Отпусти меня

Глава 12

Несмотря на несколько неблагозвучное название, «Рвота беременных» была чудесной книгой, и теперь Надишь носила ее с собой, в отсутствие свободного времени читая урывками где придется. Ясень как-то упомянул, что по приезде в Кшаан столкнулся со множеством вещей, к которым не был подготовлен, так что ему пришлось учиться на ходу. Конечно, как дипломированный врач он имел право проводить хирургические вмешательства, пусть даже некоторые выполнял впервые, руководствуясь прочитанным в хирургических атласах. Надишь же явно превысила свои полномочия, самовольно взяв на себя ответственность за Ками…

С другой стороны, она была медсестрой и привыкла слушаться врачей. А эту книгу, к которой Надишь успела прикипеть всем сердцем, написала умная ровеннская докторша. Докторшу звали Азалия. В первую, самую стрессовую неделю лечения, Надишь так привыкла обращаться к Азалии за советом, что уже почти видела ее рядом с собой. Азалия была сама уравновешенность. Ее ровный слог успокаивал и внушал веру в собственные силы. Если Надишь будет четко следовать инструкциям, все нормализуется. Если же не нормализуется… что ж, тогда придется проявить жесткость характера и загнать Ками в перинатальный центр.

Для Камижи день и ночь поменялись местами. С утра она погружалась в прерывистую, поверхностную дрему, а к вечеру окончательно просыпалась, встречая Надишь с ее вечными склянками, иглами и капельницами. Для Надишь же жизнь превратилась в один практически непрерывный рабочий день, с короткими перерывами на тяжелый, бесчувственный сон. Она начала с комбинации доксиламина, витамина В6 и тиамина, но двое суток спустя, не добившись заметных изменений, решила переключиться на препараты второй линии. Метоклопрамид и атропин в сочетании с теми же В6 и тиамином показали лучший результат. Параллельно Надишь вела борьбу с обезвоживанием и интоксикацией, вводя регидратирующее средство, дополненное трисолем и хлосолем.

Переговариваясь по ночам с Ками, она блуждала по комнате, прибирая здесь, протирая там, и постоянно отпивала пижмиш — движение и горячий напиток помогали взбодриться. Ками по-прежнему не могла принимать пищу нормальным путем, но теперь, когда питание осуществлялось внутривенно, это было уже меньшей заботой. Раствор глюкозы, инсулин, аминокислоты, рибофлавин и аскорбиновая кислота — Надишь ушам своим не поверила, услышав озвученную фармацевтом сумму. Только теперь Надишь начала осознавать, в какие чудовищные расходы ввергает ровеннцев содержание хотя бы одной больницы. А ведь пока все эти пачки и бутылки громоздились в больничных шкафах, они казались почти бесплатными…

К радости Надишь, после перемены схемы лечения Ками пошла на поправку. С каждым днем Надишь сокращала количество парентерального питания, допаивая Ками молочной смесью, и вскоре перевела ее сначала на молочную смесь, а затем и на нормальную пищу, которую приносила с больничной кухни. К концу второй недели щеки Ками уже не так западали, артериальное давление и пульс пришли в норму, температура стабилизировалась, а домишко приобрел относительно опрятный вид. После того как Надишь перестирала все, что только можно было перестирать, и отмыла все, что только отмывалось, мучительное чувство брезгливости, что терзало ее без передышки, пусть не исчезло, но хотя бы несколько ослабло. А ведь ранее Надишь и не подозревала, какой безудержной аккуратисткой является. В приюте с порядком было строго — даже за незаправленную кровать прилетал выговор; в больнице уровень поддержания чистоты соответствовал месту; в квартире Ясеня можно было есть с пола, не опасаясь кишечных расстройств. Темное мышление Шарифа, живущего в грязище и разгроме, было ей совершенно непонятно.

— Спасибо тебе. У меня просто не было сил на уборку… — стыдливо призналась Ками.

— Я понимаю, — Надишь проверила воду, нагревающуюся в ведре на плитке. — Давай и тебя отмоем.

Ками все еще была несколько ослабшая, и Надишь помогла ей выбраться из кровати и раздеться. Когда Ками встала в таз, Надишь аккуратно, чтобы не залить водой пол, полила ее сверху из кувшина. Затем, намочив и намылив мочалку, принялась тереть Ками спину. Ками была такая тощая, каждый позвонок можно сосчитать. Надишь испытывала смущение, прикасаясь к ней, но, работая в больнице, она давно усвоила: от любого смущения избавляются усилием воли. Просто проглоти его, как маленький камушек. Она заметила почти разошедшееся под кожей желтое пятно на бедре Ками и, нахмурившись, ткнула в него пальцем.

— Это что за синяк?

— Это я упала.

— А этот, на предплечье?

— А это я наткнулась на что-то.

Глаза Надишь подозрительно сузились.

— На кулак Шарифа? Ты же говорила, он не бьет тебя.

— Не бьет.

