегося мне не хотелось поручать его моим родителям. Он совсем рано научился разговаривать. Подходил ко мне, обнимал и уговаривал: «Мама, не плачь». И я выстояла.

— У тебя чудесный сын.

— Он моя радость, — Аврора широко улыбнулась. — И вылитый отец… словно Лесь вдруг начал жить заново.

— Поразительное сходство, — согласилась Надишь.

— Послушай… у меня все не так уж плохо. Мне потребовалось время, чтобы восстановиться, но недавно я даже начала кое с кем встречаться. Он не такой, как Лесь… он другой. Но он хороший. И очень старается поладить с Юни.

— Мне так жаль, что все это случилось… — губы Надишь снова задрожали.

— Мне тоже, — Аврора взяла Надишь за руку и чуть сжала. — Ты мне не враг. Ты женщина, с которой мы пережили общую потерю. Так что приезжай иногда.

— Мне бы хотелось увидеть, как Юни растет, — улыбнулась Надишь сквозь слезы.

Они обнялись, и Надишь вышла из дома.

Ясень, которому давно надоело сидеть в машине, вышел и слонялся возле. Он напрягся, заметив слезы на щеках Надишь, однако затем заглянул ей в глаза и успокоился, различив в них умиротворение.

— Теперь ты сможешь быть счастливой?

Надишь обняла Ясеня и прижалась лицом к его плечу. Они преодолели столько испытаний, но не оставили друг друга. Она так его любила.

— Теперь смогу.