Отпусти меня

Глава 17

В понедельник больницу с очередным внезапным (и бессмысленным) визитом посетил главный врач. Пробегая мимо, Надишь узнала его и на этот раз даже поздоровалась, но ее тон показался главврачу недостаточно подобострастным, так что пришлось ей в очередной раз остановиться и претерпеть унизительный разнос. Аиша, сидящая на сестринском посту неподалеку от места расправы, послала Надишь сочувствующий взгляд и поспешила уткнуться в свои регистрационные журналы, пока не досталось и ей.

Уныло дожидаясь окончания тирады, Надишь со скуки рассматривала главного врача. В отличие от Ясеня, мягкого снаружи и жесткого внутри, в его случае внешность отражала характер: лысый, противный, да еще и коротышка. Впрочем, последнее могло ей померещиться на фоне ее убеждения, что этот человек — ничтожество.

— В следующий раз хотя бы притворись, что уважаешь меня! — взорвался главврач, правильно считав выражение ее глаз.

— Я постараюсь, — уверила Надишь елейным голосом, что почему-то привело главврача в еще большую ярость.

Он совсем было изготовился порвать ее на лоскуты, но тут, очень вовремя, подоспел Ясень.

— Моя медсестричка нашлась! — выдал Ясень радостно и уволок Надишь прежде, чем обомлевший главврач успел остановить их.

— Ненавижу этого урода! — выпалила Надишь в перевязочной. — Вонючий кусок… ты-то что улыбаешься, Ясень?

— Приятно для разнообразия послушать, как ты ругаешь не меня.

— Уже и не помню, когда я в последний раз на тебя злилась… — созналась Надишь. — Разве что из-за инфекциониста.

— Это чудесно, просто чудесно, — Ясень прижался спиной к двери, чтобы никто не распахнул ее в самый неудачный момент, и притянул Надишь к себе.

Обняв его, Надишь встала на цыпочки и прижалась к его гладковыбритой щеке своей. С губ рвались признания, которые она твердо намеревалась оставить при себе.

В тот же день, когда Надишь спустилась в обеденную комнату чтобы раздобыть чашку кофе, ее плеча мягко коснулись чуть пухловатые пальцы Аиши.

— Кто бы мог подумать, что ты поладишь с Ясенем, — прошептала Аиша ей на ухо. — Особенно если учесть, как все начиналось.

Чашка в руке Надишь дрогнула, расплескав блеклую коричневую жидкость.

— Ты о чем? — спросила она, развернувшись.

Аиша смотрела на нее своими густо подведенными глазами. Знакомый добродушный взгляд. Ни намека на издевку или провокацию.

— Ты так его боялась, помнишь? Даже думала, что он тебя уволит. А в итоге вы отлично сработались. Я видела, как сегодня он спас тебя от главврача.

— Да, — кивнула Надишь. — Ясень оказался не таким плохим, как я думала. Вернее, он не только плохой… в действительности в нем много хорошего.

Аиша улыбнулась и умчалась по своим делам, оставив Надишь чувство смутной тревоги. Нанежа, Лесь, Шанти… вот теперь и Аиша что-то заметила. К счастью, Аишу можно не опасаться — она добрая и порядочная и не станет распускать о Надишь слухи. Да и Шанти, который мельком улыбался Надишь, если они вдруг сталкивались в хирургическом отделении, держал язык за зубами — в противном случае о ней бы уже шептались на каждом углу. Нанежу пока что удалось заткнуть… И все же… список осведомленных будет только расти. Надишь слишком часто сбивалась, переходя с Ясенем на непринужденную манеру разговора, да и его голос, когда он обращался к ней, звучал куда мягче, чем следовало бы. Порой Надишь ловила себя на попытке взять его за руку — прямо в коридоре, где все могли их видеть. Их отношения становились все зримее… Проблема в том, что очень сложно скрывать то, что ощущается как нечто абсолютно естественное.

После предыдущих ужасных недель, эта казалась расслабленной и просто замечательной. В восемь вечера, в среду, Надишь ощущала в себе нерастраченные силы. Голову переполняли хулиганские идеи. Сегодня, вместо того чтобы отправиться к остановке, она может пройти чуть дальше вдоль шоссе. И там ее заберет Ясень… они поедут к нему… проведут прекрасный вечер… Надишь подняла взгляд от стопки бумаг и посмотрела на Ясеня. Ей нравилось, как он выглядит в этом приглушенном вечернем освещении. Ей хотелось подойти к нему, снять с него очки, погладить его по лицу, поцеловать в губы.

В дверь постучали.

— Ясень, отойди со мной на минуточку, — заглянув в кабинет, позвал человек в зеленой форме.

