Отпусти меня

Глава 20

В понедельник вечером Надишь обнаружила просунутую под дверь записку от Камижи. Поскольку писать Камижа не умела, то ограничилась тем, что накарябала кривоватый прямоугольник, в котором смутно угадывался холодильник, и страшненькую улыбающуюся голову. Касательно Ками у Надишь несколько отлегло от сердца, но в целом ее состояние продолжило ухудшаться. Во вторник она сбежала к Ясеню, но в среду Ясень дежурил, и Надишь пришлось ехать в барак. В четверг она бы снова уехала к Ясеню, но в последний момент на скорой привезли пациента с острым холециститом и сопутствующим перитонитом, так что Ясень, оставив планы на домашний ужин, сгреб одну из дежурящих в хирургическом стационаре медсестер, а Надишь отправил восвояси.

Сейчас она брела к бараку, разочарованная и усталая. Фонари не горели, путь отыскивался с трудом. Шариф предупредил: в темноте с ней всякое может произойти. Надишь чувствовала, что вся ее жизнь погружена во тьму. Следовательно, что-то случиться могло в любой момент и в любом месте. Увидев за поворотом слабо мерцающий фонарь, она устремилась к нему изо всех сил… и, стоило ей приблизиться, как ее схватили со спины. Надишь открыла было рот, чтобы вскрикнуть, но его зажали ладонью.

— Молчать, — услышала она низкий голос Джамала.

Он разжал хватку, но продолжал удерживать Надишь за длинную косу, не оставляя шанса убежать. Развернувшись, Надишь вперилась в него поблескивающими от бессильной ярости глазами. Ее сердце билось как бешеное.

— Спокойно, — приказал Джамал. Во рту у него была жвачка, и, глядя на Надишь сверху, он не переставал двигать челюстями. — Я просто хочу поговорить.

— Все уже сказано! — выпалила Надишь, тяжело дыша. — И сделано!

— Это ты так считаешь.

Надишь осмотрелась: вокруг лишь тьма да где-то далеко мерцают чьи-то окна. Большинство людей уже легли спать. Как всегда, она могла рассчитывать только на себя.

— Поджидал меня здесь, словно ночной хищник… чтобы сожрать… — ее голос сорвался.

— Надишь, я правда не хочу с тобой ссориться. У меня серьезные неприятности.

— У меня тоже, — буркнула Надишь. — Из-за тебя.

— Просто выслушай меня.

— А ты убери от меня свои грязные лапы!

— Так ты же убежишь.

— Убегу я, как же, — мрачно буркнула Надишь. — Ты меня сразу догонишь.

— И то верно, — Джамал отпустил ее косу. — Пошли сядем. Вон там ограда.

Они разместились на краю сложенной из глиняных кирпичей оградки, и Надишь вдруг осознала — это же то самое место, где они сидели, когда Джамал объявился впервые. Тогда ей казалось, что она знает этого человека, но по факту она и сейчас его не знала. Он был непредсказуемый, жестокий и начисто лишенный совести. Сгорбившись, она сложила на коленях сцепленные в замок руки.

— Я рассказывал тебе, что там, в тюрьме, мне было очень непросто выжить…

— Жаль, что удалось, — пробормотала Надишь.

Джамал проигнорировал ее, яростно вонзая зубы в жвачку.

— Чтобы спасти себя от ежедневных избиений, мне пришлось просить о помощи. Тот человек был не юнец, а самый настоящий бандит. «Услуга за услугу», — сразу предупредил он. Тогда я был в таком отчаянии, что не думал, как буду расплачиваться. Он помог мне отделаться от обидчиков. Однако теперь он нашел меня и напомнил: за мной должок.

— Что же он требует?

— Обезболивающие.

— Обезболивающие? — растерянно повторила Надишь. — Что за странное требование?

— И вовсе не странное. Он работает на банду. Жизнь у них суровая: бандитские разборки, столкновения с полицией, прочее. То пуля прилетит, то ножичком чиркнут. Латала у них есть. Он так-то рукастый, но он кшаанец, самоучка, без доступа к медикаментам, а парни устали, что их шьют наживую. Нужны мощные обезболивающие. Не те безделушки, что ты тогда всучила моему приятелю, — Джамал имел в виду ибупрофен. — И большой запас. Не менее трех десятков пачек.

— Почему он обратился с этим именно к тебе?

Джамал спрятал взгляд.

— Может быть, я когда-то с кем-то упомянул, что общаюсь с медсестрой, и до него дошли слухи…

Надишь прищурилась.

— Сволочь.

— Не брани меня, Надишь. У меня осталось мало времени.

— Сколько же?

— День-два… максимум три.

— А потом?

Джамал поежился, на секунду даже перестав жевать.

— За невыплаченный долг отвечают жизнью.

— В смысле, они тебя почикают?

— Да.

— Что ж, тогда у тебя действительно очень серьезные проблемы. Я бы сказала, что сочувствую… но мне плевать, — Надишь расцепила пальцы, но сразу сжала их в кулаки. Рядом с Джамалом она ощущала такое напряжение, что остатки ее психологических сил иссякали быстро, как вода на дне дырявого ведра.

Джамал посмотрел на нее с изумлением.

— Неужели тебе совсем меня не жалко?

— Судьба убийцы меня не интересует, — отчеканила Надишь. — Когда влезаешь во что-то грязное, будь готов к последствиям.

— Теперь я убийца для тебя? — выдохнул Джамал. — Я ведь объяснил тебе, как все было. Меня подставили! Я невиновен!

— Мы были друзьями, Джамал, — с горечью констатировала Надишь. — Мы разделили столько светлых моментов в детстве. Я так тебя любила. Даже в тот вечер я сидела рядом с тобой и думала только о том, как бы тебя утешить. А ты набросился на меня и начал терзать, словно дикий зверь. Как после этого я поверю твоим заверениям, что ты не поднял бы руку на совершенно незнакомого тебе человека?

— Мне стыдно за случившееся. Это была вспышка страсти. Я потерял голову…

Надишь знала, что такое страсть. И могла отличить ее от жестокости.

— А также мое доверие и симпатию. Разбирайся сам, — Надишь спрыгнула с ограды.

Надежда, что он отпустит ее, была смутной, и она не оправдалась. Ухватив Надишь за локоть, Джамал рывком притянул ее к себе.

— Отпусти меня! — вскрикнула Надишь.

— А иначе что? — насмешливо уточнил Джамал. — Сядь!

Надишь села, вцепившись в жесткий край ограды дрожащими пальцами.

— Не доводи до плохого, Надишь. Ты можешь мне помочь, и ты поможешь.

— Как ты себе это представляешь?