— Ками, если он… ты лучше скажи.

— Но он действительно меня не бьет, — возразила Ками. — Надишь, ты лучше погляди — живот уже заметно или нет?

Она повернулась к Надишь боком. Надишь оглядела ее, сосредоточенно прищурив глаза.

— Как по мне, так ничего еще не видно. Ками, ты хотя бы приблизительно представляешь, на каком ты сроке? Когда у тебя в последний раз были месячные?

— Не помню.

— До свадьбы или после?

— До.

— За сколько дней до?

— Не помню.

Общаясь с Камижей, Надишь иногда только и оставалось, как стиснуть челюсти и переждать приступ раздражения.

Ками прижала ладони к животу и, наклонив голову, посмотрела на него сверху. С тех пор, как у нее появились хоть какие-то силы, она все чаще проявляла интерес к собственному необычному состоянию.

— Неужели там действительно растет ребенок?

— Анализ крови не врет. Закрой глаза. Я помою тебе волосы.

Ками послушно закрыла глаза и выпрямилась, все еще прижимая ладони к животу.

— А ты бы хотела малыша, Надишь?

— У меня никогда не будет детей, — категорично заявила Надишь.

— Почему?

«Потому что я не хочу стать матерью такой девочки, как ты — не имеющей ни права, ни решимости распоряжаться собственной жизнью», — подумала Надишь, но вслух сказала:

— Я лучше останусь одна и буду работать до старости, — намылив волосы Ками, она начала тщательно промывать их.

— Но людям так плохо, когда они одиноки… — протянула Ками, наклонив голову под потоком воды.

Хм. Кажется, нечто подобное Надишь однажды слышала от Ясеня. Как же странно обнаружить совпадение взглядов между неграмотной кшаанской девушкой и заумным ровеннским доктором. Может, все люди боятся одиночества, вне зависимости от возраста, пола и расы? Надишь все же надеялась, что к ней это не относится.

— Я смыла всю пену. Можешь выжать волосы.

Ками подняла голову. По щекам стекали капли воды, но те, что устремились из ее глаз, не были пресными.

— Мне так понравилось жить с тобой. Ты мне прямо как настоящая сестра! Даже ближе, чем сестра!

Забыв, что она вся мокрая, Ками обняла Надишь и разрыдалась. Покорно пережидая объятие, Надишь погладила Ками по спине. Косточки и кожа, и никакой брони. Надишь не ощущала ни нежности, ни ответной симпатии, только тревогу за это слабое безмозглое существо и бесконечную усталость. В прошлую субботу она надеялась сбежать к Ясеню, но кто-то из врачей в больнице заболел, и Ясень остался дежурить с субботы на воскресенье. Это было огромное разочарование.

— Если у меня родится дочка, я назову ее твоим именем, — пообещала Ками, отстранившись.

— Шариф придет в восторг, — усмехнулась Надишь.

— Ну да, — опечалилась Ками. — Тогда я назову ее как он захочет.

— Ками, я должна уходить. Это последняя ночь, которую я проведу с тобой. Завтра пятница. Шариф может вернуться перед выходными. Ты уже почти здорова. По утрам мы по-прежнему можем встречаться возле колонки.

— Да, ты права. Шариф вот-вот возвратится, я чувствую.

— Когда он снова уедет на заработки?

— Не раньше, чем кончатся деньги. После свадьбы он и вовсе не работал, ведь ему удалось оставить себе половину выкупа.

«Ленивая скотина», — подумала Надишь, но вслух ничего не сказала. Нечего расстраивать Ками. Она беременна. Ей нельзя нервничать.

Во время пятничной пятиминутки Ясень уведомил персонал, что теперь каждый из них, кто не получит медотвод, обязан зарегистрироваться как донор и регулярно сдавать кровь. Ровеннцы восприняли новость без каких-либо эмоций, однако же среди кшаанцев прокатилась волна панического ропота. Один парень из санитаров робко поднял руку и спросил:

— А если я не захочу сдавать кровь?

— Тогда садишься и пишешь мне долгую и подробную объяснительную, приводя свои убогие доводы и жалкие оправдания. А если она меня не устроит, пишешь мне еще одну объяснительную. И если она меня тоже не устроит… ты знаешь, что делать, — отрезал Ясень.

Надишь не стала подвергать инициативу Ясеня сомнению. Если Ясень настаивает на этом, значит, это необходимо. Вопреки распространенному мнению, он не издевался над людьми только ради того, чтобы поиздеваться. В тот же день она сдала кровь, хотя при первой попытке ей отказали, так как на взвешивании она немного не добрала до обязательных пятидесяти килограммов. Она вышла, выпила залпом три стакана воды, вернулась в кабинет и снова встала на весы:

— Теперь пятьдесят.

В коридоре, когда благоухающая спиртом Надишь, зажимая ватку согнутой в локте рукой, шагала в хирургическое отделение, ее перехватил Лесь. Накануне она подошла к нему и протянула очередной пакет с пробирками, произнеся только одно слово:

— Пожалуйста.

