Отпусти меня

Глава 14

Дующий с востока холодный ветер, терзающий Кшаан всю зиму напролет, приутих; его южный собрат, несущий жар и песок из пустыни, еще не подоспел. Днем температура поднималась максимум до 28 градусов, ночью редко понижалась ниже 18. Воцарился редкий для Кшаана период комфортной погоды.

Впрочем, Надишь было не до того, чтобы наслаждаться погодой. Каждое утро она просыпалась с ощущением катастрофы. Большую часть жизни Джамал был рядом с ней — даже находясь физически далеко, он витал где-то поблизости в ее мыслях. Сейчас ситуация поменялась: Надишь в любой момент могла увидеться с ним, всего-то две-три остановки на автобусе — и вот она в его автомастерской, однако события той ночи проложили между ними такую дистанцию, как если бы их разделила сама смерть. Надишь ощущала истинную скорбь.

Джамал попросил прощения. И действительно, тот ворох оскорблений, который он обрушил на нее, Надишь вполне могла бы ему простить — ведь люди часто говорят друг другу гадости, когда злятся, а потом им становится стыдно. Но как быть с тотальной утратой доверия? Стоило Надишь вспомнить чужой, полный тупой злобы взгляд, и ее начинало знобить. Джамал показал свое истинное лицо. Оно оказалось совсем не таким, как то, что он носил на поверхности.

А может, она просто нагнетает? По утрам, трясясь в разбитом, измученном скверными кшаанскими дорогами автобусе, Надишь раз за разом прокручивала в голове события того вечера и начинала терзаться сомнениями. Да, решение Джамала куда-то везти ее среди ночи было крайне тревожащим… но что, если он действительно искал уединенное место для разговора на повышенных тонах? Да, в тот вечер он выглядел угрожающим и жутким… но с его ростом и внешностью он мог выглядеть угрожающим, даже не прилагая к тому никаких усилий. Да, гнев, который он обрушил на Надишь, был очевидно несправедливым — даже если бы она действительно путалась с врачами в больнице, к Джамалу это не имеет отношения, он ей не жених и не муж. Но как еще мог отреагировать мужчина, чьи культурные установки диктуют именно такое поведение? Хотел Джамал того или нет, а все же воспитание придало ему определенную форму.

К тому времени, как автобус наконец-то доползал до остановки «Центральная больница», Надишь была настолько измотана сомнениями, что предпочла бы вовсе забыть о случившемся. Дружить с Джамалом и дальше, как будто ничего не произошло. Однако льдинки, застрявшие в ее сердце, оставались все такими же острыми и обжигающе-холодными, ежесекундно напоминая: тот, кого она считала лучшим другом, поступил с ней как сволочь.

Вечная суета на работе помогала Надишь отвлечься, хотя и в больнице атмосфера, изначально не благостная, становилась все более взвинченной. Ровеннцы продолжали подвергаться внезапным нападениям то здесь, то там в пределах всего Радамунда, и на данном этапе едва ли кто-то среди врачей еще надеялся, что волна агрессии схлынет. Кшаан, и без того не будучи для них безопасным, стремительно превращался в место повышенной угрозы. Врачи не обсуждали сложившуюся ситуацию с кшаанским персоналом, однако шепотом делились последними криминальными новостями друг с другом, и уж тут-то медсестры, которые всегда находились где-то поблизости, подхватывали и разносили дальше. Передаваясь из уст в уста, инциденты обрастали все новыми леденящими душу подробностями.

В четверг за обедом Надишь выслушала парочку таких историй от Аиши.

— А потом они сняли с него кожу, представляешь? Прямо там, на месте… — завершила Аиша.

Брови Надишь, и без того вот уже пять минут не слезающие со лба, поднялись еще выше.

— Ты в это веришь, Аиша?