— Ты работаешь в больнице. Я уже видел, как ты таскаешь оттуда то одно, то другое. Тебе будет несложно.

— Одно дело вынести бутылку физраствора. Другое дело — сильные обезболивающие, относящиеся к наркотическим средствам. Ни один пациент не получит такое лекарство без рецепта. Есть специальный журнал, туда заносятся все поступления и выдачи. Каждая из этих коробок учтена.

В действительности, как однажды посетовал Ясень, обращение с наркотическими веществами в кшаанских больницах отличалось поразительной небрежностью. На практике это привело к нескольким случаям развития наркотической зависимости среди ровеннских врачей. Опасаясь подобного на его территории, Ясень ужесточил правила сразу, как получил достаточно власти.

— Если хотя бы одна коробка пропадет, то уже на следующий день, при проверке баланса, в журнале выявят несовпадение. Если пропадет несколько коробок, запустят расследование. Днем, в присутствии персонала, провернуть подобное невозможно. Значит, заподозрят ночную смену, когда в больнице присутствует минимум сотрудников. Если они выйдут на меня, я сяду на много-много лет. Я не собираюсь портить себе жизнь из-за тебя, Джамал. Мне достаточно того, что ты мне ее испортил. Разбирайся сам. Правда, я не знаю, как ты это сделаешь. Все больницы сейчас на усиленном режиме безопасности. На окнах решетки. На главном входе всегда кто-то дежурит, тревожная кнопка — на расстоянии вытянутой руки. Чуть что не так — полиция будет немедленно оповещена и прибудет на подмогу. Так что я бы не советовала лезть.

— Один я туда и не сунусь. Я понимаю все риски. Я уже был в тюрьме. Последнее, чего я хочу, так это туда вернуться. Что ж, если ты не согласна помочь мне добровольно, у меня есть способы, чтобы тебя заставить.

— Ты мне угрожаешь, Джамал? — прошипела Надишь.

— Что ты, как можно, — усмехнулся он. — Мы же друзья детства. Я бы никогда не причинил тебе вред.

— Только попробуй. Я пойду в полицию.

— И что ты им скажешь?

— Что ты замыслил преступление! Что ты запугиваешь меня, пытаясь вовлечь в него!

— Как же они докажут мой замысел? Не извлекут же из моей головы дурные намерения, чтобы просмотреть их на свет? Кроме того, Надишь, если уж они притащат меня в полицейский участок, чтобы расспросить, так почему бы мне не воспользоваться случаем, чтобы и самому задать несколько вопросов? Например, как у одной моей подруги оказалось вот это?

И Джамал небрежно извлек из кармана коробку от промедола. Надишь моргнула, не веря своим глазам. Сердце рухнуло в живот и часто затрепетало в желудке.

— Занятно, — протянул Джамал. — Пока мы разговаривали с тем типом, обсуждая, что конкретно ему требуется, я вдруг услышал знакомое название. «Не те ли это таблетки, что Надишь выдала моему обожженному другу?» — спросил я себя. С тех пор, как он уехал к родственникам, в его доме никто не жил. Я заглянул туда, и — вот удача — коробка все еще валялась на полу возле кровати. «Если одну раздобыла, так достанет и тридцать!» — обрадовался я. И вдруг сегодня выясняется, что ты никак не могла приобрести их законным путем… Ну что, Надишь, есть какие-то объяснения?

Не чувствуя пальцы, Надишь судорожно вцепилась в край ограды. Да, она купила эту коробку промедола в удаленной от больницы аптеке. Однако в аптеках велись собственные журналы учета наркотических препаратов. Фармацевт забрала рецепт и сохранила его согласно правилам. Полиции не составит труда разыскать его. Надишь хорошо знала угловатый минималистичный почерк Ясеня и подделала его весьма убедительно. В лучшем случае полиция сумеет распознать подделку и под суд пойдет Надишь. В худшем — Ясеню придется отвечать за то, чего он не делал. И при любом раскладе у него возникнут проблемы. Его репутация пострадает. Он может и вовсе лишиться должности, учитывая, что бланк с его личной печатью утек при странных обстоятельствах и был использован в преступной деятельности. Только сейчас Надишь осознала, как подставила Ясеня. Ее подбородок начал дрожать.

— Хорошо, я не пойду в полицию, — угрюмо признала она. — Но и ты не пойдешь первым. Ведь если ты сунешь им эту коробку, тем самым разоблачишь и себя. Я обдумывала ту ситуацию с обожженным. Его упорное нежелание обращаться в больницу, несмотря на риск для жизни, уже тогда показалось мне странным. Та твоя фраза, что у врачей есть все ориентировки, навела меня на мысль. Ты обманом заставил меня лечить преступника, находящегося в бегах, Джамал! Раз я попаду под раздачу из-за промедола, я обязательно расскажу им об этом! В любом случае ты не заставишь меня вынести шкаф лекарств, угрожая мне одной коробкой! Мне проще сесть на два-три года, чем на тридцать. Так что делай со мной что хочешь, помогать я тебе не буду!

— Ты не знаешь, на что провоцируешь меня. Осторожнее, Надишь. Загнанный в угол зверь опасен.

— А что ты сделаешь, убьешь меня? — горько спросила Надишь.

Она не знала, готов ли Джамал действительно пойти на убийство. Какая-то часть ее разума все еще отрицала, что он способен так поступить с ней. В то же время он уже совершил такое, что она не могла представить и в страшном сне. Однако едва ли он прямо сейчас набросится на нее и начнет душить. Ее смерть ему невыгодна — ведь мертвая Надишь уже точно не окажет ему содействие. Он будет мариновать ее еще хотя бы несколько дней, пытаясь добиться своего, прежде чем окончательно решит, что с ней делать. Так что на этот вечер она в безопасности. А потом…

Она спрячется у Ясеня. Тот предлагал ей отдохнуть, с недельку пожить в его квартире, и Надишь воспользуется этим предложением. Джамал не будет знать, где ее искать. Да даже если бы и знал, в ровеннский район он не полезет. Пока она отсиживается в квартире Ясеня, что-то поменяется. Скорее всего, нервы Джамала не выдержат и он ударится в бега, избавив ее от себя. Либо же тот уголовник приведет угрозу в исполнение, устранив Джамала навсегда… и это даже еще лучше, признала Надишь с холодным озлоблением. Она никогда не думала, что может быть настолько циничной, однако воспоминания, как Джамал прижимал ее к кровати, убивали любое ее чувство, кроме ненависти.

— Я читаю мысли по глазам. Думаешь, схоронишься у своего любовничка? — хмыкнул Джамал, и Надишь нервно вздрогнула. — Не получится. Я все знаю, Надишь.