— Ты не уговорила ее, — сразу понял Лесь.

— Нет. Я занялась ею сама.

Он покачал головой.

— Ты рисковая…

— Ты рисковая, но ты молодец, — сказал он ей сегодня, протянув результаты анализов.

Показатели Ками были в норме или приближены к норме, и от сердца Надишь отлегло. Сегодня ночью она может спать спокойно. И как же она нуждалась во сне! Кровопотеря добила ее окончательно, и Надишь ощущала слабость в коленках. В хирургическом кабинете Ясень бросил на нее внимательный взгляд, посадил ее в угол и принес ей чашку сладкого чая. Надишь ненавидела чай почти так же сильно, как сахар в напитках, однако же выпила все и, действительно, почувствовала себя лучше.

К вечеру Ясеня завалили объяснительными. У него не было времени на чтение, так что он просто перечеркнул их красным карандашом и отправил обратно авторам, после чего вместо объяснительных ему начали поступать заявления на увольнение.

Вечером Надишь наконец-то отправилась к себе в барак и застала у двери ожидающего ее Джамала.

— Куда же ты запропастилась? — возмутился он и обнял ее так крепко, что она ощутила каждый его мускул.

Кроме этого Надишь ощутила еще и неловкость от его чрезмерно страстного приветствия. Все же она была рада видеть Джамала. Они сели в его машину, катались и разговаривали до тех пор, пока Надишь не начала клевать носом, после чего Джамал отвез ее домой.

В субботу, приехав к Ясеню, Надишь обнаружила, что он все утро препирался по телефону с главным врачом и теперь от гнева весь светится, как радиоактивный.

— Ах, он меня предупреждал. Плевал я на его предупреждения! Пусть засунет их себе поглубже, а я буду делать что считаю нужным! — тихим яростным голосом возмущался Ясень, расхаживая по гостиной из угла в угол.

Раньше Надишь бы съежилась, напуганная его скверным настроением, но сейчас преспокойненько уселась на диван, готовая обсудить происходящее. За пять месяцев штормовых отношений с Ясенем у нее выработался иммунитет к его недовольству. Хотя Ясень по-прежнему отчитывал ее за каждое опоздание на пятиминутку и все так же легко впадал в раздражение, стоило ей проявить на работе непонятливость или нерасторопность, Надишь перестала обижаться на его замечания. К тому же, отлично выспавшись дома, на своей кровати, она наконец-то ощущала, что ее собственные показатели вернулись к норме, и пребывала в хорошем, бодром настроении.

— Согласно регламенту, при поступлении пациента с острой кровопотерей мы должны составить заявку в службу крови. Далее они смотрят, есть ли у них те компоненты крови, которые мы запрашиваем — и очень часто необходимое отсутствует. Если же компоненты в наличии, то еще какое-то время тратится на размышления, стоит ли выдать их нам либо же оставить для учреждений, находящихся в большем приоритете. Далее компоненты крови транспортируются — или не транспортируются — в нашу больницу, — объяснил Ясень позвякивающим от гнева голосом. — И все это длится, и длится, и длится! Это даже звучит безумно…

Надишь не нуждалась в этих разъяснениях. Она не единожды на собственной шкуре прочувствовала, каким напряженным может быть ожидание, когда один человек умирает, а множество других занимаются бюрократией. Кровезаменители были эффективны, но не всегда достаточны. А кроме того, дороги и ограничены в количестве. Реинфузия не всегда оказывалась возможной.

— Эта система никуда не годится. Нам нужен собственный банк крови, находящийся на территории больницы и регулярно пополняемый за счет наших же человеческих ресурсов. Ведь если подумать, медики — идеальные доноры. Они регулярно проходят медицинские обследования, они никуда не пропадают, работая на одном месте год или больше. Мне было несложно договориться с врачами. Они понимают, какая драматичная ситуация у нас сложилась. Практически все врачи сдают кровь регулярно, однако этого недостаточно, ведь они немногочисленны. Поголовье среднего и младшего медицинского персонала куда выше. Вот же, говорю я этому придурку, у нас целая база кретинов и идиоток, из которых мы могли бы регулярно выкачивать столь необходимую нам кровь — принудительно, раз уж все наши уговоры и увещевания оказались тщетны. Но нет, придурок уперся и ни в какую!

— Под придурком ты имеешь в виду главврача?

— Разумеется, кого же еще. Я привел как основной довод текущую ситуацию в городе, но нет, даже это не отрезвило его разум.

— Что-то еще произошло?