— Вот конкретно в это, может, и нет, — призналась Аиша. — Все-таки свежевать кого-то посреди улицы — так себе затея. Да только ровеннцев же действительно убивают, факт… Вот разбегутся от нас все доктора, что делать-то будем? Моя подруга — мы с ней в училище познакомились — говорит, что в их больнице уже треть врачей разъехалась. У нас еще ничего. Ясень всех держит.

Надишь рассеянно кивнула. Периодически, на этой неделе уже дважды, Ясень отлучался в кабинет при ординаторской, чтобы поговорить в приватной обстановке с очередным врачом, пожелавшим покинуть Кшаан как можно скорее. Вопреки уверениям Ясеня, что уговоры — это не его профиль, ему все же как-то удавалось убедить их остаться (единственным исключением стал гастроэнтеролог, переубеждать которого Ясень просто не стал). Впрочем, если и был контингент, с которым Ясень прекрасно ладил, так это врачи. В отличие от медсестер и санитаров, которым запросто могло прилететь от него публично, с врачами он был корректен и сдержан. Если у него и возникали к кому-то претензии, то высказывались они с глазу на глаз. Учитывая, каким ценным ресурсом являлся высший медицинский персонал в Кшаане, Ясень придерживался правильной стратегии.

— Ты бы уже съела что-нибудь, — бросив взгляд на часы, посоветовала Аиша. — Пятнадцать минут сидишь над полной тарелкой.

— Пятнадцать минут! — подскочила Надишь. — Я должна бежать! Меня же Ясень придушит!

Она была поражена, застав в хирургическом кабинете Нанежу.

— Я сдала кровь и сдам еще кровь. Сколько хотите, — ворковала Нанежа, умильно глядя на Ясеня.

— Есть регламент, — буркнул Ясень, не прекращая делать записи в амбулаторной карте.

— Ради вас я готова нарушить регламент, — выдохнула Нанежа.

— Давай — ради меня — ты будешь его соблюдать, — бросил Ясень и резко встал, заметив Надишь. — Ты объявилась, прекрасно. Нам надо спешить.

— Что это было? — спросила Надишь по пути в операционный блок.

— Я не знаю. В последние дни я вижу ее повсюду. Вчера поджидала меня прямо на парковке.

— Ты всегда ей нравился.

— А я всегда считал ее несколько туповатой. Я бы вышвырнул ее из хирургического отделения даже в том случае, если бы не хотел видеть тебя на ее месте. Впрочем, в педиатрии она посредственно, но справляется.

Подготавливая операционную к плановой операции, Надишь решила, что попытки Нанежи охмурить Ясеня — это скорее хороший знак, чем плохой. Похоже, Надишь была весьма убедительна, отрицая связь с Ясенем, и Нанежа воспылала новой надеждой. Что ж, пусть подлая медсестричка побегает за мерзким докторишкой, это ее отвлечет. Чем меньше Нанежа знает о реальном положении дел, тем лучше.

Вечером того же дня, придя на остановку, Надишь увидела чуть в отдалении зеленую машину Джамала и его грустное лицо за окном. Она притворилась, что не заметила, села в удачно подоспевший автобус и уехала, решив, что с завтрашнего дня будет ходить к другой остановке. Это дальше, но зато ей удастся избежать ненужных встреч. Когда-нибудь ей придется объясниться с Джамалом, но пока она не находила в себе достаточно решительности и не знала, что ему сказать.

Все же Надишь почувствовала, что ее внутренняя рана, едва затянувшаяся тоненькой пленочкой, снова раскрылась. Ей вспомнился Джамал, каким он был в детстве — широкая белозубая улыбка, громкий голос, проказливый нрав. Возможно, он так бы и не преуспел в его попытках подружиться с угрюмой, держащейся поодаль девочкой, если бы однажды не догадался подманить ее на пойманную стрекозу. Уж тут Надишь не утерпела. Внимательно изучив стрекозу, она сочла ее завораживающей. «Стрекоза — хищница, — напомнила она себе. — Сжирает других насекомых прямо на лету». И все же в это едва верилось, когда смотришь на такое хрупкое, изящное создание. Затем Надишь перевела взгляд на Джамала с его глазами цвета тутовника и решила, что он так же прекрасен, как стрекоза.

