Отпусти меня

Глава 9

В шесть утра в январе тьма стояла такая, что возникало ощущение слепоты, и Надишь снова задалась вопросом, что она вообще здесь делает третье утро подряд и чего ждет. Каков вообще шанс, что Ками в такую рань вдруг ни с того ни с сего выйдет из дома? Однако постучать в дверь, тем самым рискуя нарваться на Шарифа, Надишь не решалась. В сознании каждой кшаанской женщины прочно сидело основное правило выживания: не вступай в конфликт с мужчиной. С Ясенем, который мог и рассмеяться, если сочтет ее оскорбительную реплику забавной, Надишь нередко отступала от этого правила, однако с кшаанскими мужчинами включала типичную для женщин ее нации осторожность. А уж если учесть, что она уже успела насолить Шарифу тем, что привлекла к спасению его невесты ровеннского доктора… нет, от него определенно следует держаться подальше.

Светильник во дворе не горел — вчера, прождав до рассвета, она увидела, что лампочка в нем расколота, как и плафон. В целом домишко производил угнетающее впечатление. Он был совсем мал, едва ли больше одной комнаты, и это даже без кухни. Кровля нуждалась в замене, по единственному окну бежали трещины, двор был завален мусором. Мужчина с руками не из задницы за пару дней навел бы здесь относительный порядок, и Надишь только укрепилась во мнении, что Шариф — отброс, от которого хорошего не жди.

Возле соседнего дома кто-то любезно расставил пустые бочки, отлично подходящие для прятанья. Притаившись за ними, Надишь прождала до первых признаков рассвета, а затем не выдержала и решительно пробралась в замусоренный двор Шарифа. Нужно что-то придумать, как-то выманить Ками из дома. Она не может просто приходить сюда каждое утро перед работой с единственной надеждой на случайную встречу. Она остро нуждается в этих полутора часах сна. Всего-то несколько дней недосыпа, и она уже как разваренная рыбешка.

Пригнувшись, Надишь добралась до окна и прислушалась. Звук, донесшийся до ее ушей, пролился медом на ее сердце. Глухой, вибрирующий, похожий на рычание злобной собаки мужской храп. Стукнув в окно, она тихо позвала:

— Ками!

Внутри приглушенно охнули. Затем дверь осторожно, нерешительно приоткрылась. Показалась голова, пушащаяся выбившимися из косы кудряшками.

— Надишь!

Они торопливо обнялись, затем Ками отпрянула.

— Уйдем отсюда, — произнесла она шепотом. — Я только захвачу ведро. В доме нет воды.

Она скрылась в доме на секунду, возвратилась с ведром, и они направились к колонке за водой.

— Ему лучше бы не видеть тебя, Надишь.

— Представляю. Он, наверное, жутко на меня злится.

— Нет, он радуется. Все время хвалится, что заплатил за меня в два раза меньше, — скривилась Ками. — Но все равно — держись от него подальше.

— Как ты вообще? — спросила Надишь, тревожно поглядывая на Камижу.

— Я в порядке, — блекло отозвалась та.

Действительно, на ней не было никаких видимых повреждений, но она выглядела неопрятной, как больное животное, и казалась несколько заторможенной. Само то обстоятельство, что с момента их встречи прошло уже несколько минут, а обычно чрезмерно эмоциональная Ками до сих пор ни заплакала, ни засмеялась, казалось странным.

— Он тебя не бьет?

— Нет.

— А… в постели? — преодолев неловкость, задала Надишь мучающий ее вопрос.

— Теперь это уже менее больно.

— Это вообще не должно быть больно.

— Откуда ты знаешь? — Ками обратила на нее вопросительный взгляд.

Надишь отвела глаза.

— Я медик, — сказала она. — Послушай, я кое-что тебе принесла…

Они наконец дошли до колонки (неблизкий путь, если учесть, что обратно придется тащиться с тяжелым ведром), и остановились возле нее. Надишь вытряхнула из сумки шесть серебристых блистеров с красными таблетками внутри.

— Что это? — апатично осведомилась Ками.

Начинало светать, и Надишь впервые обратила внимание, что кожа у Ками под глазами отдает фиолетовым, словно она не высыпалась много ночей подряд.

— Эти таблетки помогут тебе повременить с детьми, Ками. Вот уж что тебе точно сейчас не нужно, так это беременность. Сначала попривыкни к своей новой жизни.

«Если это можно назвать жизнью», — подумала она.

— И что с ними делать? — спросила Ками без особого интереса.

— Проглатываешь одну таблетку каждый день, желательно в одно и то же время, лучше вечером.

— И что, детей не будет? Из-за каких-то там таблеток? Как это вообще возможно? Таблетки принимаешь сверху. А дети снизу появляются.

Надишь бы рассмеялась, если бы ей так не хотелось зарыдать.

— Нет, не будет. Главное — не делать пропусков. Ежедневно, запомни.

— Хорошо, я возьму их, — апатично кивнула Ками.

Таблетки следовало принимать с определенного дня цикла, в противном случае в первое время приходилось использовать дополнительные средства контрацепции, что Надишь с Ясенем поначалу и делали, но Надишь не видела смысла объяснять Ками все эти сложности. Главное, чтобы она начала пить противозачаточные. А там что-то поменяется. Ками повзрослеет, Шариф продемонстрирует какие-то положительные стороны или окажется настолько плохим, что Ками все-таки решится сдать его в полицию. Придется соображать по ситуации.

Они наполнили ведро водой. Ками ухватилась за ручку с одной стороны, Надишь — с другой, и все равно вес был значительный.

— А этот урод сам не в состоянии притащить в дом воды? — вспылила Надишь.

— Он же работает. Он устает. Ему тяжело.

— А в выходные?

— А в выходные он отдыхает… Расстанемся здесь. Мне нужно торопиться. Если он проснется, а завтрак еще не готов, он будет злиться.

— Я помогу тебе донести ведро до дома.