— На той неделе с помощью примитивного взрывного устройства подорвали небольшой магазинчик. Магазинчик был ровеннский, но ориентирован на кшаанских покупателей. Рвануло ночью, когда посетителей или продавцов не было, но ночной сторож, кшаанец, оказался тяжело ранен — меня вызвали из дома прооперировать его. Плюс еще несколько нападений на ровеннцев… одно с летальным исходом. Разные районы, люди выбраны случайно. Камер нет, местные не спешат предоставить свидетельские показания. Полиция практически бессильна. Главврач считает, что это все единичные эпизоды, на них не стоит обращать внимания. Но меня тревожит не ситуация, сложившаяся на данный момент, а тенденция, которая не внушает оптимизма. Преступники начали, они не получили наказания, они будут продолжать, постепенно наглея и эскалируя насилие. Я абсолютно уверен: однажды нашу больницу захлестнет поток израненных, кровоточащих людей, и часть из них умрет только потому, что мы не будем подготовлены.

— Тебе ничего не удастся добиться, если ты обозлишь главврача до такой степени, что он тебя уволит.

— Не уволит, — отмахнулся Ясень. — Он слишком зависит от меня. Однако же, будучи не в состоянии обеспечить кровью наших пациентов, он вполне способен долгое время портить кровь мне. Ох, если б ты только знала, как тяжко мне ладить с этим мерзким типом…

— Мне-то откуда знать, как тяжко ладить с мерзкими типами? — не удержалась Надишь, и Ясень послал ей острый недовольный взгляд.

— Если я не могу рассчитывать на его здравый смысл, мне остается только добиться своего и поставить его перед фактом. Необходимое оборудование для сбора, хранения и обработки крови у нас частично есть, что-то придется докупить, но по сравнению с прочими больничными расходами это капля в море. Самое сложное — организовать стабильное поступление донорской крови. Но пока что я наткнулся на препятствие, суть которого настолько идиотична, что я даже в некоторой растерянности. И если медсестер мне еще удастся как-то продавить, потому что у кшаанок подчинение и покорность вшиты в гены, то с санитарами и медбратьями у меня возникли проблемы.

— Подчинение и покорность? — сердито сдвинула брови Надишь.

— Кроме тебя. Ты гнешь свою линию вопреки обстоятельствам и здравому смыслу, — буркнул Ясень.

— Так что за проблемы возникли у тебя с санитарами?

Схватив с журнального столика стопку бумаг, Ясень яростно тряхнул ими.

— Я прочитал их объяснительные. Они наотрез отказываются сдавать кровь. И что же стало причиной такого упрямства? Душа! — Ясень отшвырнул от себя стопку, и листы бумаги разлетелись по комнате. — Она у них прямо в крови, как героин, пущенный по вене. Если ты позволишь перелить свою кровь, то тем самым передашь реципиенту кусочек своей души, да еще и установишь с ним нежелательную духовную связь… Можешь поверить в такое? Я, конечно, осознавал, в какой олигофренической стране нахожусь, но это уже слишком.

— Я слышала об этом. Однако я не ожидала, что подобные верования довлеют над ними всерьез.

— Еще как довлеют! Двадцать один человек написал заявление об увольнении — это практически весь наш кшаанский персонал мужского пола. Девушки почти все воздержались. Они готовы отказаться от души, лишь бы не остаться без работы, ввергнув себя в зависимость от ваших прекрасных одухотворенных мужчин.

— Но не можешь же ты всех их уволить?

— Я думаю над этим. У меня есть время до понедельника, но не более того. Если я приму все эти заявления, то одномоментная потеря такого количества сотрудников дестабилизирует работу больницы, а заодно выдаст главврачу мощный аргумент для пресечения всех моих последующих инициатив. Если же я позволю бунтовщикам остаться на должностях, несмотря на отказ сдать кровь, то мою затею касательно донорства можно считать проваленной. Потому что если кому-то сошло с рук игнорирование моих требований, то теперь всем можно игнорировать мои требования.

— Как все сложно…

Надишь вдруг осознала, что сочувствует Ясеню. Он выглядел плохо. От регулярного недосыпа и переутомления под глазами у него образовались темные круги, ставшие особенно заметными, когда он снял очки, чтобы потереть переносицу. И хотя Надишь было трудно распознать, движут ли им личные амбиции или же искренняя забота о пациентах, она в любом случае одобряла его идею. Впрочем, личные амбиции и благополучие пациентов вполне могли быть для Ясеня понятиями, спаянными воедино.

— Однажды я умру от переизбытка идиотизма в организме. Он впитывается сквозь кожу, витает прямо в воздухе этой паршивой страны, — прошипел Ясень. — После вскрытия так в заключении и напишут. Порой задумываюсь: почему я до сих пор здесь? Бьюсь, как рыба об лед, но всех моих усилий не хватит, чтобы что-то поменялось к лучшему. Порой я просто чувствую тщетность.

— Это неправда, — просто сказала Надишь. — Каждый день ты спасаешь людей. И я не представляю, во что превратилась бы наша больница под руководством главврача с его самодурством.

— Но это не меняет ситуацию в целом.

— И все же не стоит обесценивать свои заслуги.