— Что ты знаешь? — уточнила Надишь, обратив лицо в маску.

— Что ты лгала мне! Вся эта история про изнасилование… что он тебя запугал, что он лучший друг главного врача… что у вас все закончилось… ни слова правды! А ты высоко метишь, Надишь. Обычный хлюпик в белом халате тебя не устроил. Захомутала начальника. Надеешься стать королевой улья? Решила, что он возьмет тебя в кружок богоизбранных? А? А?!

Надишь молчала, едва ощущая боль в стиснутых челюстях.

— Да ты не молчи, не стесняйся, расскажи все лучшему другу. Мне вот интересно: он тебя только в своей квартире сношает, или на работе тоже? Где-нибудь в подсобке, среди швабр и метел? Какая же ты дура, Надишь, — рассмеялся Джамал. — Потаскушка безмозглая. Он же тебя ни во что не ставит. Истреплет и на помойку выкинет. А ведь я когда-то считал тебя приличной девушкой. Скучал по тебе, думал, что ты мне нравишься — вспоминать смешно. Жениться на тебе я бы не женился, но хорошо бы к тебе относился…

Надишь вцепилась зубами в костяшку пальца, пытаясь сдержать вопль. По субботам, когда она направлялась к автобусной остановке, большая часть ее пути приходилась на узкую, едва ли пригодную для проезда транспорта дорогу… Местный пейзаж был скуден, солнце светило ярко, вокруг было тихо — проследить за ней так, чтобы она не заметила, было весьма проблематично. Но в будни, в оживленном, освещенном центре города, где сновали машины, ездили автобусы, ходили пешеходы, осуществить наблюдение было куда проще. Осознавая это, Надишь предпочитала не ездить к Ясеню после работы. Однако в последние две недели она так сильно в нем нуждалась, что регулярно срывалась… роковая ошибка. Ко всему прочему, Ясень носил очки, что делало его внешность приметной. Каждый день через больницу проходили сотни пациентов… выяснить, как зовут рыжего доктора в очках, было несложно.

— Так вот, Надишь… я собственно к чему. Ты-то сама, может, и притаишься, да только твой любовничек продолжит ездить на работу. Время сейчас такое… опасное. Многие уже пострадали. Вдруг и ему не повезет? Остановят его где-нибудь. Обольют зажигательной смесью, да и чиркнут спичкой. Пылать будет в ночи, как факел.

— Ты ему угрожаешь? — встрепенулась Надишь.

— Что ты. Просто говорю, что может случиться.

Надишь вдруг потеряла контроль над челюстями, и они разразились громким стуком.

— Я… я могу его предупредить.

— И что же он сделает? Сядет на первый самолет и сбежит в свою Ровенну? Ой ли. Он ведь такой занятой тип. На нем большая ответственность. Вот уж за что ровеннцев не упрекнуть, так это за то, что они относятся к делу пренебрежительно. За Кшаан как взялись — так триста лет не отпускают.

Надишь и сама понимала, что Ясень не бросит больницу. Во всяком случае, так резко.

— Нет, он потащит тебя в полицию. И там ты начнешь рассказывать… а затем они приволокут меня… и я тоже начну рассказывать. Как ты думаешь, после всего того дерьма, что всплывет на поверхность, каковы твои шансы не сесть в тюрьму, удержаться на работе, остаться с любовником? Я дам тебе подсказку, — Джамал сложил пальцы в колечко: «ноль». — Что-то припозднился я. Приятно с тобой болтать, но мне еще до дома добираться. Ты пока думай, выбирай — у тебя вся ночь впереди. С утра я приду, обсудим, — Джамал встал.

Сидя на ограде, Надишь посмотрела на Джамала снизу-вверх. Кажется, сегодня он впервые был с ней абсолютно искренним, показал, что собой представляет. Челюсти Джамала яростно ходили — он все еще продолжал жевать. При каждом движении его скулы обрисовывались четко, словно лезвия под кожей.

— Что с тобой? — спросила она вдруг. — Ты сильно похудел.

— А ты за меня беспокоишься?

— Я бы хотела, чтоб ты сдох в муках, — ровно произнесла Надишь. — Нет, не беспокоюсь. Я просто хочу знать, что с тобой.

— Все прекрасно. И с каждой минутой лучше, — Джамал исчез в ночи.

Вероятно, где-то было правильное решение, то, что позволит уклониться от Джамала, не поставив при этом под удар Ясеня. Но Надишь не могла его найти. Она не спала всю ночь, у нее раскалывалась голова, она совершенно обессилела. Когда Джамал явился к ней утром, она распахнула дверь и посмотрела на него тусклыми, запавшими глазами.

— Этой ночью я буду дежурить со своим врачом.

— Хирургом?

— Да, хирургом.

— Тогда уже сегодня. Отлично.

Джамал вошел и сел на кровать. Надишь постаралась не думать об этом. Она отошла в угол, поближе к двери, наблюдая за Джамалом из полуоборота. Он не жевал, но выглядел усталым и помятым. Черные кудри, неопрятные и влажные от пота, падали на лоб. Судя по всему, Джамал тоже не сомкнул глаз этой ночью.

— Что конкретно я должна сделать?

— Обеспечь мне доступ в здание. С остальным я разберусь сам.

— Не представляю, как это выполнить.

— Я ходил туда вчера, осматривался. Решетки на окнах массивные, пилить — не вариант. Слишком шумно, да еще и искры. А вот замки, скрепляющие створки… с ними ты можешь мне помочь.

Все ключи, в том числе от замков на оконных решетках, хранились на посту у дежурной медсестры. Второй комплект ключей располагался в нижнем ящике стола Ясеня. Заполучить нужный ключ не составит проблем.

— Да, теоретически, — разум Надишь отказывался верить в то, что сейчас она планирует ограбление собственной больницы вместе с человеком, которого ненавидела больше всего в жизни. Однако именно это и происходило. — Вот только исчезновение ключа могут обнаружить. Это рискованно.

— Красть ключ не нужно. Просто отопри замок, оставь его висеть на решетке, а ключ верни на место.

— Это тоже рискованно. Вдруг кто-то заметит, что замок открыт?

— Не в ночное время, когда видимость ограничена.

— Если грабитель проберется внутрь таким образом, тот факт, что у него есть сообщник в больнице, станет очевиден.

— Нет, если мы похитрим.

— О чем ты?

— Замки хорошие, надежные, но не уникальные. Есть у меня один приятель… он хорошо шарит в замках… и в методах их взлома.

— Кто он — вор-домушник? — нахмурилась Надишь.