— Нет, не стоит приближаться к дому. Ты придешь ко мне еще? Даже мои сестры меня не навещают…

Надишь ощутила острую жалость. Бедный ребенок.

— Конечно.

Ками немного оживилась, даже разразилась слабой улыбкой.

— Мы можем встретиться у колонки. Примерно в это же время.

— В следующий понедельник?

— Хорошо.

Ками наспех обняла ее и ушла, тяжело клонясь под весом ведра. Провожая ее взглядом, Надишь ощущала такую тревогу, что в ушах начало звенеть.

— Тебя что-то беспокоит? — спросил Ясень, внимательно глядя на нее сквозь стекла очков.

— Нет. С чего бы? — небрежно улыбнулась Надишь. Она не собиралась рассказывать Ясеню о встрече с Камижей. Во время того разговора, когда они вдвоем пытались уговорить ее обратиться в полицию, Ясень проникся ощущением, что Ками — слабохарактерная дурочка. Узнав ее теперешнюю ситуацию, он едва ли ей посочувствует. Впрочем, главная причина молчания Надишь была в другом. Она неоднократно приходила к дому мужчины, которого сама же охарактеризовала перед Ясенем как неадекватного и опасного. Некоторые моменты из воскресных разговоров навели ее на мысль, что Ясень может воспринять такие ее действия без восторга.

Пожав плечами, Ясень пригласил в кабинет пациента. Это был пожилой, обросший клочковатой слипшейся бородой мужчина. Судя по плещущей от него плотной волне зловония, мылся пациент лишь в те дни, когда ему хотелось совершить что-нибудь действительно для него необычное. Один его глаз побелел от катаракты, второй был в чуть лучшем состоянии, и Надишь поспешила ухватить пациента за предплечье и помочь ему дойти до кушетки, радуясь, что перчатки защищают ее кожу от непосредственного контакта. На вопрос, в чем проблема, пациент молча указал на перевязанную тряпкой ногу.

— Развяжи, — приказал Ясень Надишь.

Присев возле пациента и стараясь не морщиться от запаха, Надишь начала аккуратно разматывать тряпку. Что-то белесое и маленькое вывалилось из-под повязки, приземлилось прямиком на нос ее резинового сабо и принялось яростно извиваться. Стоило Надишь осознать, что это такое, как она совершила резкий прыжок назад, едва не сшибив спиной весы. Личинка! Мерзкий извивающийся червяк!

Бросив на нее недоуменный взгляд, Ясень натянул свежую пару перчаток, присел возле пациента на корточки, сам снял повязку и внимательно изучил кишащую личинками рану через лупу.

— Поверхностный миаз, — уведомил он Надишь по-ровеннски. — Вызван мухами из семейства каллифорид. Это такие зеленые, блестящие, ты тысячу раз их видела. Самки откладывают яйца в открытые раны, гноящиеся ссадины, язвы. Через день-два развиваются личинки. В отличие от вольфартовой мухи, личинки которой способны добраться до кости, каллифориды здоровую плоть переваривать неспособны, ограничиваясь поеданием гноя и некротизированных тканей. По окончании цикла развития отпадают с кожи и окукливаются вне организма. В целом ничего серьезного, хотя немного удивляет, что мы столкнулись с этим случаем в январе, когда мушиная активность сведена к минимуму.

— Спасибо за лекцию, — ответила Надишь на том же языке. — Но меня не стало тошнить меньше. Даже больше.

— Подготовь перевязочную.

— Что ты собираешься делать?

— Удалять их. Вручную.

— Все?!

— Все.

— Да их там штук двести!

— Вот все двести и удалим.

— Можно мне уйти? Меня сейчас вырвет. Я не шучу. По-настоящему вырвет!

— Нет, нельзя, — отрезал Ясень. — Ты медсестра или кто?

— Только не заставляй меня их трогать, — взмолилась Надишь. — Я потом для тебя что хочешь потрогаю, но к этим мерзким тварям не прикоснусь даже палкой.

— Ладно, — вздохнул Ясень. — И я подумаю над твоим предложением.

Нервно вздрагивая, Надишь поплелась в перевязочную.

Ясень обезболил рану, очистил ее раствором хлоргексидина, а затем закапал в образованные паразитами отверстия вазелиновое масло.

— Масло перекроет им воздух, — пояснил он. — Личинки начнут подниматься к поверхности, и их станет проще извлечь. Подай мне пинцет.

Пока он выдергивал личинок пинцетом, складывая их в лоток, Надишь старалась даже не смотреть в его сторону.

— А ты знаешь, что иногда раны специально заражают личинками? Разумеется, стерильными, выращенными в лабораторных условиях. Личинки выедают пораженные ткани, таким образом очищая и способствуя заживлению, и даже выделяют ферменты, обладающие бактерицидным действием.

— Это очень познавательно, Ясень, — поморщилась Надишь. — Я подумаю об этом на досуге.

— Вообще они способны поселиться где угодно. На конъюнктиве, в глазном яблоке, в полостях рта и носа… В последний раз мне пришлось промывать пациенту уретру, чтобы избавиться от них.

— Хватит!

— Я просто делюсь с тобой интересными медицинскими фактами… — Ясень подцепил последнюю личинку. — Сто семьдесят девятая! Эх, не хватило одной до ровного счета. Теперь у меня чувство незавершенности.

— Сто восьмидесятая — это та, что свалилась мне на ногу, — буркнула Надишь. — Она валяется где-то в хирургическом кабинете.

— Найдешь ее для меня? — спросил Ясень.

Надишь кремировала его взглядом.

Ясень еще раз обработал рану антисептиком, нанес противомикробную мазь и прикрыл очищенную раневую поверхность асептической повязкой.

— Умертви личинок 70 % спиртом, — распорядился он.

— С радостью, — Надишь опорожнила в лоток весь флакон.