Стоило только подумать об этом — и Надишь словно перенеслась в прошлое. Ее память сохранила все — образы, звуки, ощущения, эмоции. Это был выходной день. Отпустив стрекозу, они играли вместе до вечера. Надишь была так счастлива… Сейчас же, в тряском переполненном автобусе, сдавленная со всех сторон и отчаянно цепляющаяся за поручень, она почувствовала, что ее глаза начинает жечь. У них был один плохой вечер. Всего один плохой вечер — и отношения, которые они несли сквозь свои жизни годами, безнадежно поломаны. Разве это правильно? Разве такое вообще должно происходить?

В пятницу на пятиминутке Ясень уведомил персонал, что в воскресенье, в час дня ровно, состоятся учения с отработкой массового поступления пострадавших в случае ЧП. В принципе, подобные учения должны были происходить регулярно и в рабочее время, но на практике, учитывая острую нехватку специалистов и переизбыток пациентов, они осуществлялись разве что чуть чаще, чем никогда. В итоге Ясень сдался, плюнул и решил выдернуть всех в выходной день, хотя и понимал, что симпатий это ему не прибавит. Врачи приняли неприятную новость стоически, как всегда молчаливо поддержав Ясеня, кшаанский же персонал был раздосадован. Как будто они в будни недостаточно выматываются!

Сам Ясень был избавлен от необходимости тащиться в выходной день на работу — заменяя кого-то из уехавших в отпуск, он дежурил в ночь на воскресенье и, следовательно, не уезжал с работы вовсе. Для Надишь это означало, что всю субботу она предоставлена самой себе. Если Джамал придет к ней, что она будет делать? Спрячется от него за фанерной дверью? К тому же комнатушка в бараке больше не ощущалась как дом. Она была тесная и убогая, и Надишь уже не понимала, как могла когда-то считать приемлемой жизнь в таких условиях. Действительно, к хорошему быстро привыкаешь.

— Я приеду в субботу, — объявила она Ясеню. — Уж лучше быть с тобой на работе, чем сходить с ума дома.

Кажется, Ясень отнес ее рвение на счет его собственной неотразимости, а потому был особенно доволен. Они отлично поработали в ночь с субботы на воскресенье, попутно разобравшись с ворохом документации, скопившейся за неделю вследствие постоянной нехватки времени, и Надишь даже удалось поспать несколько часов в медсестринской при хирургическом стационаре. После полудня в больницу потянулись сотрудники, и в коридорах стало непривычно многолюдно для выходного дня. Наконец все собрались. Надишь никогда не видела такого количества несчастных лиц одновременно. Учения прошли сильно так себе — в основном по причине упорного саботажа с кшаанской стороны.

После Ясень собрал кшаанцев в ординаторской и вздернул сначала всех коллективно, а потом еще раз поочередно самых отличившихся. Надишь ничем не провинилась, но ей тоже пришлось все это выслушивать — просто потому, что она относилась к нашкодившей расе.

— Если гром гремит, да еще так близко, то гроза обязательно начнется, — предупредил Ясень напоследок. — И тогда вы все пожалеете, что не подготовились к ней заранее.

Вернувшись домой, уже ближе к вечеру, Надишь обнаружила под дверью записку от Джамала. При виде записки Надишь ощутила порезы на сердце и, не читая, порвала бумажку в мелкие клочья. Ну вот, первая неделя без Джамала закончена. Расстаться с ним было правильным решением. Джамал уже не тот мальчик, к которому она была привязана в детстве. Он вырос и превратился в большого опасного мужчину. Один раз она сумела приучить себя к его отсутствию, справится и во второй. Постепенно ей будет становиться лучше. Однажды ее израненное сердце заживет.