— Типа того. Так что я решил его навестить. Он помог мне раздобыть точно такой же замок и вскрыл его при мне. Это заняло порядка получаса. На месте я бы такое делать не решился — поймают, пока возишься, да и навыков у меня недостаточно. Однако зачем такие сложности, если есть простой путь…

— Предлагаешь осуществить подмену? — догадалась Надишь.

— Именно. Ночью я принесу заранее взломанный замок с собой, а тот, что ты любезно откроешь для меня, положу в карман и унесу. С окном я разберусь — у меня есть стеклорез. По итогу полиция будет искать взломщиков.

— Нет, если выяснится, что те ключи, что имеются в больнице, не подходят к замку на решетке.

— Ключи тоже можно подменить. Я тебе их выдам. От прежних избавишься.

— Когда ты придешь?

— Вскоре после полуночи. Значит, к двенадцати ты должна все подготовить. Дело за малым: скажи мне, в какое окно я должен влезть.

— Такое количество препаратов ты сможешь отыскать только в аптечном пункте. Окно выходит на левую торцевую часть здания. Их там всего два. Тебе нужно правое. Большой серый металлический шкаф, верхняя полка… — голос Надишь звучал бесцветно, словно к ней подключили трубки и выкачали все эмоции. — Вот только шкаф тоже заперт.

«Я совершаю ужасную ошибку», — подумала она. Но уже не могла все это остановить.

— Со шкафом я справлюсь. Уже разжился отмычкой. К тому же в помещении у меня будет время, чтобы спокойно разобраться.

— Как только этот твой преступник получит свое… какая у меня гарантия, что спустя несколько месяцев он не вернется с требованием пополнить его запасы? — задала Надишь всю ночь промучавший ее вопрос.

— А в жизни вообще ничего не гарантировано, — пожал плечами Джамал.

Надишь понимала, как глупо верить обещаниям такого человека, как Джамал. Но ею двигало отчаяние, поэтому она все-таки потребовала:

— Обещай не трогать моего доктора.

— Обещаю.

«Я это сделаю, — подумала Надишь. — А затем, прямо на следующий день, соглашусь на предложение Ясеня о замужестве. Мы уедем в Ровенну сразу, как появится возможность. И там я буду умолять Ясеня не возвращаться в Кшаан. Если потребуется, я даже готова втихую перестать пить таблетки и забеременеть, как поступила та девушка с Лесем. Лишь бы зацепиться в Ровенне… удержать Ясеня подальше от опасности…»

— Аптечный пункт по ночам пустует. Дверь, ведущая в здание больницы, заперта. Ты берешь что тебе надо и уходишь. Никого не видишь, никого не трогаешь. Понял, Джамал?

— Понял. Кого и зачем мне трогать? — Джамал бросил на нее недоуменный взгляд. — Мне нужны только лекарства.

Но Надишь было страшно и беспокойно.

— Хорошая девочка. Послушная, — похвалил Джамал перед уходом и склонился к ней, пытаясь поцеловать в лоб.

Надишь отшатнулась. Тогда Джамал с силой стиснул ее голову и силком поцеловал в губы.

— Какая ж ты недотрога сегодня. Так сразу и не подумаешь, что шалава.

Надишь любила больницу. Ей нравилось это старое, чуть обветшалое здание с лепниной, одновременно строгое и неуловимо романтичное; длинные больничные коридоры с покрытым линолеумом полом и стенами, выкрашенными практичной масляной краской; большие прямоугольные окна с широкими подоконниками; круглые потолочные светильники и специфический больничный запах. Учитывая, что это было место, где она проводила большую часть времени, ела и принимала душ, она давно воспринимала его как дом. Тем горше ей было осознавать, что она намерена совершить предательство.

Голова так и трещала. Наплевав на несовместимость с принятым ранее ибупрофеном, Надишь выпила еще и таблетку кеторола. Кеторол подействовал. И все же вид у Надишь был жалкий, и Ясень обратил на это внимание.

— Ты ужасно выглядишь.

— Спасибо за комплимент, мерзкий докторишка.

— Если бы у тебя была семья, я бы решил, что кто-то из них умер.

— Хорошо, что у меня никого нет. А то я бы расстроилась.

— Это из-за Леся?

— Да, — Надишь кивнула, вцепившись зубами в нижнюю губу. Еще и Лесь уезжает. Это был самый ужасный день в ее жизни. Может быть, он был так же ужасен, как тот, когда на нее набросился Джамал. Но не менее.

— Сегодня ты должна уйти с работы вовремя и попытаться хорошо выспаться. Я дам тебе таблетку снотворного. Примешь на ночь.

— Я никуда не поеду. Я останусь с тобой. Утром мы уедем вместе.

— Ты уверена?

— Уверена. Я не хочу провести еще одну ночь в одиночестве.

— Ладно, — сказал Ясень, глядя на нее настороженно. — Ладно.

Лесь сдавал дела и весь день бегал туда-сюда, словно кот с горящим хвостом.

— Извини, — сказал он. — Даже на тебя нет времени. Но сегодня ночью я остаюсь в больнице с Ясенем. Если ты тоже останешься, мы сможем пообщаться без суеты.

— Ты дежуришь? — оторопела Надишь, ощутив, как холодная рука стиснула ее внутренности. — Разве? Я была уверена, что Ясень дежурит с одним из терапевтов…

— Да, должен был. Меня попросили выйти на замену, и я согласился.

— Но ведь тебе завтра улетать…

— Вещи уже собраны. Заеду забрать их — и сразу в аэропорт. Высплюсь в самолете. Зато представляешь, как здорово: сел, закрыл глаза, открыл — и ты уже дома…

— Да, — Надишь слабо улыбнулась. — Это прекрасно.

Поздно вечером, оставив Леся разбираться с оставшимися делами, Ясень и Надишь приняли несколько пациентов, после чего наступило затишье. Надишь посмотрела на часы. Половина двенадцатого. У нее еще есть время отказаться. Обмануть Джамала. Искать другой выход. Этот вел ее в кошмар. В кармане у Надишь лежали два ключа, украденные из ящика стола Ясеня — один отпирал дверь в аптечный пункт, второй — створки решетки. Каждый весил примерно с кирпич.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил Ясень.

— Да, — ровно ответила Надишь.

— Захвати Леся и выпейте по чашке кофе. Если возникнет необходимость, я вас позову.

И на этом все решилось. Ей представился идеальный шанс осуществить ее ненавистный план. Надишь вышла из хирургического кабинета и сделала все, что Джамал от нее требовал. Дежурная медсестра на посту отвлеклась. Подмена ключа прошла без сучка без задоринки. Надишь даже не нервничала. Скорее ощущала себя глубоко несчастной. Закончив, она позвала Леся на кофе.