Когда пациент уковылял прочь, они открыли все окна для проветривания. Нервы Надишь были так потрясены, тем более что последний уцелевший червяк до сих пор ползал где-то в хирургическом кабинете, что при первой же возможности она сбежала к Лесю пожаловаться на жизнь. Нанежа куда-то отлучилась — какое облегчение. Лесь же выслушал Надишь сочувственно.

— Я удивлен, что Ясень не заставил тебя вытаскивать личинок, одну за другой, — сказал он.

— Я тоже.

— Должно быть, какой-то гуманизм в нем все-таки остался.

— Разве что на самом дне его черного сердца.

На самом деле у Надишь была версия, с чего это Ясень вдруг проявил снисходительность. После выходных, большая часть которых прошла в постели, она и сама значительно подобрела к нему, до сих пор припоминая момент, когда проснулась в воскресенье, ощущая спиной равномерное вздымание его груди и тепло обвивающей ее руки. Он все еще оставался волком, но до какой-то степени Надишь удалось его приручить. Он тянулся к ней, он жаждал ее ласки. Та омерзительная ночь не перестала быть омерзительной, но изрядно поблекла, заслоненная приятным сексуальным опытом с тем же человеком. Секс умел лечить. Он же, если вспомнить бледное лицо Ками, умел причинять боль и калечить. Все равно что скальпель — в конечном итоге все определялось тем, кто применил его к тебе и с каким намерением.

По пути от Леся Надишь заскочила в стационар. Женщина с расколотым лицом была все еще жива и в сознании. Медсестры кормили ее через трубочку, вставленную в брешь на месте удаленного зуба. Отек спал, и в целом все выглядело уже не так страшно. Скоро Ясень снимет швы, однако полное выздоровление займет месяцы. Надишь вернулась в хирургический кабинет и продолжила работать, пытаясь не показать, что на нее накатила подавленность. Бледное, осунувшееся лицо Камижи с фиолетовыми тенями под глазами не выходило у нее из головы. К счастью, вскоре они перешли в операционную, и там Надишь, как всегда, смогла переключиться.

Вечером, когда они занимались бумагами, Ясень внезапно разразился смехом. Надишь подняла голову, удивленная. Едва ли когда-то ранее она слышала, чтобы Ясень так запросто, жизнерадостно смеялся. Он и улыбался-то раз в год, не чаще.

— Личинки? Серьезно, Нади, личинки? Они же маленькие совсем. Сантиметр, ну полтора. Что они тебе сделают?

— У всех свои фобии, — напомнила Надишь, пытаясь сохранять достоинство.

— Нет, я бы понял тебя, будь ты обычной девушкой… Но ведь мы что только не видели, делали и трогали руками… а тебя напугали крошечные личинки!

— Они были вовсе не крошечные, а крупные, жирные и омерзительные. Не желаю больше это обсуждать, — Надишь сжала челюсти.

— Хорошо, — отступил Ясень.

Когда он снова заговорил, его тон был куда более серьезен.

— Ты подумала касательно того, что я предлагал тебе в воскресенье? У тебя было достаточно времени для принятия решения.

— Я понимаю твое желание окончательно наложить на меня лапу, но нет, Ясень, я не перееду к тебе. Это исключено, — ответила Надишь, не поднимая взгляд от бумаг.

— Так ли это обязательно — искать во всех моих намерениях злой умысел? Я не лучший человек в мире, но и не худший. Я беспокоюсь о тебе. Ты возвращаешься с работы поздно, в кромешной тьме.

— Да, каждый вечер. И со мной никогда не случалось ничего страшного.

— Чему-то страшному достаточно случиться один раз, и ты всю жизнь будешь разгребать последствия. Если вообще выживешь.

— Не нагнетай, Ясень. На данный момент я только единожды стала жертвой преступления. Причем преступником был ты.

Ясень закатил глаза.

— Как же не упомянуть об этом? Ведь твои вагинальные разрывы до сих пор кровоточат. И все-таки… эти ваши мужчины… они неадекватные. А ты очень красивая девушка. Ты привлекаешь повышенное внимание. Это не может меня не тревожить.

— А не объясняется ли твоя тревога тем, что ты сам хищник, не способный контролировать свои импульсы, и просто судишь других мужчин по себе? — прищурилась Надишь. — Что-то я не замечаю толпы насильников, преследующих меня всю дорогу до дома.

— Даже если отвлечься от мужчин, Нади, у тебя есть и другие причины, чтобы переехать ко мне. Я видел те грязные домики… все это далеко от нормальных жизненных условий.

— Большинство кшаанцев живут именно в таких условиях.

— Плевать мне на большинство кшаанцев, — отрезал Ясень. — Меня заботишь ты.

— С чего это я такая исключительная?

— Потому что ты моя… — Ясень осекся.

— Твоя кто?

— Просто моя, — Ясень поджал губы.

— Да? А я убеждена, что я своя собственная.

— Для кшаанки ты поразительно своенравна, — усмехнулся Ясень.

— Тебя это напрягает?

— Вовсе нет. Никогда не считал покорность достоинством.

Надишь издала громкое скептическое фырканье. Тьму за окном озарил свет фар. Непроизвольно Надишь бросила взгляд и похолодела, узнав потрепанный зеленый автомобиль Джамала. Припарковав машину за металлической оградой больницы, он начал ждать, так и не погасив фары. Это должно было привлечь внимание Надишь, когда она выйдет из здания. Но также это почти наверняка привлечет внимание Ясеня.

Ясень, который никогда не отступал легко, продолжил увещевать ее:

— Тебе вовсе ни к чему мучиться как остальные твои соплеменники. Если ты хочешь сохранить дистанцию, если по вечерам тебе нужно побыть одной — пожалуйста. У меня есть большая, абсолютно ненужная мне комната. Забирай ее себе. Там даже диван имеется на случай, если ты предпочтешь в какие-то ночи спать в одиночестве.

— Твой консьерж подумает, что ты сначала водил к себе проститутку, а потом начал с ней жить, — возразила Надишь, стараясь не пялиться в окно.

— Мне плевать, что подумает мой консьерж. Я не знаю его в лицо, хотя каждый день хожу мимо.