Началась следующая неделя, первый день, второй, третий, а никакой грозы, вопреки предостережениям Ясеня, так и не случилось. Впрочем, никто в здравом уме и не ожидал грозы в стране, где годовая норма осадков чуть превышала в объеме чайную чашку. Однако у Кшаана были свои стихийные бедствия, по сравнению с которыми ровеннские грозы показались бы кроткими, как котята. Начиная с четверга с юга, со стороны обширных пустынь, подул удушливый сухой ветер. Он нес в себе жар, отчего температура воздуха подскочила сразу до сорока градусов, а также пыль и песок. Небо моментально помутнело, солнце поблекло, растеряв почти весь блеск. Обычно Надишь заранее клала в сумку прозрачный платок, чтобы обматывать им голову, но этой весной она была слишком сосредоточена на своих переживаниях и в итоге оказалась застигнута врасплох. К тому времени, как она добралась до работы, в ее волосах собралось не менее горсти песка, горло саднило, а по щекам непрерывно сочились подкрашенные кайалом слезы, смешиваясь с налипшими на кожу пылинками.

— А ведь могла бы каждое утро добираться до работы со мной в комфортабельной машине, — сказал Ясень, внимательно изучив ее покрасневшие, воспаленные глаза. — Смой кайал и поднимись на третий этаж к офтальмологу. И перестань их тереть!

Офтальмолог посетовал, что его ждет тяжелый день, и выдал Надишь пузырек с каплями. Они жгли конъюнктиву как чистый спирт, но как только жжение унялось, глаза начали хотя бы нормально открываться.

— Так ты уедешь со мной или продолжишь страдать? — спросил Ясень вечером.

— Ветер уже унялся, — возразила Надишь. — По ночам он всегда утихает.

— Как уж вы его называете?

— Машибаж.

— «Беда», — перевел Ясень. — Подходящее название. Всю страну стоило бы так назвать.

Это было несколько оскорбительное замечание, и все же отчасти Надишь была с ним согласна. Накануне она проведала Ками (Шариф, промотав все деньги, снова уехал на заработки) и сегодня намеревалась сделать это снова. Ками больше не жаловалась на тошноту и выглядела достаточно бодрой, и все же Надишь не понравилось ее состояние. Прижав платье ладонями так, чтобы ткань натянулась на теле, Ками похвасталась животом, который действительно подрос и уже становился заметен, однако это был единственный момент, когда в ее глазах вспыхнули радостные искорки. Да и вес, потерянный при токсикозе, не возвратился полностью — она все еще являлась обладательницей тоненьких ручек и впалых скул. Надишь решила подкормить ее, пока есть такая возможность. Вынести из больницы порцию еды, переложив ее в стеклянную банку, не представляло никакой сложности.

В пятницу машибаж возобновился, но если накануне все только его и обсуждали, проклиная по-всякому, то теперь ему пришлось уступить первенство чему-то еще более неприятному. В морг при больнице поступило тело фармацевта. Скорее всего, это была, как и прежде, случайная жертва, выбранная исключительно по цвету кожи, и все же смерть кого-то, кто работал в смежной области и носил такой же белый медицинский халат, произвела на врачей сильное впечатление.

По несчастливому совпадению, в этот же день в больницу пришли техники. Они установили новую массивную входную дверь и начали менять решетки на окнах, заменяя старые и хлипкие на более прочные, с тяжелыми навесными замками. Казалось бы — все эти мероприятия, направленные на повышение безопасности, должны были снизить тревожность персонала, однако же оказали противоположный эффект — лишь лишний раз напомнили, что в Кшаане со всех сторон ожидай неприятностей. Пылевая завеса за окном тоже не способствовала успокоению нервов, и после полудня Ясеню пришлось отлучиться для срочной беседы со взвинченным донельзя терапевтом.

— Ладно, справимся, — вздохнул Ясень по возвращении. — Терапевтов у нас несколько.