Спустившись в подвал, они замерли возле двух обеденных комнат. Одна кшаанская, другая ровеннская.

— Пошли к нам, — сказал Лесь. — Там нам никто не помешает — нас же здесь всего два врача, я да Ясень. Разве кто из реанимационного отделения подойдет.

Иногда Надишь пыталась из любопытства заглянуть в обеденную комнату ровеннцев. Как оказалось, любопытство было неоправданным: эта комната ничем не отличалась от той, которую она посещала ежедневно. Те же стулья с бежевыми сиденьями из искусственной кожи, та же белая клеенка на столах и даже электрический чайник точно такой же. Щелкнув по кнопке нагрева воды, Надишь тихонько выдохнула и усилием воли заставила напряженные морщины на лбу разгладиться. Ей надо забыть о том, что она сделала, и сосредоточиться на Лесе. Быть рядом с ним, пока она еще может.

— Как я понимаю, вернуться когда-нибудь в Кшаан ты не планируешь… — начала она, сев к Лесю за столик.

— Одного раза достаточно, — криво улыбнулся Лесь. — Да и спиться опасаюсь. Никогда в Ровенне я не проводил выходные с бутылкой, а здесь обзавелся привычкой. Пару раз напился в хлам. Повезло, что не дернули среди ночи в больницу. Вот бы был позор.

— Так сильно скучаешь по жене и сыну?

Лесь поскреб клеенку ногтем, стирая невидимое пятнышко.

— Конечно, я скучаю по ним… но дело еще и в том остром дискомфорте, который я ощущаю в этой стране. Впрочем, я ощущал бы его и в любой другой.

— Это заклятие? — прямо спросила Надишь, изучающе заглянув в карие глаза Леся.

— Ты знаешь о заклятии? — приподнял брови Лесь.

— Ясень говорил мне. Как оно ощущается? Что это за дискомфорт?

— Как будто неблагополучие накапливается в венах. А потом кровь начинает пылать, — выдал Лесь и растерянно улыбнулся. — Вот поэтому, находясь на чужбине, ровеннцы начинают пить и употреблять наркотики — что угодно сойдет, лишь бы получить хотя бы временное облегчение.

— А что происходит по возвращении на родину? Неужто эта мука сразу проходит?

— Говорят, все нормализуется в течение нескольких дней. Скоро я проверю на себе.

Надишь хмыкнула.

— Да, я понимаю, как это звучит, — снова улыбнулся Лесь. — Но заклятие — это нечто абсолютно реальное.

— Ясень не верит в заклятие. Он не ощущает ничего подобного. А ведь он здесь дольше, чем кто-либо.

— Ясень — особый случай... Когда я впервые увидел его полтора года тому назад, я подумал: «Какой несчастный, печальный человек». Если он настолько страдает сам по себе, то мог просто не связать часть его негативных эмоций с заклятием.

— Ясень — несчастный человек? — поразилась Надишь. — Вредный, желчный и высокомерный — это да. Но несчастный?

— В отношениях с тобой его состояние значительно улучшилось, — признал Лесь. — Но как раз в этом и состоит его проблема: он не способен стабилизировать себя самостоятельно. Он создан для борьбы и свершений. Стоит ему оказаться в тишине и бездействии, как он впадает в уныние. Тем не менее я считаю, что Ясеню следует отправиться домой, хотя бы на некоторое время. Здесь, в Кшаане, он несколько оторвался от реальности. Принимает решения за других, подгоняет законы под цели, распоряжается вопросами жизни и смерти. С точки зрения морали это все довольно сомнительно, но результат обычно подтверждает его правоту. И все-таки он чуть заигрался в бога. Ему пора спуститься с небес. Ровенна поможет ему заземлиться.

— Ты так говоришь, как будто ваша страна — живое существо.

— Возможно, так оно и есть, — задумчиво кивнул Лесь. — Большая мать… все ровеннцы — ее дети, вот она и зовет их к себе, стоит им отбежать далеко. А как тщательно она оценивает их друзей…

— Что ты имеешь в виду?

— У нас обширные экономические связи с Роаной, и многие ровеннцы проводят там много времени по работе. Но рано или поздно мы все возвращаемся домой. Это действует и обратным образом: иностранцы, оказавшиеся в нашей стране, не могут отделаться от ощущения, что их присутствие — нежелательно. Спустя какое-то время они не выдерживают и уезжают.

— Как это? — спросила Надишь, резко помрачнев. — Вообще все иностранцы не могут ужиться в Ровенне?

— Нет. Только те, кого она отвергла — но это большая часть. Ровенна очень прямолинейна. Если ей кто-то не нравится, она обязательно даст ему знать.

— Расскажи мне об этом, — попросила Надишь.

— В ходе ее многовековой истории Ровенне пришлось пережить многое. В том числе и затяжной период безвременья, когда страна фактически развалилась на обособленные области… — не прекращая говорить, Лесь встал, налил две чашки растворимого кофе и вернулся к столу. — Пересекая море, Ровенну активно грабил Кшаан, отчего прибрежные территории со временем обезлюдели. Одновременно из нас тянула кровь Роана, всегда жадная до наших ресурсов. Роанцы фактически колонизировали нас. Распоряжаясь Ровенной, они все же не смогли в ней обосноваться, постоянно ощущая ее острую ненависть. В конечном итоге им не удалось удержать власть — и не только люди, сама страна оказала им сопротивление.

— Но как роанцы правили Ровенной, если не могли находиться в ней физически?

Лесь пожал плечами.

— Элита, выпестованная из местных, помогала им поддерживать контроль. Ровеннцев страна не преследовала так активно, как чужаков, даже если они работали на врага.

— Это все звучит очень странно.

— Видимо. Но для меня это данность, — пожал плечами Лесь.

— Я налью кофе, — пробормотала Надишь и встала.

— Чашка перед тобой. Ты не заметила?

— Нет.

— Нади… — осторожно начал Лесь. — Возможно, ты сочтешь мое вмешательство беспардонным и неуместным, но, узнав о твоих отношениях с Ясенем, я подошел к нему, чтобы поговорить о тебе. Его слова меня успокоили, но все же я хотел бы получить подтверждение. Это правда, что он собирается жениться на тебе?

— Во всяком случае, мне он говорит именно так.

— Он сделал тебе предложение?

— Да. В его небрежной манере… но сделал.

— И что ты ответила?

— Это все сложно. Я пока думаю.

— Что ж… как ни странно, я считаю, что у вас двоих может получиться что-то хорошее. У тебя твердый характер. Ясеню тебя не сломить.

— После того, что я услышала от тебя, все кажется еще сложнее. Ладно, его родители будут в ужасе от такой невесты. С этим я смирюсь. Но если меня отвергнет целая страна?