Надишь решительно отодвинула от себя журнал регистрации наркотических веществ.

— Допишу завтра, — заявила она. — Мне пора домой.

— Не злись, — попросил Ясень. — Я просто хочу знать, что ты в безопасности.

— Или сделать меня своей круглосуточной собственностью, — бросила Надишь. — Одно из двух.

— Я бы сказал, что одно не противоречит другому…

Надишь вылетела за дверь. Она наспех переоделась, выбежала на улицу и быстрым, взвинченным шагом направилась к машине Джамала. При ее приближении Джамал вышел из машины, оказавшись прямо на свету нависающего над ними фонаря — это, видимо, чтобы Ясень смог рассмотреть его в деталях. Игнорируя Джамала, Надишь забежала за машину со стороны противоположной больнице и ползком перебралась через водительское сиденье на пассажирское.

— Поехали, — потребовала она, пригнувшись ниже уровня окна.

— Ты от кого-то прячешься? — спросил Джамал, возвратившись в машину.

— Что навело тебя на мысль? — язвительно осведомилась Надишь.

— Я бы предпочла, чтобы ты не парковал машину возле больницы, Джамал, — уже более спокойным тоном уведомила она минуту спустя. Теперь, когда они убрались из поля зрения Ясеня, она наконец-то могла перевести дух.

— Почему же?

— Потому что я приличная девушка и мне бы не хотелось, чтобы коллеги видели меня уезжающей на ночь глядя с мужчиной, — объяснила Надишь, сама поразившись, насколько нагло она способна врать. В действительности реакция остальных коллег ее заботила мало. Более того: если медсестры займутся обсуждением ее отношений с Джамалом, выше шанс, что они проглядят разворачивающиеся прямо у них под носом скандальные отношения с Ясенем.

Джамал сверкнул белозубой улыбкой и на секунду сжал ее маленькую руку в своей большой теплой лапище.

— Понял, больше так не буду. Я приезжал к тебе в субботу… Но тебя не было.

Надишь отвернулась, вдруг заинтересовавшись видом за окном.

— Мне пришлось выйти на дежурство.

— Ты могла бы предупредить меня.

— Я сама не знала, что буду дежурить. Все случилось неожиданно.

Хотя бы последнее ее заявление было правдивым. Еще утром в пятницу она не могла предположить, что вечером окажется разложенной на столе в кабинете Ясеня при ординаторской.

— А что в эти выходные?

— Думаю, теперь я снова буду регулярно дежурить.

— Жаль... — сказал Джамал.

— Мне тоже, — голос Надишь прямо-таки сочился сожалением. В этот момент она была себе глубоко омерзительна. Но что еще ей остается делать, кроме как лгать?

— Тогда я буду чаще забирать тебя с работы по вечерам в будни, — решил Джамал.

— Только не у больницы, — напомнила Надишь. — Приезжай к автобусной остановке.

— Хорошо… Слышала, что произошло?

— Ты о чем?

— Банк ограбили. Давно такого не было.

— Ах, да. Раненого управляющего привезли к нам. Ему пытались помочь, но он умер.

— Прямо там? У вас?

— Да. Его тело до сих пор лежит в морге. Они решают вопрос об отправке его в Ровенну, к семье.

— Он успел хоть что-нибудь рассказать?

— Нет.

— И что же остальные бледные в вашей больничке? Напугались?

— Они скрытные. Если кого-то и встревожило произошедшее, они держат свои переживания при себе. В целом все у нас по-прежнему.

— Да? А я бы на их месте держал ушки на макушке.

— О чем ты, Джамал?

— Их тут многие не любят. Некоторые так даже ненавидят. Все может случиться.

Почему-то от его слов у Надишь мороз прошел по коже.

— Что ты имеешь в виду?

— Ну, например, поедет кто-нибудь из них на работу или с работы, да и напорется на колючую растяжку. Выйдет посмотреть, что с шинами, а его ждут. Поставят на колени и снесут ему голову.

Надишь зябко поежилась и запахнулась в красную кофту.

— Джамал, что за ужасы у тебя в голове?

— Я же не говорю, что это нужно сделать, — возразил Джамал. — Просто высказываю мысль, что такое может произойти. Ведь их положение в нашей стране в действительности куда более хрупкое, чем может показаться. Они здесь — меньшинство. Чванливое, преисполненное идеи собственного величия, белокожее — и потому хорошо заметное даже в темноте, уязвимое меньшинство. Осознают ли они это?

Надишь подумала о Ясене.

— Некоторые осознают.

— Так возможно, разумнее было бы уехать?

— Ты этого хочешь — чтобы они все уехали?

— Это было бы волшебно. Но они упертые. Не уберутся отсюда, пока их не начнут убивать пачками.

— Иногда мне кажется, что ты ничуть не похож на того мальчика, с которым я дружила в детстве, — ровно произнесла Надишь. — Откуда вся эта жестокость?

— Надишь, — улыбнувшись, Джамал похлопал ее по руке, — я прежний. Я просто рассуждаю теоретически. Когда и кому я причинял вред?

— А ведь действительно, — задумчиво продолжила Надишь. — Мне едва ли что-то известно о твоей жизни после приюта. Что с тобой происходило? Как ты стал тем, кто ты сейчас?

— Я же тебе рассказывал: нашел работу в мастерской, поселился с ребятами. Как только жизнь наладилась, разыскал тебя.

— Да. Полгода назад ты устроился в мастерскую. А до этого?

— До этого жил как перекати-поле. Две недели поработал здесь, три — там. В основном в машинах ковырялся. Что тут расскажешь? Моторы, железяки. Тебе такое неинтересно.

— Понятно, — Надишь сжала губы.

— Надишь… — голос Джамала вдруг зазвучал тише и чуть сипло. — Если я тебе не нравлюсь, так и скажи. Я парень простой, не как эти твои башковитые доктора. Я не навязываюсь.