Вот только не прошло и пары часов, как в кабинет влетел единственный на всю больницу кардиолог и, отдуваясь, прорычал:

— Хватит с меня, я уезжаю. Последнее, чего я хочу, так это умереть здесь, среди песков и выжженной земли, на которой даже трава не растет.

— Мы все однажды умрем, — немедленно возразил Ясень. — Почему бы не попытаться принести максимум пользы, пока мы еще живы?

— У тебя очень своеобразное видение, — заявил кардиолог. — И порой тебе даже удается внушить его кому-то еще. Я не один из них.

Дверь за кардиологом захлопнулась, давая понять, что этот разговор закончен и последующих не будет. Ясень сел за свой стол, снял очки и уставился в пространство, предоставив себе минуту, чтобы справиться с очередным потрясением.

— Кажется, мне самому скоро понадобится кардиолог. Но его у нас больше нет… — резюмировал он по итогу.

Ко всему прочему беглый кардиолог должен был дежурить в выходные, однако теперь не намеревался это делать, так что Ясеню пришлось выйти на замену. Горюя об испорченных выходных, Надишь снова решила составить ему компанию.

— Этот пункт в контракте, что позволяет им улизнуть, просто сославшись на психологические проблемы — даже без подтверждающей справки от психиатра, фактически элиминирует всю силу договора, — жаловался ей Ясень в ночь на воскресенье. К тому моменту они вытащили у ребенка инородный предмет из уха, обезболили старичка с сильнейшей кишечной коликой и сделали множество других вещей, к хирургии не имеющих никакого отношения. — Будь моя воля, я бы его вычеркнул. Вызвался год работать — вот год и отработай. Однако же право сотрудников на бегство установлено нашим правительством и на отмену они не пойдут.

— Почему же? — заинтересовалась Надишь. — Из-за того самого заклятия, о котором ты мне говорил? Неужели ровеннцы действительно становятся настолько хрупкими на чужбине, что их просто боятся удерживать?

— Не знаю, — пожал плечами Ясень. — Я-то что угодно могу выдержать.

— Кроме одиночества и воздержания, — поправила Надишь.

— Точно. Ненавижу одиночество и воздержание.

В какой-то момент они вдруг обнаружили себя неистово целующимися в перевязочной. В нормальном состоянии Надишь сочла бы такое поведение откровенно идиотским, ведь вероятность того, что кто-то объявится в течение ближайших трех минут и позовет их к очередному пациенту, лишь чуть-чуть не дотягивала до ста процентов, но под влиянием возбуждения весь ее здравый смысл куда-то испарялся и она уже была готова предложить Ясеню забаррикадировать дверь стулом и продолжить.

Все же Ясень нашел в себе силы отстраниться.

— В следующую субботу, — пообещал он. — Ты приедешь ко мне… мы запремся от всего мира… и я займусь тобой.

— Да, в субботу… — пробормотала Надишь, с трудом преодолев порыв снова прижаться к нему. Ей было так тоскливо, что хоть плачь. Казалось бы, они целыми днями вместе в больнице, а на деле у них и пяти минут нет друг для друга.

Оставался пустяк — всего-то дожить до следующей субботы.

У Ясеня не было возможности самостоятельно подыскать нового кардиолога в Ровенне, а потому он приложил все силы на то, чтобы заставить главного врача сделать это, ежедневно бомбардируя его звонками. Психическая атака оказалась действенной, и уже к четвергу Ясеня уведомили, что кардиолог не только найден, но даже согласен вылететь в Кшаан в начале апреля.

Впрочем, на этом проблемы с персоналом не закончились. Теперь психологическое недомогание ощутила инфекционист. Можно было подумать, что по больнице снова распространяется затрагивающий только ровеннцев вирус, на этот раз с симптоматикой в виде тревожности и депрессии.

Разговор с инфекционистом затянулся дольше обычного, и все же по возвращении Ясень был доволен собой.

— Успешно.