Надишь фыркнула, но Лесь уловил ее истинные чувства и потянулся погладить ее по руке.

— Все будет хорошо. Она полюбит тебя.

— Я же кшаанка. Представитель ненавистной ей нации, — напомнила Надишь с неожиданной горечью. Неужели она приняла на веру странные россказни Леся?

— Не думаю, что цвет кожи станет препятствием. Она посмотрит прямо тебе в душу. И увидит, что твои помыслы — чисты.

Надишь внезапно расплакалась.

— Извини, — сказала она, сморкаясь в салфетку.

Салфетка моментально промокла. Лесь протянул ей еще одну. Через три минуты Надишь удалось взять себя в руки.

— Извини, — снова попросила она, пытаясь перестать судорожно вздыхать. — Просто столько всего навалилось.

— Я понимаю.

— Все вышло из-под контроля. Я не знаю, где я буду завтра, что буду делать. Я устала от Кшаана, но Ровенна меня пугает. Даже если страна примет меня, люди в ней меня отвергнут.

— Я так не думаю. Просто представь, что они увидят: ты сирота, родилась в бедной, сложной для жизни стране; преодолела тысячу препятствий, чтобы стать медсестрой; влюбила в себя человека другой культуры, вышестоящего по положению, и держишься с ним на равных; не побоялась переехать в чужую далекую страну. Как только люди узнают твою историю, они будут симпатизировать тебе больше, а не меньше.

Надишь рассмеялась сквозь слезы.

— Лесь, ты всегда меня поддерживаешь.

— Это просто. Ты хороший человек…

Последние слова Леся заставили Надишь зажмуриться… Открыв глаза, она увидела протянутую к ней ладонь Леся и на ней маленькую, с палец высотой, статуэтку.

— Нади… прежде чем я уехал, я хочу подарить тебе вот это.

Надишь взяла статуэтку и повертела ее в руках, недоуменно рассматривая. Статуэтка изображала нелепое крылатое существо, сидящее в задумчивой позе на постаменте. Существо выглядело одновременно анималистично и архаично.

— У нас много богов. Многие из них известны только локально. Но этот чтится на всей территории. Его зовут Урлак, — объяснил Лесь.

В Кшаане тоже когда-то поклонялись богам. Их было много: бог войны, бог дождя, бог ветра и прочие. Боги олицетворяли разные вещи, но принцип общения с ними был одинаков: подай-принеси, а иначе ты сдохнешь — не пожар, так потоп; не мор, так конец света. Некоторые из богов довольствовались плотью животных, но большинство предпочитали человечину. Надишь не считала, что ровеннцы были так уж неправы, когда запретили все эти бессмысленные кровопролития. Впрочем, Джамал бы заявил, что ей промыли мозги в приюте.

— Что он символизирует?

— Я бы сказал, он воплощает в себе идею, что ситуация исправится, несмотря на внешние препятствующие факторы…

— Что? — рассмеялась Надишь.

— Хорошо. Я приведу несколько примеров: если ты болен, ты исцелишься; если потерян, найдешься. И все в таком духе. Можешь сама продолжить.

— Звучит очень оптимистично. Даже чересчур.

— Наверное. Хотя тебе не кажется, что профессия врача как раз об этом: попытаться залечить даже то, что повреждено почти безнадежно; стараться сохранить даже ту жизнь, что почти ускользнула? И ведь нам порой удается.

— Хочешь сказать, что врачи тоже боги?

Лесь послал Надишь свою мягкую улыбку.

— Чуть-чуть. Не в масштабах Ясеня. Но мне всегда нравилась эта аналогия. Когда я поступил в медицинский, я даже вытатуировал изображение Урлака у себя на груди.

— Серьезно? Татуировка? У тебя?

— Да.

Ошеломленная всем услышанным, Надишь снова повертела статуэтку в руках, заметив, что в человеческих глазах Урлака располагаются вертикальные, как у кошки, зрачки. Она подумала об остальных ровеннских врачах. Невозмутимых и замкнутых, застегнутых на все пуговицы — в прямом и переносном смысле. А что если и они таскают в кармане белого халата статуэтку какого-нибудь чудного создания? Или даже носят его изображение, запечатленное прямо на коже? Это было так странно, что Надишь едва удержалась от смеха.

— Неужели люди в Ровенне действительно верят в столь причудливых существ?

— Я бы не сказал, что «верить» — это подходящее слово. Наши боги не требуют молитв или поклонения. Они просто существуют поблизости. Я имею в виду там, в Ровенне. Здесь их нет… что лишь усугубляет кшаанское одиночество.

— Существуют? В реальности?

— В реальности.

Надишь окончательно растерялась. Ладно, если бы она услышала, как о богах рассуждает кто-то из неграмотной кшаанской бедноты. Но Лесь? Человек с университетским образованием…

— Ясень верит только в научные факты.

— Ясень такой же ровеннец, как остальные. Просто то, что другие называют верой, он считает своими рациональными убеждениями, — Лесь посмотрел на часы и с сожалением констатировал: — Боюсь, мы засиделись. Следует вернуться к работе. Нади… если ты все-таки решишься связать свою жизнь с Ясенем… если ты окажешься в Ровенне… Я не могу дать тебе мой адрес или номер телефона, потому что пока у меня нет ни того, ни другого. Но я напишу тебе номер моего старого друга. Свяжись с ним, и он передаст тебе контакты.

Лесь вытащил из кармана ручку и потянулся было за салфеткой, но, передумав, указал номер прямо на нижней стороне основания статуэтки.

— Записку можно потерять. Потерять статуэтку труднее. Я знаю, что Ясень из Торикина. Я там не живу и не буду там жить. Но ничто не мешает мне приехать повидать тебя.

— Серьезно? Ты это сделаешь?

— Конечно.

— Лесь…

— Что?

— Покажи мне свою татуировку.

— Не уверен, что это уместно… или прилично… — пробормотал Лесь.

— Я очень хочу посмотреть.

Красный как рак, Лесь расстегнул халат и рубашку. Татуировка была цветная и прекрасно выполненная.

— Прямо на сердце! — присвистнула Надишь.

Когда Лесь застегнул рубашку, Надишь обняла его.

— Я рада, что ты уезжаешь из этой проклятой страны, Лесь. Там, на родине, ты будешь в безопасности. Твои боги защитят тебя, — она пыталась не плакать (сколько можно рыдать?), но все-таки заплакала. — Я так тебя люблю. Я буду очень по тебе скучать.

— Я тоже, — ответил Лесь, нежно гладя ее по голове. — Тоже.

— И будь осторожнее завтра в аэропорту.