Хотя он пытался звучать небрежно, Надишь снова ощутила в нем эту надломленную хрупкость.

— Я хочу быть с тобой, — призналась она искренне. — Я скучала по тебе. Ты единственный близкий человек, который у меня когда-либо был.

— Докажи, — глухо произнес Джамал, остановив машину на обочине.

После секундного колебания Надишь обхватила ладонями скульптурное лицо Джамала и поцеловала его в твердые губы. Щетина Джамала оцарапала ей подбородок. Джамал ощущался совсем не так, как Ясень. Он был больше, сильнее и грубее. Кроме того, он был поразительно красив — эти лепные скулы и буйные волосы, темные демонические глаза… По сравнению с ним Ясень с его приглушенными смягченными чертами казался невыразительным и бледным. Проблема в том, что Ясень все равно оставался более реальным и ощутимым, чем Джамал, который находился непосредственно рядом с ней.

Не прошло и десяти минут, как Надишь опять оказалась на заднем сиденье, если не в результате ее активного содействия, то как следствие ее безмолвного попустительства — ведь она уже достаточно обидела Джамала своими пустыми подозрениями. Джамал был занят ее губами, но она не могла на нем сосредоточиться, слушая мысли, громыхающие в ее голове. Если бы Джамал знал, чем она занималась с другим мужчиной всего несколько дней назад, он бы побрезговал к ней даже прикоснуться, не то что целовать ее. Но если она расскажет ему правду, тогда что? В кого она превратится в его глазах? Стоило Надишь только представить момент, когда Джамал поймет, что она из себя представляет, и она уже преисполнялась к себе отвращения.

А что, если Ясень все-таки увидел, как она уезжает с Джамалом? Даже если она для него не более чем любимая игрушка, какая-то реакция с его стороны неминуемо последует. Хотя бы потому, что он прекрасно осведомлен, какое количество инфекции передается половым путем и не намерен собирать букет чужеродной микрофлоры. Но какие действия он предпримет? Надишь не могла предсказать. Она только начинала верить, что он воздержится от причинения ей хотя бы серьезного вреда, и все же ловила себя на мысли, как опасно может быть это заблуждение.

В любом случае, по той или другой причине, получалось, что она — грязная, отвратительная, вызывающая презрение женщина, и Надишь обратилась в кусок дерева, застыв в том неудобном, неуклюжем положении, в котором находилась. Щетина Джамала продолжала раздирать ее лицо, а Надишь даже не вздрагивала. Однако стоило руке Джамала проскользнуть под ее красную кофту и обхватить обтянутую платьем грудь, как Надишь словно проволокой хлестнули. Она очнулась, дернулась всем телом и схватила Джамала за запястье.

— Я думаю, нам стоит прекратить, Джамал. Ты же знаешь, это никуда не приведет. Ни к чему распаляться зря. Я не хочу замуж, а вне замужества все это непозволительно, — прошептала она.

— Ты знаешь, что между нами все немного не так… — прошептал Джамал ей на ухо, не спеша высвободить ее из объятий. — Однажды мы уже… перешли черту. Так что мы можем проигнорировать некоторые правила. Даже если мы не собираемся пожениться.

Уголки рта Надишь поползли вниз. Ах, разумеется, он помнил об этом. Мужчины очень ценили женское целомудрие. За исключением разве что тех случаев, когда им приходилось ограничивать себя, чтобы его соблюсти.

— Это рискованно, Джамал. Я боюсь забеременеть, — твердо заявила она.

На самом деле Ясень пополнил ее запас, вручив ей очередные три блистера. Как раз сейчас Надишь следовало бы принять очередную таблетку. Тем не менее информировать Джамала о своем доступе к сексу без последствий она не будет. Спать с двумя мужчинами — это уже перебор, точка. Ей нравился Джамал. Ей также нравился Лесь. Сейчас ей пришла в голову мысль, что Лесь нравился ей в том числе и потому, что никогда не пытался зажать ее в углу. Возможно, поступай Джамал так же, он нравился бы ей еще больше.

— Ты работаешь в больнице. Уверена, ты слышала о каких-то ровеннских штучках, которые они используют.

— Противозачаточные таблетки? Чтобы купить их, нужен рецепт, выписанный врачом, Джамал. Как ты это себе представляешь: я приду к врачу и просто попрошу его о таких таблетках, словно какая-то гулящая женщина? Я же умру от стыда, — Надишь была весьма убедительна. Она становилась отпетой лгуньей.

Джамал помрачнел.

— Да, действительно.

Он наконец-то приподнялся и отпустил ее. Когда он перебрался на переднее сиденье и машина наконец-то снялась с места, мелкое частое дыхание Надишь чуть углубилось. Что ж, теперь у нее был аргумент, позволяющий ей держать Джамала на дистанции без риска обидеть.

С каждым километром, приближающим ее к дому, ей становилось легче. Ей стоило провести границы раньше. Сейчас, успокоившись, она твердо осознала: она не только не хочет замуж вообще, но и конкретно за Джамала. Она ясно видела его установки. Да, к ней он был добр, но в то же время не считал предосудительной ситуацию, когда муж или отец отвесит Камиже оплеуху. Будет ли Джамал так же поступать с собственными дочерьми? Шлепать их по щекам, наказывая за малейшее неповиновение? Едва ли Надишь когда-то это выяснит. Так же четко, как она знала, что небо синее, она понимала: детей с Джамалом у нее не будет. И в постель с ним она не ляжет. Что ж, не очень-то и хотелось.

На следующий день, в пятницу, уже на пятиминутке Надишь заметила, что с Ясенем что-то не так. Это было незначительное изменение — он просто позволил себе погрузиться в собственные мысли чуть глубже, чем обычно, и выслушивал донесения несколько менее внимательно. В обычной ситуации Надишь не стала бы задумываться, что там терзает Ясеня, но сегодня у нее имелись причины встревожиться.