Надишь говорила искренне, но сейчас Ясень был не в состоянии воспринять ее слова, чему поспособствовали как звонки главврача, так и тяжелая предшествующая неделя, когда Ясеня практически еженощно вызывали в хирургическое отделение. Это был тот редкий случай, когда эмоционально уязвимым оказался Ясень, не она. Несмотря на кипящее в нем раздражение, грозящее выплеснуться и на нее, Надишь хотелось оказать ему поддержку.

— Ладно, это мои проблемы, — отмахнулся Ясень. — Забудь об этом.

Надишь не считала, что это его проблемы. В конце концов, они работали вместе. И когда очередной пациент умрет от недостатка крови, они оба станут этому свидетелями.

— Тебе надо успокоиться и расслабиться, — поднявшись с дивана, она подошла к Ясеню и, сняв с него очки, положила их на журнальный столик.

— Ничто не успокоит меня сегодня, — буркнул Ясень. — Разве что коллективное покаяние, поданное в письменной форме.

На Надишь было черное ровеннское платье с листочками, которое она надела после того, как приняла душ по приходу. Она медленно стянула платье через голову и, аккуратно свернув, положила его на край дивана. Затем так же неспешно сняла с себя нижнее белье. Две недели воздержания ощутимо на ней сказывались, и она считала, что Ясеню лучше бы заняться чем-то более полезным, нежели обвинять себя в том, что от него не зависит.

— Я все же попробую.

Ясень наблюдал словно завороженный, как Надишь приближается к нему — плавными, грациозными шагами. Прижавшись к Ясеню, Надишь ощутила мягкую ткань его одежды и проникающее сквозь нее телесное тепло. Ясень вздрогнул и, порывисто притиснув ее к себе, впился губами в ее губы. «Может быть, он бы тоже смог всерьез меня полюбить», — подумала Надишь, когда Ясень отстранился, чтобы сдернуть с ее косы резинку и распустить ее волосы. Но затем она отогнала от себя эту нелепую идею.

— Я так понимаю, у тебя нет никакого законного способа принудить их… — пробормотала Надишь.

Под своим ухом она ощущала мерное биение сердца Ясеня. Все же один способ его успокоить демонстрировал почти стопроцентную эффективность.

— Нет. Я могу разве что собрать с них добровольное согласие на регулярное донорство, не более того. Обязать их способен только главврач. Но он не намерен мне содействовать, так как боится оттока персонала.

— В таком случае придется как-то договариваться с несогласными.

— Ты же знаешь, я не слишком хорош в уговорах. К тому же у меня на это ни сил, ни времени. Мне нужно чтобы «раз!» — и все стало по-моему.

— О да, я знаю, — поморщилась Надишь. Она приподнялась и села на постели, глядя на Ясеня. — И все же давай подумаем, что мы можем сделать.

— Есть ли у меня шанс разъяснить им, что души нет вовсе?

— Ни малейшего. А ты действительно считаешь, что душа не существует?

— Нади, и ты туда же? — поразился Ясень. — Я не для того столько лет изучал медицину, чтобы верить во всякие глупости. Человек — существо материальное, и даже вещи абстрактные, вроде мыслей, убеждений и чувств, базируются на материальной основе — нейромедиаторы, гормоны, нервные импульсы. Если как следует тюкнуть меня по черепу, я — тварь бездушная — просто перестану существовать, превращусь в гниющую биомассу.

— А это хорошая идея.

— Тюкнуть меня по черепу? После того, что между нами недавно произошло, тебе следовало бы быть ко мне более расположенной…

— Да нет, я про мозг.

— Хм. А ты права, — Ясень решительно поднялся.

— Ты куда? — крикнула Надишь ему в спину.

— Поискать книги по клинической нейропсихологии.

В понедельник, в 7:30 вечера, когда Ясень наспех разобрался с протоколами, все несогласные были вызваны в ординаторскую. Надишь заранее заняла место в уголке и теперь дожидалась, когда соберутся остальные. Ручейком вливаясь в ординаторскую, бунтари настороженно озирались, изучая перестановки. Столы были сдвинуты к стенам, для каждого из явившихся подготовлен стул. Тканевый проекционный экран, обычно скрученный в рулон и неприметно висящий под потолком, сейчас был развернут. На улице давно стемнело, так что комнату озарял лишь поток света из проектора. Кроме Надишь пришла еще одна девушка, и Надишь была рада убедиться, что это не Нанежа. Любая, даже самая паршивая ситуация кажется несколько лучше, если в ней не участвует Нанежа.

Когда все собрались и, растерянно переглядываясь, заняли места, Ясень встал у противоположной стены — чуть в стороне, чтобы не загораживать экран. Докторишка выглядел хладнокровным и собранным, ничем не напоминая того взбешенного человека, с которым Надишь пришлось иметь дело в субботу.

— Этим вечером я собрал вас здесь, чтобы прочесть вам краткую лекцию о головном мозге. Многие из вас будут рады наконец-то узнать, для чего нам нужен этот орган.

Надишь едва удержалась от хмыканья. Ясень был бы не Ясенем, если бы не начал с колкости.