«Я рада за Леся. Я рада за Леся», — повторяла Надишь на пути в хирургический кабинет. Но вся ее радость не могла заполнить ту дыру в сердце, что разверзлась из-за его отъезда. Затем Надишь подумала о Джамале. Она надеялась, что он уже выгреб что хотел и убрался. В случае крайнего везения пропажу медикаментов не обнаружат до понедельника. Впрочем, можно ли считать везением выходные, проведенные в расшатывающем нервы ожидании?

Она толкнула дверь в хирургический кабинет… замерла… моргнула… и ничего не поменялось. Она все еще видела трех незнакомцев, полностью облаченных в черное. Действительно полностью — даже их головы покрывало подобие черных мешков с прорезями для глаз. В центре меж этими тремя стоял Ясень, в его халате белый, как ровеннский снежок, с заведенными за спину руками, и всей позой выражал странную, неуместную невозмутимость. Картина была совершенно иррациональная.

— Вошла, — приказал ей тихо четвертый, притаившийся слева от дверного проема, и Надишь, видя обращенное на нее дуло, подчинилась и тихо прикрыла за собой дверь. — Встань в углу. Заорешь — стреляю.

При появлении Надишь Ясень бросил на нее безразличный, едва узнающий взгляд, после чего повернул голову к одному из незнакомцев и приглушенным голосом продолжил прерванный разговор.

— Хорошо по-кшаански балакаешь, — похвалил Ясеня собеседник.

Его голос звучал низко и внушительно, и Надишь сразу обозначила его как «вожак».

— Если вы освоили, я уж тем более, — сказал Ясень.

— Допереговариваешься у меня. Так где он?

— Кто? — уточнил Ясень.

— Твой пациент.

— У меня много пациентов, — пожал плечами Ясень.

При этом он чуть повернулся, и Надишь увидела веревку, скрепляющую его запястья. Все еще не способная поверить в происходящее, она впала в ступор.

— Не валяй дурака. Ты, единственный хирург в этой больничке, два дня назад оперировал ровеннца со взрывными ранениями. Только не говори, что не заметил, чем он отличался от остальных. Или что тебя не уведомили, какой важной шишкой он является.

— А, вы о начальнике тюрьмы?

— О ком еще.

— С чего вы вообще решили, что он здесь?

— Мы отследили, куда его увезли. Мы не могли ошибиться.

— Как же не могли? Ведь покушение уже пошло не по плану, если двое суток прошло, а он, как вы считаете, все еще жив.

— А ну кончай зубоскалить! — вожак толкнул Ясеня кулаком в грудь.

Ясень чуть качнулся от удара. Надишь вздрогнула всем телом.

— Хорошо, я его прооперировал, — продолжил Ясень ровным тоном. — Он был здесь какое-то время. Потом мы решили, что угрозы для жизни нет. После чего его увезли в неизвестном направлении. Больше мне ничего не известно.

— Ты врешь.

— У меня нет способа подтвердить мои слова. Так же как вы не способны их опровергнуть.

— Мы их опровергнем, если найдем его.

— Как же вы намерены это сделать? — бесстрастно осведомился Ясень. — В здании три этажа. Вы не можете просто обойти все палаты в попытке разыскать начальника тюрьмы. Это очень затратно по времени. К тому же пациенты проснутся, начнут кричать. Все больницы сейчас на усиленном режиме безопасности — вы, наверное, слышали об этом? При звуках переполоха кто-нибудь из персонала обязательно нажмет тревожную кнопку — а их десятки, запрятанных в разных местах. Вскоре полиция будет здесь.

— Уверен, он где-то в больнице, — буркнул вожак, вглядевшись в глаза Ясеня. — Но искать его самостоятельно нам не придется. Как его лечащий врач ты знаешь, где он. И отведешь нас к нему.

— Даже если мой пациент здесь, сдать его вам будет крайне неэтично.

— Но стоит ли ради него сдохнуть? Просто дай нам забрать этого урода, и мы уйдем. Никто не пострадает.

— Кроме начальника тюрьмы, конечно, — сказал Ясень. — Ему придется туго. На него у вас какие планы? Добить? Держать в заложниках, добиваясь выполнения ваших требований? Хотя не могу не отметить: похищение охраняемого важного лица прямо из-под носа полиции — это очень впечатляюще. Поднимет ваш статус до небес.

— Кончилось мое терпение! — взорвался вожак и приставил пистолет к голове Ясеня. — Говори, пока башку тебе не прострелил.

Ясень чуть поморщился под напором ствола, упирающегося ему в лоб.

— Не думаю, что мне это грозит. Выстрел будет слышен по всему зданию и привлечет внимание полицейских, дежурящих снаружи. Я уж не говорю о том, что, убив меня, вы лишите себя шанса добиться от меня информации.

— Ты прав, — согласился вожак. — Впрочем, на крайний случай у нас есть и другой способ с тобой разобраться. Тихий.

Он кивнул самому высокому из бандитов, обращенному к Надишь в профиль. Тот вытянул длинный нож из прикрепленных к бедру ножен и, медленно вращая в руке, продемонстрировал его Ясеню.

— Но это только на тот случай, если мы совсем с тобой отчаемся, — успокоил Ясеня вожак. — Думаю, ты расколешься раньше. Очки мы с тебя снимем. Кто знает, как хорошо ты видишь без них. А ведь нам требуется, чтобы ты отвел нас к цели, не натыкаясь на стены. Тебе кляп в рот засунуть или постараешься не орать?

— Думаю, сдержусь, — решил Ясень.

Сняв с него очки, вожак аккуратно положил их на стол, а затем хмыкнул и отошел, предоставив самому высокому занять его место напротив Ясеня.

— Пока легонько, — предупредил вожак. — Он ровеннец. Он хлипкий.

Высокий замахнулся и ударил Ясеня в солнечное сплетение. Ясень издал короткий резкий выдох и судорожно согнулся, часто дыша.

— Нет! — вырвался у Надишь придушенный вскрик, и обращенное на нее дуло дрогнуло.

Высокий повернул голову в ее сторону.

— Надишь, успокойся, — бросил Ясень, чуть отдышавшись. Он никогда не обращался к ней так, и сейчас собственное имя прозвучало для Надишь непривычно и странно. — Медсестре обязательно на это смотреть? Заткните ей чем-нибудь рот и выведите ее в перевязочную. Не дело женщине присутствовать при мужских разборках.

— Да нет же, пусть смотрит, — возразил вожак. — Вдруг ей внезапно найдется что сказать. Она, кажется, переживает за тебя.

— Она за всех переживает, — пренебрежительно бросил Ясень. — Если при ней людей бить, она вообще свихнется. Уберите ее отсюда.