Пациенты были на удивление немногочисленны, и по окончании приема Надишь даже смогла отойти поесть, после чего захватила свою чашку с кофе и заглянула к Лесю. Нанежа опять отсутствовала (это лучшее, что она вообще может сделать!), шныряя где-то в стационаре, так что Надишь, получив заветную передышку ото всех ненормальных, постаралась успокоиться.

Так ли обязательно Ясень будет возражать, если она объяснит ему, что ее отношения с Джамалом чисто платонические? Ведь он никак не препятствовал ее общению с Лесем, разве что бросал иногда иронические замечания, приоткрывая свою глубоко запрятанную ревность. Вот только Лесь был сама невинность, ревновать к нему станет разве что параноик… Джамал с его широкими плечами и мрачной, угрожающей красотой — совсем другой расклад. К тому же он из Кшаана, как и Надишь, а значит, по умолчанию ближе к ней, чем белокожий ректорский сынок Ясень. Нет, Надишь не сомневалась, что присутствие в ее жизни Джамала поднимет в докторишке вал собственнических чувств — если только это уже не происходит, учитывая настораживающую угрюмость и молчаливость Ясеня. Относительно недавно она освободилась от давящего страха наказания, а теперь пришла к тому же. Сама она себя виноватой не чувствовала, даже если позволила Джамалу несколько больше, чем хотелось. Она считала, что верность необходимо соблюдать в любви. А то, что происходило между ней и Ясенем, любовью, определенно, не являлось.

Вернувшись в хирургический кабинет, она застала Ясеня разглядывающим вид из окна. Глаза его были пусты, сознание витало где-то далеко.

— Что-то случилось? — спросила она, сглотнув.

— Здесь мы это обсуждать не будем. Поговорим в субботу.

«Мне конец», — подумала Надишь.

В автобусе все мысли Надишь крутились вокруг Ясеня и его гнусного поведения, и к финалу поездки она довела себя до кипения. Что он возомнил о себе? Он ей никто. Она просто позволяет ему себя трахать, потому что ей это нравится. А потом он уедет, как рано или поздно, скорее даже рано, уезжают они все. Еще ни один ровеннец не остался жить в Кшаане. Надишь продолжит работу с другим врачом. Если она сочтет его привлекательным, то, может быть, продолжит с ним не только работу. В плане необязательных сексуальных связей более удобных мужчин, чем ровеннцы, в этой стране попросту не существовало, а Надишь, открыв в себе страстную натуру, не собиралась спать одна до конца жизни. Мужа и детей она не планирует, так почему бы ей просто не развлечься? А Джамал ее друг. В отличие от Ясеня, он — тот, к кому она испытывает привязанность. Она не позволит Ясеню устранить Джамала из ее жизни.

Она поднялась на четырнадцатый этаж и, войдя в квартиру, прислонилась к двери спиной, решительно глядя на Ясеня. Сколько раз она стояла вот так, ожидая чего-то весьма для себя неприятного? Десятки аргументов продолжали прокручиваться у нее в голове. Все они в конечном итоге сводились к тому, что Ясеню хорошо бы заткнуться и не указывать, как ей жить. Он затащил ее в свою постель, и пусть этим довольствуется. Может быть, тогда она тоже будет пореже припоминать ему его грехи — не чаще раза в день.

Ясень посмотрел на нее растерянно.

— Я даже не успел приказать тебе смыть стрелки. К чему этот свирепый вид?

— А ты не понимаешь?

— Нет.

— Что ж, — присмирела Надишь и принялась снимать сандалии, заодно пряча горящее от стыда лицо. — Тогда я не буду свирепой.

— Я хочу расслабиться. Примешь со мной ванну?

Он совершенно точно ничего не знает, раз делает ей такое предложение. Если только это не повод подманить ее к воде и утопить из ревности.

В ванне Надишь прислонилась спиной к груди Ясеня и блаженно закрыла глаза. Скандала не случилось, ее дружба с Джамалом пока вне опасности. Вот только что-то, какое-то воспоминание, продолжало царапать ее изнутри… точно, ведь Ясень собирался с ней что-то обсудить.

— Вчера ты казался напряженным… почему?

Ясень обвил ее руками.

— Накануне я заглянул к приятелю. Он начальник отдела полиции здесь, в Кшаане, и живет в этом же доме. Мне хотелось разузнать поподробнее о недавнем ограблении банка. Новости от него поступили весьма неутешительные. Управляющий банком второй по счету убитый ровеннец среди трех убитых за последние две недели.

— Кто остальные двое?

— Первый — начальник местного почтового отделения. Должность куда менее важная, чем можно решить из названия. Он вел ничем не примечательную жизнь. По пути на работу его встретили и нанесли несколько ножевых ранений. Вероятно, убийцы не знали жертву заранее, атаковав первого попавшегося. Полиция сочла мотивом убийства расовую ненависть. Затем, в понедельник, 31 декабря, последовало ограбление банка, повлекшее смерть управляющего. И, наконец, последнее убийство, в ночь со среды на четверг, куда более спланированное, чем первое и очевидно нацеленное на конкретную жертву. Полицейский возвращался с дежурства. В темноте его машина напоролась на шипованную растяжку, отчего произошел прокол колес. Когда полицейский остановился и вышел посмотреть, в чем дело, в него выстрелили. Ранение не убило его, но обездвижило. Его облили горючей смесью и подожгли. Тело и машину с разряженным аккумулятором обнаружили наутро. Табельный пистолет пропал.

Бедра Надишь, вздымающиеся над быстро поднимающейся водой, покрылись пупырышками гусиной кожи.

— Это ужасно, — сказала она.

Она подумала о Джамале. О его теоретических рассуждениях. О его приглушенном голосе с проступающим сквозь фальшивую бесстрастность возбуждением. Она запросит объяснение. Уверена, Джамал его предоставит. Или нет?

— Мой приятель не стал раскрывать подробности, но у полиции есть основания предположить, что эти три убийства связаны. По их мнению, действует некая преступная группа, прицельно убивающая ровеннцев. Если догадка верна, то нападения будут продолжаться. И я не склонен считать, что полиция заблуждается. Я достаточно давно здесь, чтобы увидеть — начинается. И это не может меня не беспокоить. Ты вся в мурашках. Замерзла?