— Несмотря на то, что мозг все еще хранит в себе множество тайн, ученому сообществу удалось собрать о нем значительный массив информации — за что мы должны быть благодарны военным конфликтам, травмам головы, опухолям и многочисленным научно-мотивированным жестокостям по отношению к животным, — Ясень дал отмашку помощнику, управляющему проектором, и на экране появился первый слайд — мозг, каждый участок которого был окрашен в определенный цвет.

Ясень коротко рассказал об основных участках мозга и их функциях, за неимением указки тыкая в экран карандашом. Его характеристики были емкими и простыми для понимания. Закончив с анатомией и физиологией, Ясень перешел к основной части программы:

— Доказано, что черепно-мозговые травмы способны привести к когнитивным, эмоциональным, волевым и личностным расстройствам. Изменения личности могут оказаться необратимыми, порой неузнаваемо меняя человека. Например, при клиническом обследовании лиц, совершивших уголовные преступления, у значительного их процента были выявлены перенесенные в прошлом травмы головы, приведшие к различным повреждениям лобных долей. Как известно, лобные доли отвечают за принятие решений, тормозные функции и планирование будущего. Причем для каждой зоны повреждения был характерен свой особый тип криминального поведения… — Ясень щелкнул пальцами, приказывая переключить слайд.

На экране отобразилась таблица с данными, полученными в ходе исследования.

— Например, при нарушении функции базальных отделов лобных долей преступления совершались даже при наличии свидетелей, четкий план отсутствовал, попытки скрыть следы не предпринимались, что указывает на значительное снижение критичности мышления…

Снова щелчок — следующий слайд.

— При повреждении префронтальных отделов лобных долей была типична следующая картина: преступник знал жертву заранее и атаковал в ходе спонтанно возникшего конфликта, нередко довольно пустячного. То есть для данной категории преступников свойственны импульсивность и склонность к агрессии…

Ясень продолжал говорить. Аудитория совсем притихла, внимательно слушая. Надишь ощутила бы себя неловко, облепленная таким количеством взглядов, но Ясень не ведал стеснения. Он рассказал об опыте с раздражением электрическим током височных отделов коры, отвечающих за слуховое восприятие, что привело к возникновению слуховых галлюцинаций — звуков, голосов и даже мелодий. Раздражение передних отделов затылочной области вызвало сложные зрительные образы. Испытуемые отчетливо видели птиц, зверей, людей. Больной с поражением передних отделов затылочной области оказался не способен воспринимать более одного объекта за раз, вне зависимости от размера — будь это иголка или лошадь. А потому элементарное задание, когда его попросили поставить точку в центре круга, оказалось совершенно нерешаемым — ведь для этого требовалось учесть круг, точку и расстояние до границы круга одновременно... Слайд, отображающий бесчисленные попытки несчастного больного, выглядел весьма жалко.

Почти час пролетел, а никто и не заметил. Внезапно тон Ясеня изменился.

— Теперь, когда у нас осталось совсем немного времени, мы поговорим о крови, — Ясень кивнул своему помощнику за проектором, и на экране появился очередной слайд — срез гигантского кровеносного сосуда, из которого фонтаном выплескивалось содержимое, где особенно выделялись напоминающие формой курагу красные кровяные тельца. — Кровь состоит из четырех компонентов: эритроцитов, лейкоцитов, тромбоцитов и плазмы…

Последовало разъяснение, за какие процессы отвечает каждая разновидность клеток крови.

— Взятие донорской крови является стандартной процедурой и обычно производится в количестве 450 миллилитров, — сменил тему Ясень. — Хотя некоторые доноры регулярно делятся кровью в течение десятка и более лет, наукой не зафиксировано ни единого случая, когда это привело бы к личностной деформации. Моя группа крови — первая отрицательная, что теоретически делает ее пригодной для переливания любому пациенту. Она очень востребована. С тех пор, как я прибыл в Кшаан шесть с половиной лет назад, я сдаю кровь пять раз в год. Я делал бы это чаще, но это не позволено законодательством. Если вам кажется, что я растерял себя, что моя личность поблекла в результате частых кровопусканий, что я стал менее доставучим и раздражающим, уведомите меня, и я начну работать над собой.

Кто-то из присутствующих нервно прыснул. Однако едва ли хоть один из них счел Ясеня недостаточно доставучим.

— А сейчас, по итогу услышанного, спросите себя: если рассматривать душу как совокупность наших воззрений, воспоминаний и мыслей, то где, по-вашему, она с большей вероятностью находится — в крови или в мозге? У вас ровно минута, чтобы это обдумать.

Свет проектора внезапно погас, оставив аудиторию в полной темноте. Только слышалось, как часы на стене отщелкивают секунды. Затем экран снова осветился.

— Минута истекла, — Ясень окинул аудиторию взглядом. — Сейчас я предлагаю тем, кто успешно локализовал душу в мозге, разорвать свое заявление на увольнение — пока я еще предоставляю такую возможность. Кто готов сделать это первым?