— Выпиши все назначения на завтра, — встав из-за стола, приказал Ясень.

— У меня бланки на анализ крови закончились.

— Посмотри в моем столе, верхний ящик, — Ясень скрылся за дверью.

Бланки лежали на самом верху. Когда Надишь взяла их, под ними обнаружилась стопка соединенных канцелярской скрепкой принтерных листов, обращенных к ней чистой стороной со смутно просвечивающим отпечатанным текстом. Надишь и сама не поняла, что заставило ее взять и перевернуть стопку. Просто ее рука вдруг потянулась и сама схватила бумаги. Повинны в том судьба или рок, но было уже поздно: взгляд зацепился за знакомое имя. Ощущая разбухающий снежный ком в желудке, Надишь пробежалась взглядом по первой странице.

— Гнусный докторишка, — произнесла она вслух. В этот раз в ее голосе совершенно точно не было никакой скрытой нежности.

Сев за стол, она обхватила голову ладонями и начала читать. Она только начала, но кое-что уже было ясно: прекрасный вечер с Ясенем отменяется.

К тому времени, как Ясень вернулся, Надишь трясло то ли от шока, то ли от злости. Ясень мгновенно ощутил: атмосфера изменилась. Он плотно прикрыл за собой дверь и встал, выжидательно посматривая на Надишь.

— Когда ты собирался рассказать мне об этом? — спросила Надишь — тихо прорычала, как кошка за секунду до того, как начнет трепать врага зубами.

— В воскресенье, — ответил застигнутый врасплох Ясень, и это был худший ответ из всех возможных.

— Ну, конечно же, не в субботу! — взорвалась Надишь. — Ведь после такого я развернулась бы и сбежала, лишив тебя твоего любимого развлечения! Как ты вообще узнал о Джамале?

— Нанежа рассказала мне, что ты гуляешь с парнем, — осторожно уведомил Ясень.

— Ах, Нанежа, — промурлыкала Надишь, хотя глаза ее от гнева вспыхнули, как два уголька. — Нанежа — золото. И что же было дальше?

— Я попросил ее присмотреть за тобой.

— Проследить за мной, ты хотел сказать?

Ясень поморщился.

— Ну или так.

— Поразительно… — пробормотала Надишь. — Я ни разу ее не заметила.

— Должен же и у Нанежи быть хоть какой-то талант, — пожал плечами Ясень. — Она записала номер его машины. Я попросил знакомых в полиции пробить номер по базам. Они установили его имя. Дальше все было просто. Сегодня утром мне принесли эти материалы… Следовало бы спрятать их получше.

— Как давно ты этим занимаешься?

— С начала апреля, — тяжело вздохнув, признался Ясень.

— Поразительно, — повторила Надишь, чувствуя, как к глазам приливают слезы. Она провела в постели с этим человеком все последние выходные. Если бы он просто плюнул ей в лицо и выставил ее голой на лестницу, ей не было бы так больно. — У нас все было очень хорошо, просто чудесно. И ты ни словом, ни намеком не показал свою осведомленность. Ничем не выдал, что приставил паршивую суку следить за мной, что усиленно выискиваешь грязь на моего лучшего друга!

— А как я должен был отреагировать, узнав, что по вечерам ты садишься в машину какого-то парня и уезжаешь с ним в ночь? — сухо осведомился Ясень. — Скандалить, орать как потерпевший, бить тебя в живот ногами, а себя кулаками в грудь — или как еще у вас в Кшаане поступают в таких случаях?

Его презрительный тон резанул Надишь, разъярив пуще прежнего.

— Как насчет спросить меня? Я бы объяснила тебе, что для ревности нет оснований.

— Да? Представь себе обратную ситуацию. Тебе стало известно, что по вечерам я сажаю к себе в машину Нанежу и куда-то с ней еду…

— Ты никуда не поедешь с Нанежей! — рявкнула Надишь.

Ясень закатил глаза.

— Я не готов с ней путаться даже ради того, чтобы насолить тебе, Нади. Нанежа меня совершенно не привлекает, она просто для примера. Так вот… ты вдруг узнала, что я регулярно провожу с ней время… причем узнала, заметь, не от меня, а от сочувствующих доброжелателей. Ты предъявляешь мне претензии, а в ответ: «Да не беспокойся, мы с ней просто друзья». Что бы ты мне ответила? «Все в порядке, продолжайте»? Не думаю. Ты же набрасывалась на меня с обвинениями даже тогда, когда у тебя не было вообще никаких оснований!

— Это не одно и то же.

— Почему?

— Потому что я тебя знаю, похотливое чудовище! — сердито бросила Надишь.