— Немного.

— Включи воду погорячее.

Надишь повернула кран. Ясень снова обнял ее и тесно прижал к себе.

— Что вы будете с этим делать? — спросила она.

— Полиция работает, несмотря на весьма ограниченные ресурсы. Они надеются, что им пришлют подкрепление.

— А ты?

— А я надеюсь, что не разбегутся те, которые у меня есть.

— Ты о больнице?

— Именно. Если начнется что-то серьезное, часть персонала воспользуется этим поводом, чтобы вернуться на родину. У них действуют контракты, но достаточно заявить о психической нестабильности, чтобы контракт был разорван.

— Что ты планируешь делать, если ситуация ухудшится?

— Я буду там, где я нужен как врач и где меня желает видеть ровеннское правительство.

— То есть ты не уедешь из Кшаана?

— Ну, однажды, когда-нибудь.

Это была отдаленная перспектива, и Надишь решила пока не думать об этом.

— Допустим, кто-то действительно вознамерился убивать ровеннцев… вот только зачем? Должна быть веская причина, чтобы решиться на такое, ведь в случае поимки преступники потеряют собственные жизни. Ладно, я понимаю, пистолет полицейского, деньги из банка — это все большой соблазн. Но резать почтового служащего?..

— Причин может быть масса. Среди них террор — самая вероятная. Запугать нас. Продемонстрировать нашу уязвимость. К тому же более крупные террористические акты требуют финансовых вложений. Отсюда — грабеж банков. Такое уже было. Ничто не ново под луной.

— Если это действительно террористы, разве они не должны выдвинуть какие-то требования?

— Рано или поздно требования становятся очевидными, даже если не были озвучены. Чего бы они ни хотели, они этого не получат, но будут пытаться, продолжая кровопролитие.

— Почему не получат?

— Потому что терроризм никогда не приводит к желаемому результату. В некоторых случаях — к противоположному. Чтобы это понять, достаточно изучить историю террористических акций в Кшаане или за его пределами, тем более что массив данных накопился достаточный. Единственная причина, по которой террористы продолжают пытаться, так это гремучая смесь идиотизма и идеализма, что переполняет их головы.

— То есть ты считаешь их действия бессмысленными?

— Абсолютно. Я осознаю, что многих из вас не устраивает ситуация в этой стране, но…

— Нет, ты не осознаешь, — резко возразила Надишь. — Ты один раз побывал в типичном кшаанском доме и до сих пор в ужасе. Ты рос в просторе, достатке и чистоте. Ты знать не знаешь о лишениях, тех самых лишениях, что и разжигают в местных желание взять ровеннцев за глотки. Пока все так, как сейчас, в желающих пополнить ряды бунтовщиков не будет нехватки.

— Меня дернули на работу в ночь на среду, потом снова вызвали этой ночью. Я вернулся домой в восемь утра. Считаешь, это нормальный режим? Так ли оторван от суровой реальности мой образ жизни? Если я воздерживаюсь от нытья, это не значит, что я прекрасно себя чувствую. Если я не считаю, что надо повзрывать все к чертовой матери, это не значит, что я нахожу обстановку идеальной. Я в эпицентре вашей гуманитарной катастрофы, и у меня есть некоторое понимание происходящего.

— Да. В своей огромной четырехкомнатной квартире, докторишка! — вспыхнула Надишь, оскорбленная его нравоучительным тоном. — Даже если у тебя тяжелые условия работы… без «если», они действительно тяжелые… но это был твой выбор, никто не волок тебя в Кшаан насильно. Ты и здесь поступаешь как тебе вздумается. Сам тот факт, что я оказалась голая рядом с тобой в ванне, это подтверждает!

— Давай постараемся не примешивать наши межличностные разногласия к межнациональным, — оборвал ее Ясень. — И все же, при всех ваших объективно существующих проблемах, я не вижу рационального начала в попытке улучшить положение Кшаана посредством убийств и насилия. На каждое действие последует противодействие. Если полиция окончательно потеряет контроль над ситуацией, ей на подмогу придут военные. Количество арестов резко возрастет, кого-то загребут за дело, а кто-то просто подвернется под горячую руку, как это всегда бывает. Я и сейчас не уверен, что все те, кто получил пулю в затылок за террористические действия, действительно заслужили столь сурового приговора, а ведь власти пока не находятся в режиме паранойи. Да и взрывы не действуют избирательно, не различают людей по национальности и цвету кожи. Случись что — пострадают все, кто оказался поблизости. Ну и наконец я не упомянул самый главный изъян подобных действий: если мы будем мертвы, мы не сможем выслушать ваши претензии; если вы будете мертвы, вы не сможете их высказать.

— Тогда что ты предлагаешь?

— Есть система. Она может нравиться или не нравиться. Но действовать в любом случае придется в ее рамках.

— То есть договариваться с ровеннским правительством? Просить его милости? — Надишь посмотрела на белые пальцы Ясеня, поглаживающие ее колено. И решительно стряхнула их.

— Именно: договариваться, просить, — Ясень водрузил пятерню обратно и решительно сомкнул пальцы вокруг коленной чашечки. — Угрожать правительству бесполезно. Бороться против системы бессмысленно — она раздавит тебя, как каток. Значит, надо работать в ее пределах. Заметь: я не говорю, что считаю ее справедливой и правильной. Я просто принимаю ее как факт.

— И как же нам следует действовать в рамках системы, изначально выстроенной против нас?

— Система не заточена на подавление всех кшаанцев. Она ориентирована на сдерживание самых неадекватных.

— Правда? — усмехнулась Надишь. — Вот я — просто женщина. Я не опасна, из оружия у меня только острый язык. Я хотела бы стать врачом — в стране, которая крайне нуждается во врачах. Но в рамках вашей чудесной «системы» я не могу это сделать.