— Что ты сделал? — нахмурилась Надишь, рассматривая след от губной помады у него на щеке. Опять. — Предложил ей себя?

— Я бы и на это согласился, лишь бы она не увольнялась, — с обескураживающей прямотой признался Ясень.

— Сотри уже помаду, — гневно бросила Надишь. Эта развратная докторша не нравилась ей все больше. — Кто в здравом уме станет носить этот оттенок или лезть к тебе с поцелуями, Ясень?

— Разве что ты или инфекционист.

— Я ушла обедать, — заявила Надишь.

Она тоже чувствовала себя психологически нестабильной, но, в отличие от ровеннцев, это не давало ей никаких преференций. На кухне она взяла себе тарелку с рисом и мясом в томатном соусе, после чего отправилась в обеденную комнату, где включила электрический чайник, уселась за столик и попыталась есть — что не так-то просто, когда зубы клацают от злости. Чертова инфекционист. Они составят с Ясенем прекрасную пару, поженятся и нарожают маленьких ровеннчиков. Их отпрыски будут такие же доставучие, как Ясень, и сексуально невоздержанные, как инфекционист. Ну или наоборот: такие же доставучие, как инфекционист, и сексуально невоздержанные, как Ясень.

— Нади, — рыжевая голова Леся заглянула в комнату. Затем появился он сам целиком и подсел к ней за столик.

Надишь заглянула в его тарелку. В ней были рис и рыба.

— Это комната для кшаанцев.

— Разве? Я не видел таблички.

— У нас же негласная расовая сегрегация, — напомнила Надишь.

— Да? Ну, кто хочет, пусть сегрегируется, а я намерен пообедать с моей подругой, — кротко возразил Лесь. — Уже и не припомню, когда в последний раз нам удалось посидеть рядом.

— Тяжелые были недели, — сказала Надишь.

— Во всех смыслах, — вздохнул Лесь.

Вскипевший чайник щелкнул кнопкой. Надишь встала и налила две чашки растворимого кофе — себе и Лесю.

— А вот Нанежа уже давно не наливает мне кофе, — криво усмехнулся Лесь. — Даже когда я попрошу. Хотя сначала бежала со всех ног. Я не знал, куда деться от ее внимания.

— Осознала, что тебя все равно не завлечь, и решила не напрягаться впустую, — высказала свое мнение Надишь. Что-то в той озлобленности, с которой Нанежа припечатала Леся как «тихоню и мямлю», наводило на эту мысль.

— Возможно.

— Теперь она окучивает Ясеня, — проинформировала Надишь. На этой неделе Нанежа как минимум трижды «случайно» встретилась Ясеню в хирургическом отделении, и Ясень посоветовал ей почаще бывать на своем рабочем месте в педиатрическом.

— Ревнуешь?

Надишь фыркнула.

— Даже у гастроэнтеролога было бы больше шансов. И все же я считаю, что девушке стоило бы как-то по-другому пытаться устроить свою жизнь. Вся эта беготня за мужчинами не приведет ни к чему хорошему.

— Она меня раздражает, — признался Лесь. — Честно говоря, я попросил бы Ясеня убрать ее от меня, но мне в любом случае недолго осталось с ней мучиться. Мой контракт скоро закончится. Я уеду домой.

Веки Надишь сомкнулись на секунду, пытаясь предоставить ей заслон от мучительной реальности. «Просто пока не думай об этом», — приказала она себе и, подняв чашку с кофе, отпила глоток. Кофе был горький, как слезы.

— Расскажи мне о своей жене, Лесь.

— Это так уж обязательно?

— Ты знаешь мой секрет, — бросив взгляд на дверь, Надишь приглушила голос до шепота. — Я хочу знать твой.

— Ладно, — Лесь смущенно кивнул и, потянувшись через столик, выдал на одном выдохе: — Мне — тридцать девять. Моей жене — двадцать один. Моему сыну — два.

Надишь была несколько разочарована.