— Я тебя тоже, моя страстная красавица, — немедленно парировал Ясень.

— Я не сплю с Джамалом! — воскликнула Надишь. — Правда!

— Я тебя в этом и не подозреваю. Иначе сейчас разговаривал бы с тобой совсем в другом тоне.

— Тогда почему ты все это начал? Ведь дружу же я с Лесем. И ты никогда этому не препятствовал…

— Лесь… ах, знаешь, Алесиус ведь приходил меня отчитывать, — усмехнулся Ясень. — И был неожиданно решителен. Я был несколько оскорблен намеком на сексуальную эксплуатацию бедной уязвимой девушки, но тем не менее счел его заботу о тебе довольно трогательной. Лесь — добряк, за всю жизнь не помял бабочке крылышко. Я могу с легким сердцем доверить тебя Лесю. Но этот парень мне не нравится.

— С чего бы он должен нравиться тебе? Ведь это мой друг! Или у меня должны быть только одобренные тобою друзья?

— Нет, разумеется, нет. И все же я имею право уведомить тебя, что вижу явную гниль. А уж на фоне того, с чем мы сталкиваемся в последнее время, мой уровень терпимости к людям подобного сорта снизился до нуля.

— Какого такого сорта? Ты не знаешь Джамала. Ты в глаза его не видел!

— Мне достаточно вот этого, — Ясень указал на бумаги.

— С чего ты взял, что эта информация правдива? — спросила Надишь.

— Они провели расследование.

— Да, по итогам которого даже не смогли установить степень его вины. Не ты ли сам говорил, что иногда они просто загребают всех, кто под руку попался?

— В этом случае я склонен им доверять. Он был там, в той компании, что набросилась вшестером на одного-единственного парня и забила его до смерти.

— Джамал уверяет, что его там не было. Я прочитала эти документы. Все держится лишь на показаниях остальных задержанных. Его могли оговорить.

— А как же его разбитые костяшки?

— Он объяснил, как это произошло. Его задирали на улице, и он подрался.

— Кровь на его одежде совпала с группой крови убитого.

— Ага. Вторая положительная. У меня тоже вторая положительная. Как и у каждого третьего. То еще доказательство.

— Там были и другие…

— Такие же шаткие.

— Только потому, что не удалось установить, кто из них нанес фатальный удар… только потому, что погибший оказался стажером, а не штатным сотрудником полиции при исполнении… только потому, что твой друг был совсем юн на тот момент… он и загремел всего на пять лет. Иначе сел бы на все пятнадцать.

— Ясно. И все это ты узнал из этой бумажки. Тебе проще поверить своим, чем одному кшаанцу, который утверждает, что даже не присутствовал на месте преступления.

— Нади, у меня нет ни единой причины доверять этому парню. Если того, что я уже отыскал, недостаточно, мне, вероятно, следует продолжать поиски.

— А ты был бы рад накопать еще больше дерьма, да?

— Разумеется. Я с радостью вышвырну этого выродка из твоей жизни, — безапелляционно заявил Ясень.

— Ты сейчас сам признаешь свою предвзятость.

— Это не предвзятость. Этот тип показал, на что он способен, и я не хочу видеть его рядом с моей женщиной.

Надишь резанул его собственнический тон.

— Я не твоя женщина. И это мой друг. Я знаю его с детства.

— Он рос в приюте… я прочел в его досье. Это был тот же приют, где ты воспитывалась? Вы там познакомились?

— Да.

— Это с ним у тебя было до меня?

— Да, — опустив глаза, призналась Надишь.

Ясень помолчал, явно с трудом переваривая эту новость. Надишь отдала бы мизинец, лишь бы узнать, что за мысли мелькают у него в голове, но лицо Ясеня сохраняло непроницаемость.

— Пять лет назад он уже сел. Сколько же лет тебе было, когда вы?..

— Тринадцать.

— Кошмар, — поморщился Ясень.

— Ты-то во сколько начал, моралист паршивый? — огрызнулась Надишь.

— В семнадцать, — надменно ответил Ясень. — До этого было как-то не до того. Учеба, экзамены, знаешь ли…

— Я тоже училась. Но пятнадцать минут всегда можно выкроить, — заявила Надишь нарочито вызывающе. — Это и было-то всего один раз. В ночь его побега из приюта.

— Избавь меня от дальнейших подробностей, — содрогнулся Ясень.

Надишь просверлила его взглядом.

— Не смотри на меня так вызывающе… — буркнул Ясень, — и одновременно испуганно. Твое прошлое не имеет значения. У меня тоже есть бывшие, и их число превышает единицу. Хотя не могу не указать, что тот факт, что он трахнул малолетку без презерватива и свалил в закат, не думая о последствиях — еще одна прекрасная характеристика в его длинный послужной список.