В затемненном зале стояла напряженная тишина. Бунтари нерешительно оглядывали друг друга. Никто не решался встать. Тогда это сделала Надишь.

— Я готова! — объявила она и решительно прошла к экрану. Свет из проектора раскрасил ее медсестринскую униформу. Красные кровяные тельца, белые кровяные тельца.

Ясень протянул ей первый подвернувшийся лист, и Надишь пафосно разорвала его в клочья, надеясь, что это не чьи-то очень важные записи.

— О чем я только думала? — сказала она. — Ведь уже сегодня я могла остаться без работы!

Несколько человек все-таки решились последовать ее примеру, что, в свою очередь, спровоцировало цепную реакцию. Десять минут спустя пол покрылся обрывками бумаги, а от стопки заявлений остались всего-то два листика — от самых твердолобых.

Ясень подписал эти заявления позже, за столом в своем кабинете. Он не стал припаивать уходящим дисциплинарное взыскание, но и рекомендаций не выдал, что сильно усложнило поиск работы в другой клинике.

— Потому что глупость должна быть наказуема, — пояснил он. — Я нас поздравляю. Мы справились.

— Мне понравилась твоя лекция. Из тебя бы получился отличный университетский преподаватель.

— Правда? — Ясень попытался не показать, что польщен. — Меня бы все студенты ненавидели.

— Ну не скажи. Некоторых девушек зацепила бы твоя самоуверенная властность.

— Ты мне очень помогла.

— Да ладно? — усомнилась Надишь.

Ясень поманил ее рукой и, как только Надишь подошла к его столу, обхватил ее за талию и притянул к себе.

— Что бы я делал без тебя? Как бы я жил вообще? — пробормотал он, прижавшись лицом к ее груди.

Надишь запустила пальцы в его волосы, перебирая шелковистые светло-рыжие пряди. Проблема в том, что она все чаще тревожилась о том, что однажды ей придется жить без него.

Февраль, самый холодный и ветреный день в году, закончился, весна стартовала, а Надишь уже не могла отрицать тот факт, что если ты регулярно испытываешь с кем-то физическое блаженство, спишь с ним в обнимку, с ним же работаешь, готовишь ужин и обсуждаешь множество насущных вопросов, то привязанность возникает неизбежно — хочешь ты этого или нет.

Квартира Ясеня теперь окончательно ощущалась как дом. Надишь больше не казалась себе чуждым элементом в его снежно-белой ванной комнате. В конце концов, кожа Надишь не обязательно должна соответствовать цвету кафельной плитки. Ведь плитка бывает и зеленой, и синей… Иногда, когда она читала книгу на диване в гостиной, она вдруг припоминала те ужас и отвращение, что когда-то испытала на нем, и ей едва верилось, что это было на самом деле. «Как можно если не простить, то хотя бы забыть случившееся?» — поражалась она себе. И тем не менее жизнь уносила ее все дальше от той ужасной ночи.

Ясень сдержал свое обещание и по первому запросу покупал для Надишь книги на любые темы, установив в библиотеке дополнительный стеллаж, когда на полках не осталось места для все увеличивающегося количества томов. Надишь могла бы забрать книжки к себе в барак, но хранить их в квартире Ясеня было гораздо удобнее. Среди прочего Ясень приобрел для нее фотоальбом с видами Ровенны. Альбом Надишь понравился, и она часами рассматривала безмятежные, голубовато-зеленые снимки лесов, рек и озер, несмотря на осознание, что это часть мозгопромывательной стратегии Ясеня.

Кроме книг, он постоянно дарил ей что-то еще. Повсюду в его жилище Надишь видела признаки собственного присутствия. Полотенце и зубная щетка в ванной, бутылки с пеной для купания, которая нравилась ей из-за запаха, средства для волос, сделавшие ее гриву гладкой и послушной как никогда. В спальне Ясень выделил ей секцию в шкафу, и теперь там висели вешалки с ее платьями. Надишь надевала эти платья для Ясеня, даже самые короткие, и расплетала косу, потому что ему нравились ее волосы. Распущенные волосы считались в Кшаане чуть ли не более неприличными, чем оголенные ноги, так что порядочная кшаанка постеснялась бы ходить в таком виде даже перед собственным мужем, но Надишь уже решилась на столько непристойностей, что еще одна вдобавок ко всем прочим ее едва ли волновала. Собственное отражение в ровеннской одежде больше не шокировало. Напротив, Надишь начала находить его странно притягательным… Не то чтобы она возгордилась. Просто начала понимать, почему мужчины так часто провожают ее взглядом.

В первую субботу марта Ясень подарил ей комплект нижнего белья, заявив:

— Твое уже давно превратилось в обноски.

Удивительно, но белье пришлось ей точно впору.

— Как ты угадал с размером?

Ясень сложил пальцы лодочкой.