— Твоя жена младше тебя? И это причина твоего стыдливого молчания? Прямо скажу: бывают у людей секреты и погрязнее.

Тот же Ясень. Уж он бы рассказал…

— Моя будущая жена жила с родителями в том же многоквартирном доме, что и я, но на другом этаже, — объяснил Лесь. — Однажды, поздно вечером, у девочки поднялась температура. Я не знал ее родителей, но они слышали обо мне, а потому постучались в мою дверь и попросили осмотреть ребенка. Я согласился. Оказалось, это была обычная детская простуда, ничего серьезного. Выдав рекомендации, я ушел. Но ее родители уделяли много внимания здоровью дочери, порой слишком много, и завели привычку обращаться ко мне по любому поводу, как в рамках больницы, где я работал, так и неофициально. Я никогда им не отказывал. Затем девочка выросла, поступила в медицинский университет и начала наведываться ко мне то с одним вопросом, то с другим. И забеременела от меня. Если это не повод ощутить неловкость, то что тогда?

Надишь пожала плечами.

— В жизни всякое бывает, Лесь. Сколько ей было? Восемнадцать? Достаточно взрослая, чтобы забеременеть от своего педиатра.

Последнее замечание заставило Леся вздрогнуть.

— Она поставила родителей в известность, и, естественно, они пришли в ярость… Сказали мне, что я гнусный развратник. Совратил их невинную девочку, будучи вдвое ее старше, да еще и обрюхатил ее, — признался он.

— А ты и вправду ее совратил? — заинтересовалась Надишь. Тихий, скромный Лесь с трудом представлялся ей в роли порочного соблазнителя.

— Она действительно была невинной. Но кто кого совратил — большой вопрос, — Лесь мучительно покраснел.

— Тяжело ей пришлось, наверное, — фыркнула Надишь. — И все же она отлично справилась, раз в итоге забеременела. Вы что же, не пользовались противозачаточными средствами? Странное поведение для врача. Даже для педиатра.

— Хватит называть меня педиатром, — взмолился Лесь. — Не в контексте подобного разговора.

— Извини, — Надишь попыталась удержаться от улыбки, но у нее губы подергивались. — Я просто подумала, что раз ты… ну… педиатр, то довольно естественно звать тебя так.

Лесь смущенно закрыл лицо руками. Вопреки его собственной оценке произошедшего, Надишь вовсе не находила эту ситуацию сомнительной или постыдной. Это же Лесь. Он никого не способен обидеть в принципе. К тому же он высокий и симпатичный и выглядит гораздо моложе его тридцати девяти лет. Надишь легко могла представить ситуацию, что юная девушка прониклась к нему искренней страстью.

— Она уверяла, что принимает оральные контрацептивы и даже продемонстрировала початую коробку с пилюлями. Однако не прошло и четырех месяцев, как она принесла мне выписку из больницы с результатом анализа крови. После этого я заподозрил, что она не принимала таблетки вовсе.

— Ты обиделся на нее? Рассердился?

— Нет. К тому времени я полюбил ее. Никогда раньше в моей жизни я не испытывал к кому-то столь сильные чувства... Я был рад на ней жениться, несмотря на осознание всех грядущих сложностей. Я хотел, чтобы у нас был ребенок. А раз так, то незачем терзать ее обвинениями.

— Ее родители успокоились после вашей женитьбы?

— Нет. Со временем их неприязнь ко мне только росла. Проблема усугублялась тем, что мы жили в одном здании и регулярно сталкивались друг с другом. На позднем сроке беременности моя жена взяла академический отпуск. Родился сын. Внука бабушка с дедушкой полюбили, но по отношению ко мне градус ненависти не падал. Наша разница в возрасте казалась им ужасающей. Они предпочли бы, чтобы их дочь расторгла этот брак.

— Я не понимаю, — сказала Надишь. — Тебе не шестьдесят, а ей не девять. Что они так прицепились?