— Куда ему до тебя, — огрызнулась Надишь. — Потом нашим детям расскажу: ваш папа был такой заботливый, пытался мне понравиться, накачал меня снотворным — просто чтобы успокоить, и использовал лубрикант, трахая меня в задницу.

Ясень, пытаясь спрятать смущение, скрестил руки на груди.

— Не все, что происходит между родителями, должно докладываться детям, — произнес он нравоучительным тоном. — И вообще — наш текущий разговор не обо мне.

— Почему же нет? — фыркнула Надишь. — Раз уж мы заговорили о том, с кем меня угораздило связаться, я бы предпочла обсудить вас обоих. Даже если Джамал действительно преступник… хотя ты ни в чем меня не убедил… но даже если… так ведь и ты не лучше. Причем если действия Джамала меня никак не коснулись, то от твоих пострадала непосредственно я. И все же ты здесь, со мной. Так почему я должна прогнать Джамала?

— Ты говоришь о несопоставимых вещах.

— Как это — несопоставимых? Разве и то, и то — не преступление?

— Джамал лишил человека жизни. Ничего ценнее жизни у нас нет. Физические страдания и психологические травмы — это весьма неприятно, и все же жизнь имеет первоочередное значение. Ты же осталась более чем жива и с тех пор много раз ложилась со мной в постель добровольно. Твои маленькие обидки уже потеряли девяносто процентов стоимости. Скоро они совсем обесценятся, как деньги во время гиперинфляции.

— Какой же ты циник! — взорвалась Надишь.

— Я просто говорю как есть.

— Даже если при этом выглядишь как сволочь?

— Мне плевать, как я выгляжу. У меня есть понимание ситуации, и я пытаюсь донести его до тебя. Этот человек плохой, он тебе опасен. Да пойми ты, наконец: даже если он был милейшим мальчиком во времена приюта — в чем лично я сомневаюсь, учитывая, какой финт он выкинул перед уходом — это не значит ничего. Его самые важные годы, годы, когда происходило окончательное становление его личности, вы провели в разных местах, сосредоточившись на разных целях. Ты налегала на учебу. Он сидел в тюрьме. Ты не имеешь понятия, во что он в итоге превратился.

— О чем ты? Даже если с ним случилось несчастье, даже если его несправедливо обвинили, это все тот же Джамал.

— Тюрьма меняет людей. Обычно не в лучшую сторону.

— Считаешь, у меня недостаточно мозгов, чтобы самостоятельно разобраться, кто передо мной?

— Дело не в этом. Ты весьма сообразительна. Но тебе всего девятнадцать лет. Тебе не хватает жизненного опыта. К тому же ты крайне одинока, и когда ты привязываешься к людям, ты привязываешься очень сильно и держишься за отношения до последнего. И вот еще… Нади, я видел, как ты общаешься с Лесем. Ты можешь взять его за руку, приобнять. Если ты так же ведешь себя с этим твоим приятелем, то это очень рискованно.

— Почему? Потому что он кшаанец?

— Да, потому что он кшаанец, — отрезал Ясень.

— Ты сводишь всех кшаанских мужчин к животным? Только похоть влечет их к женщинам?

— Нет. Но в поведении людей многое определяет менталитет. То, что нормально с безобидным Лесем, к тому же выросшим в совершенно другой культуре, для кшаанца может выглядеть как приглашение. Осторожнее с мужчинами. Ты не можешь их контролировать. И порой спровоцировать их — легче легкого.

— Я заметила, — сказала Надишь. — Тебя, например, я спровоцировала уже тем, что попала в твое поле зрения. На деле вы все одинаковые, вне зависимости от расы и менталитета. Ждете от меня покорности и подчинения. У меня возникла было иллюзия, что с тобой возможны нормальные отношения… что ж, сегодняшний вечер меня от нее избавил.

— А разве у нас ненормальные отношения? Я что тебя — притесняю? В чем это проявляется? — Ясень был сама оскорбленная невинность.

Надишь нахмурилась.

— Ты хороший, Ясень, — прошептала она. — Ты очень хороший… пока я делаю все так, как ты хочешь. Но стоит мне выйти из повиновения, и ты готов на все, лишь бы вернуть себе власть — слежка, манипуляции, угрозы, шантаж… внезапно ты очень плохой! Хватаешь меня в зубы, как котенка, и тащишь куда тебе вздумается!