— Чуть пикнет — сразу выруби ее, — приказал вожак тому, кто присматривал за Надишь.

Надишь часто дышала, устремив панический, страдающий взгляд на Ясеня. Лишь в последний момент она заметила, что высокий пристально, изучающе смотрит на нее. Однако стоило ей посмотреть в ответ, как он переключил внимание на Ясеня и снова ударил, на этот раз сильнее. Надишь зажала рот ладонями, опасаясь вскрикнуть.

В этот раз Ясеню потребовалось больше времени, прежде чем он смог распрямиться.

— Будешь говорить?

Ясень покачал головой, и очередной удар, теперь в лицо, заставил его голову мотнуться. По лицу Надишь хлынули неконтролируемые слезы.

— Прекратите, — прошептала она. — Вы его убьете!

Никто не слушал ее мольбы. На Ясеня обрушивался удар за ударом. Каждый последующий был сильнее предыдущего. Тишину нарушали лишь глухие, резкие звуки, когда кулак врезался в плоть, частое дыхание Ясеня и придушенные всхлипывания Надишь. Высокий разошелся. Когда кулаков перестало хватать, он ударил Ясеня ногой.

— Эй, помягче, — сказал вожак, хлопнув высокого по плечу. — Ты так его прикончишь.

Высокий продолжил — разве что чуть осторожнее. Он наносил удар и смотрел на Надишь. Еще раз ударял — и опять поворачивал голову к Надишь. Казалось, его забавляют ее страдания. Ясень молчал. Его нос обильно кровоточил, заливая кровью белый халат. Надишь не понимала стратегии Ясеня и чего он вообще добивается. Они просто убивали его у нее на глазах. Она начала рыдать.

— Успокойся, Надишь, — выдохнул Ясень. — Успокойся!

Вот только Надишь уже не могла успокоиться. Она метнулась было к Ясеню, но надзирающий за ней бандит схватил ее за руку. Надишь развернулась и вдарила кулаком прямо в запрятанное под черной тряпкой лицо с такой силой, что в ее запястье что-то хрустнуло. Не решившись на шумный выстрел, бандит попытался приложить Надишь пистолетом, но она увернулась. Еще один бандит метнулся на подмогу к первому. Вдвоем они повалили Надишь лицом вниз на пол, заломили ее руки за спину и связали. К тому времени Надишь рыдала уже неконтролируемо. Рванув за косу, ее заставили приподнять голову над полом и начали запихивать ей в рот платок. Надишь стиснула зубы, сопротивляясь. Последовал удар по затылку — такой сильный, что в черепе зазвенело. После чего кляп все-таки впихнули, вдавив глубоко в глотку, отчего Надишь начала давиться.

— Что прои… — в кабинет влетел Лесь и замер, шокированный увиденным.

Его взяли на прицел. Бросив полный ужаса взгляд на Надишь, Лесь медленно поднял ладони. Отчаянно кашляя, Надишь сумела сместить тряпку от горла и, приподняв голову, в панике оглядела кабинет.

— Здесь становится людно. Свяжите новенького и уведите их обоих, — вожак махнул рукой на дверь перевязочной.

Хотя вожак обращался не к высокому, но подчинился именно он. Лесю связали руки. Подняв нож, высокий заставил Леся шагнуть в перевязочную, а затем вернулся к Надишь и, схватив ее за косу, рывком оторвал от пола. Подтащив Надишь к дверному проему, высокий втолкнул ее вслед за Лесем, после чего вошел в перевязочную сам и прикрыл за собой дверь. В последний момент Надишь успела оглянуться и увидеть в сужающуюся щель как Ясеня ударом сшибают на пол. Несмотря на кляп, из нее вырвался стон.

— Нади, — раздался позади встревоженный голос Леся.

Надишь развернулась. Сквозь мутную пелену слез она увидела подступающий к ней высокий черный силуэт.

— Что ты задумал? — испуганно выкрикнул Лесь. — Не трогай девушку!

Приближаясь к Надишь, высокий поднял руку, сжимающую нож. Надишь моргнула, стряхнув слезы… ее зрение вдруг обрело четкость… и она уставилась в знакомые фиолетовые глаза, сквозь прорези в черном мешке глядящие на нее с такой жгучей злобой, что странно, как Джамал сам не обуглился. Он замахнулся на Надишь… и вдруг между ними очутился Лесь. Лесь дернулся, когда нож вошел в его плоть, но выстоял. Начав, Джамал уже не мог остановиться. Выдернув нож, он нанес следующий удар, потом еще один. И только после четвертого Лесь рухнул.

Надишь притихла. Все остальное вдруг отступило, расплылось, остались лишь ненавидящие глаза Джамала. Джамал снова замахнулся, но визг тормозов снаружи и скользнувший по оконному стеклу свет привлек его внимание. Мгновенно позабыв о Надишь, Джамал сдвинул край занавески, посмотрел, ругнулся и метнулся вон из перевязочной.

Надишь и Лесь остались одни. Вытолкнув языком кляп, Надишь упала возле Леся на колени.

— Лесь, — позвала она.

Глаза Леся были закрыты. Кровь пропитала халат и быстро растекалась по полу. Связанные руки не позволяли Надишь расстегнуть его одежду и осмотреть раны, но она видела, что одна из них как раз там, где располагалась татуировка с Урлаком. Надишь наклонилась ухом ко рту Леся и, напряжением воли оборвав собственные рыдания, прислушалась. Он не дышал. Его грудь не вздымалась.

— Лесь, — снова позвала Надишь. Ее голос прозвучал так тонко и жалко, словно принадлежал котенку.

Она снова попыталась услышать дыхание. Секунда шла за секундой… ничего. Мозг Леся умирал, лишенный поставок кислорода, но его лицо выглядело спокойным и расслабленным. Привычные мягкие черты. Никто никогда не сказал бы, что ему почти сорок — у Леся был день рождения в июне, как и у Надишь. Тридцать, не больше. Надишь наклонилась и поцеловала Леся в щеку, чувствуя, как ее грудь заполняется гвоздями, осколками, иглами. Щека была нежная, чуть колючая от щетины и еще источала тепло. Разум Надишь начал темнеть.

— Нади, Нади, — услышала она взвинченный голос Ясеня. Он звучал приглушенно, словно доносился сквозь подушку.

— Нади, — позвал ее тот же голос. На этот раз Надишь не узнала зовущего.

Слово повторилось еще несколько раз, окончательно растеряв смысл. Обступающая ее чернота сгустилась, стала плотной, как чернила. В этой черноте растворились ее руки и ноги, пока не остался лишь огрызок тела. Но затем пропал и он. Надишь перестала существовать.