— Я объяснил им, что твоя грудь как раз помещается мне в руку.

Надишь покраснела, но все же не прекратила рассматривать себя в зеркале. Комплект был черного цвета, очень простой на вид, без всяких рюшек и оборок, которые Надишь ненавидела, и прекрасно ощущался на теле. В отличие от прочих ровеннских одежек, что годились только для маскарада в квартире Ясеня, нижнее белье действительно можно было носить, пряча под обычной одеждой, и Надишь сразу поняла, что не сумеет с ним расстаться.

— Зная твою параноидальность, я не хотел, чтобы ты решила, что я пытаюсь превратить тебя в секс-куклу. Поэтому никаких украшательств и кружев.

— Что такое секс-кукла? — спросила Надишь.

Ясень объяснил. Глубоко шокированная услышанным, Надишь развернулась к нему.

— Вы там в Ровенне с ума все посходили.

— Это не мы, это роанцы.

Надишь поцеловала его в губы.

— Оно мне нравится. Спасибо.

— Отлично, — сказал Ясень. — Я куплю тебе еще. А теперь, если хочешь отблагодарить меня по-настоящему, снимай.

Возможно, Надишь было бы проще, будь она способна беззаботно принимать все, что Ясень был готов предложить. Было бы так легко согласиться на его уговоры, отдаться Ясеню полностью, позволить ему забирать ее с работы и готовить для нее завтрак по утрам, засыпать рядом с ним, ощущая поглаживающие ее ладони и доверие, которого Ясень очевидно не заслуживал. Просто нырнуть в море с обрыва, не думая, как будешь выкарабкиваться на берег. Днем, когда ее страхи блекли в лучах дневного света, Надишь была почти готова сдаться…

…но по ночам просыпалась, охваченная такой тревогой, что каждый волос на ее теле, который еще не поддался убийственному воздействию гушмуна, вставал дыбом. Если в этот момент Надишь была у себя в бараке, то она вставала и долго ходила по тесной комнатушке от стены к стене, пока не изматывала себя достаточно, чтобы снова заснуть. В квартире Ясеня она не решалась подняться, опасаясь, что чуткий докторишка проснется и начнет задавать вопросы, и, глядя в пространство широко раскрытыми глазами, порой засыпала лишь под утро.

Будущее при любом раскладе оптимизма не внушало. Кшаанский медицинский мирок был маленьким и герметичным. Медсестры и врачи часто меняли место работы, переходя из одной больницы в другую. Подмоченная репутация Надишь будет следовать за ней повсюду.

Даже если Надишь удастся сохранить свое падение в тайне и не стать изгоем, ей все равно придется пережить сильную боль, которую Ясень причинит ей тем, что оставит ее. Вся эта история с их отношениями для него такая же прихоть и блажь, как его приезд в Кшаан. Пусть его пребывание здесь несколько затянулось, а все же совершенно очевидно, что он не намерен остаться навсегда. Однажды Ясень потеряет интерес к Надишь и вышвырнет ее из своей жизни, даже не выдав хороших рекомендаций, и лучше бы это произошло на территории Кшаана, а не холодной далекой Ровенны, если Надишь вдруг окончательно потеряет разум и согласится с ним туда отправиться…

Единственное, что удерживало Надишь в пределах нормальной реальности — это Джамал. После того, как состояние Ками стабилизировалось и у Надишь появилось время, они виделись почти каждый будний день, когда Джамал забирал ее с работы. Их отношения наладились. Если какие-то неловкие, напряженные моменты и возникали в прошлом, то сейчас они оба старались не вспоминать о них. Джамал был ласковым и внимательным. Разве что иногда его немного заносило с его карбюраторами — и тогда Надишь с трудом подавляла зевоту.

Все же порой она задавалась вопросом, почему не ощущает этой магии. Ничего похожего на ту исступленность, которую она испытывала по отношению к гадкому докторишке: ей нравились размеры его тела, его запах и даже его холодные светло-зеленые глаза, которые так часто выражали насмешку или скепсис, и порой в постели Надишь ощущала такую нежность, что та едва ли не начинала вытекать из ее глаз как слезы. Чем это вообще объяснялось? Объективно говоря, Джамал был намного привлекательнее — чего уж там, красив до одурения. Родись он в более развитой стране, уже загребал бы кучу денег, позируя для глянцевых журналов…

По итогам взвинченных раздумий Надишь решила, что все дело, вероятно, в профессии. Что там Джамал, весь день перебирающий вонючие, липкие от масла железяки, когда Ясень трогал уязвимую живую плоть. Наблюдая во время операции за его проворными, гибкими пальцами, движущимися с обманчивой легкостью, Надишь приходила в такой экстаз, что была готова расцеловать каждый из них, несмотря на покрывающий их окровавленный латекс. Впрочем, ее одержимость медициной не сводилась к одной лишь хирургии. Значит ли это, что ее мог бы очаровать любой врач? Тот же Лесь, к которому она испытывала глубокое уважение…