— У них было свое представление, какие отношения они хотят для дочери.

— Я думала, такой неадекват бывает только в Кшаане, — призналась Надишь.

— Неадекват есть везде, — возразил Лесь. — Просто где-то он встречается чаще, а где-то реже.

— Видимо, — кивнула Надишь. — Так как события развивались дальше?

— Моя жена мечтала возобновить учебу, но это было непросто. Ситуация усугублялась тем, что медицинский университет расположен не в нашем мелком городишке, а в более крупном городе по соседству — порядка полутора часов на электричке. Мать жены высказала готовность помочь с ребенком, как только он немного подрастет. Но если оставлять нашего сына с бабушкой, что он будет выслушивать о папе? Переговорив с женой, мы решили переехать поближе к университету. Так мы разберемся со всеми проблемами разом: дистанцируемся от конфликта, у моей жены будет больше времени на ребенка. А на те часы, что она проводит в университете, наймем няню. Вот только для осуществления наших планов требовались большие деньги. Мне удалось продать мою квартиру, и по неплохой цене, и все же этого было недостаточно. Жене пришлось переехать с ребенком к родителям — к счастью, он пока слишком маленький, чтобы понимать ворчание бабушки с дедушкой. А я воспользовался тем способом, что позволяет врачу очень хорошо заработать, и на восемнадцать месяцев отправился в Кшаан.

— Как же ты решился — оставить кроху-сына, молодую жену и махнуть через океан в дикую страшную страну? — поразилась Надишь.

— К тому времени я был настолько измотан конфликтом, что готов был сбежать куда угодно, — честно признался Лесь. — Может быть, мне следовало взять жену и сына с собой… но все-таки Кшаан неподходящее место для малыша. Ничего, скоро я буду с ними. Втроем, без постоянного давления извне, мы будем так счастливы… Осталось не так много. Каждое утро я просыпаюсь с этой мыслью.

Надишь обхватила длинные теплые пальцы Леся своими и чуть сжала.

— Я не представляю, как кто-то может относиться к тебе плохо, Лесь. Когда ты уедешь… — она моргнула, — мне будет очень тебя не хватать.

— Мне тоже будет тебя не хватать, — прошептал Лесь. — Но рано или поздно уедем мы все. Эта страна — чужая для нас, и мы можем выдержать пребывание здесь лишь какое-то время. Ты понимаешь?

О да. Она понимала, о ком он.

В пятницу — последнюю пятницу марта — день был удивительно тих. Ни единого порыва ветра, воздух мягок, как молоко. После полудня пошел первый за много месяцев дождь. Техники, вот уже какие сутки громыхавшие на первом этаже, наконец-то закончили работы и ушли, оставив больнице новую систему безопасности. Из окна хирургического кабинета Надишь с удивлением наблюдала, как Ясень вышел из здания, снял очки и подставил лицо каплям.

— Как же я скучаю по дому… — возвратившись в кабинет, произнес он чуть слышно. Его рыжие волосы намокли и слиплись в пряди. Свои очки он все еще держал в руках, и, заглянув в неприкрытые стеклами глаза, Надишь увидела в них безжалостную, надрывающую душу тоску.

Ясень распахнул шкаф в перевязочной, чтобы сменить промокший халат на сухой. Буравя взглядом его спину, Надишь ощутила металлический вкус во рту и не сразу осознала, что прикусила губу изнутри. Ясень хочет домой… А его дом очень далеко. В стране, где кшаанцы — подозрительные, вызывающие неприязнь элементы. Где смуглое лицо за километр привлекает к себе внимание, выделяясь среди остальных.

Она втянула в себя воздух, пытаясь думать о хорошем. Завтра суббота, она развлечется по полной программе. У нее будет много таких суббот — десять, двадцать или даже пятьдесят. А потом Ясень уедет. А еще раньше уедет Лесь. И она уже потеряла Джамала. Все, что ей останется — это пыльный, испепеляюще жаркий Кшаан.