— А вот за это благодари ваших террористов, — резко бросил в ответ Ясень. — Никто не будет подпускать кшаанцев к знаниям, если известно, что в будущем эти знания будут направлены против нас. Вас только потому и удается контролировать — при нашей-то малочисленности — что вы тупые, как животные.

— Да пошел ты! — взвилась Надишь.

Выскочив из ванны, она схватила полотенце и принялась яростно вытираться.

— Ты куда?

— Я еду домой. Видеть тебя не могу.

— Я тебя не отпускаю.

— А я не спрашиваю твоего позволения уйти!

Разливая вокруг воду, Ясень тоже выбрался из ванны и попытался уцепить Надишь за руку. Надишь увернулась, выбежала в коридор, но далеко не убежала. Руки Ясеня обхватили ее сзади и, сцепившись в тугое кольцо, крепко прижали ее локти к бокам.

— Отпусти меня! — выкрикнула Надишь.

— Все еще не спрашиваешь моего позволения уйти? — выдохнул ей в ухо Ясень.

Надишь попыталась пнуть Ясеня по щиколотке, но он приподнял ее над полом, и она растерялась, лишенная опоры. Когда попытки высвободиться возобновились, Ясень лишь усилил хватку и поволок свою возмущенную пленницу в спальню. Повалившись вместе с ней на кровать, он уложил Надишь набок и оплел ее ноги своей ногой, не позволяя высвободиться.

— Ты никогда не стесняешься применить ко мне силу, да? Какую бы то ни было, — злобно прошипела Надишь и уткнулась лицом в подушку.

— Не какую бы то ни было. Никаких травм, помнишь?

— Кроме разве что психологических…

— Люди чрезмерно фиксируются на своих психологических травмах. Лучше бы занялись чем-то действительно полезным, — отмахнулся Ясень.

— Тебя это еще и возбуждает, урод ты моральный, — разгневанно прокомментировала Надишь, ощутив давление на ягодицах.

— Что есть, то есть, — с силой притиснув Надишь к себе, Ясень облизал ее ухо.

Надишь содрогнулась.

— Не трогай меня! Я так на тебя злюсь…

— Ты злишься на ровеннское правительство. Я не являюсь его частью. Я всего лишь врач. Я действую в пределах своей весьма ограниченной компетенции. Правительство не спрашивает моего мнения, как им поступать с Кшааном. Так же, как и твоего.

— Ты поддерживаешь его решения!

— Да, если нахожу их здравыми. Нади, ты воюешь не с тем человеком. Я здесь, с тобой. Пытаюсь разобраться со всем этим дерьмом по мере моих возможностей. После того как я уехал в Кшаан, в Ровенне сменился правитель, а я только раз видел этого громилу по телевизору, потому что времени на просмотр у меня нет, к тому же тут доступен всего один канал, да и тот работает с помехами. Тем не менее, сколько бы я ни прожил в Кшаане, у меня только одна страна и я не могу не чувствовать к ней привязанность, даже если ясно вижу ее недостатки. Разумеется, я буду защищать ее. А ты точно так же защищаешь свою страну. Это нормально и естественно. И ты, и я имеем на это право. Разве не так? — Ясень поцеловал ее в макушку.

— Так, — произнесла Надишь сквозь стиснутые зубы.

Ослабив хватку, Ясень начал мягко поглаживать Надишь по животу.

— У нас есть только вечер субботы, только одна эта ночь. В воскресенье мне приходится разбирать скопившиеся административные дела. В будни нас поглощает работа. Если ты уйдешь, то будешь жалеть об этом всю последующую неделю.

— Я не буду жалеть, — возразила Надишь, хотя под кожей, там, где он касался ее, расходились теплые волны.

— Временами мне кажется, что я знаю тебя лучше, чем ты сама.

— То есть ты предлагаешь мне остаться и получать удовольствие в рамках системы? — ядовито осведомилась Надишь.

— Именно. Это будет не так уж и сложно.

Надишь закрыла глаза, пытаясь спрятаться от Ясеня, но при отсутствии внешнего отвлечения внутренние ощущения стали лишь более отчетливыми. Она больше не пыталась вырваться, и Ясень перестал ее удерживать. Отчасти он был прав. Если он позволяет ей иметь собственное мнение по вопросу, значит, и она должна позволить ему остаться при своем. Однако его правота не делала менее омерзительной его личность и никак не оправдывала его попытки контролировать ее. Впрочем, в пользу Ясеня был еще один аргумент: она его хотела. Есть ли смысл бороться, если все это в любом случае ограничено по времени? Ясень изживет свою одержимость. Она тоже. Они забудут друг друга.

Почувствовав, что Надишь обмякла, Ясень перевернул ее на спину и навис над ней сверху.

— Паршивый докторишка… манипулятор… собственник… — шептала Надишь в перерывах между поцелуями.

— Я бы обиделся на паршивого докторишку, но из твоих уст это звучит так ласково…

— А на остальное ты, значит, не обижаешься? — фыркнула Надишь.

— Остальное — это сухая констатация фактов.

Той ночью Надишь долго не могла уснуть. Устав лежать и смотреть в темноту широко раскрытыми глазами, она отодвинулась от Ясеня и села на краю кровати. Мысли копошились в ее голове, словно личинки в лотке, такие же жуткие и отвратительные. Надишь залила бы их спиртом, но Ясень переколотил все бутылки с вином.

— Что-то случилось? — пошевелившись, сонно спросил Ясень.

— Все в порядке, — ответила Надишь. — Спи, Ясень. Еще одной плохой ночи ты не выдержишь.

Она легла рядом и гладила Ясеня по щеке до тех пор, пока его дыхание не углубилось, пока его лицо не расслабилось. Даже после того, как он уснул, Надишь продолжала скользить пальцами по его щеке, губам, носу. В ее жизни было двое мужчин. К обоим она испытывала сильные, прорастающие все глубже чувства. Ни одного из них она не считала безопасным.