— Признаться, я был бы рад поступить именно так, — кивнул Ясень. — У меня целый список мест, куда я хотел бы тебя притащить. И все же я пытаюсь не оказывать чрезмерное давление. Поверь, с моим властным характером это непросто. А что в итоге? Нади, я не верю в интуицию. Но меня не оставляет ощущение, что вокруг тебя сжимается кольцо опасности. Иногда по ночам я просыпаюсь в своей квартире, один, и начинаю думать, где ты сейчас, чем занимаешься и увижу ли я тебя утром.

— Не пытайся оправдать своей паранойей то обстоятельство, что ты регулярно и крайне нахально вмешиваешься в мою жизнь!

— Нади, сейчас ты очень злишься… но этот гнев не имеет ко мне отношения, — мягко произнес Ясень и, протянув руку, коснулся плеча Надишь. — Как только ты остынешь, ты поймешь, что я не пытался сделать тебе ничего плохого, даже наоборот — хотел уберечь тебя. Ты в бешенстве оттого, что человек, которому ты упорно пыталась доверять, оказался кучей мусора. Твоя экзальтированная реакция только доказывает — я озвучил твои худшие опасения.

— Перестань говорить мне, что я чувствую! — Надишь с озлоблением отбросила его руку. — Как и выдавать свою убежденность, что Джамал — это куча мусора, за доказанный факт. С чего ты вообще взял, что из вас двоих я непременно выберу тебя? Может быть, его недостатки кажутся мне более терпимыми, чем твои. Может быть, он сам мне больше нравится!

— Это неправда.

— Почему?

— Ты не могла им заинтересоваться.

— Почему?! Он красавец. В нем два метра роста!

— И что с того? — презрительно сморщил нос Ясень. — Кем он там работает? Механик, кажется? Да будь в нем даже три метра роста, он не твоего уровня.

— Кто же мне подходит? Кто — этот мой уровень? Давай же, открой мне истину, — глумливо осведомилась Надишь.

— По-моему, ответ очевиден…

— Ты, разумеется! Я должна была догадаться!

— Ты отказываешься осознать этот факт только по причине своего глупого упрямства.

— Конечно, — закивала Надишь. — Только очень глупая девушка может не разглядеть в тебе мужчину всей жизни, мой субботний ебарь… и насильник… и шантажист.

— Называй меня как угодно, — хладнокровно бросил Ясень. — Факт в том, что ты влюблена в меня по уши. Жить без меня не можешь. Плевать тебе на убогих кшаанских механиков.

Его бесстрастный, самоуверенный тон поднял в Надишь волну бешенства. Единственное, что удерживало ее от того, чтобы сорваться на вопль — так только понимание, что ее услышит вся больница.

— Думаешь, что ты всегда все знаешь? — воскликнула она громким возмущенным шепотом. — Что ты всегда прав?

— Только в подавляющем большинстве случаев.

Тварь высокомерная. Ну, она ему задаст!

— А я вот не считаю, что не смогу без тебя жить. Более того: я бы прекрасно себя чувствовала без твоих постоянных домогательств.

— Разве? Стоило мне дать тебе отставку всего-то на полтора месяца, и ты уже вся извелась. Ты была рада до смерти, когда я позвал тебя обратно!

Надишь вспомнила тот вечер в кабинете при ординаторской, как она стонала под Ясенем, разложившись на столе, и вся зарделась от стыда. Поразительно, но, когда она считала, что ее уже нельзя разъярить еще больше, этому человеку всегда удавалось.

— Все было совсем не так! Это ты намеревался меня отпустить! А в итоге смалодушничал, не смог сопротивляться своей зависимости от меня…

— Отпустить? Ха! Я никогда не собирался тебя отпускать. Я просто дал тебе время прочувствовать, как плохо тебе будет без меня, раз уж ты оказалась не в состоянии об этом догадаться.

— Но ты обещал… когда-нибудь… освободить меня…

— Да-да, когда-нибудь, — отмахнулся Ясень. — Я старше тебя, мужчины вообще живут меньше женщин. Годам к шестидесяти у тебя появится шанс.

— Как же ты намерен все это время меня удерживать, хотела бы я знать?

— Как-нибудь.

— Опять эта старая песенка. Вот только я давно уже поняла, что ты никогда не намеревался приводить свои угрозы в исполнение. Ты просто запугал меня, воспользовался тем уязвимым положением, в котором я находилась по завершении стажировки... А ведь я могла тебя просто отшить… и все равно осталась бы на работе.

— Ну не увольнять же мне превосходную медсестру только потому, что она мне не дала? — хмыкнул Ясень. — Да и какая разница, насколько реальны были мои угрозы, если в тот момент ты не подвергала их сомнению.

— Другие люди бы постеснялись в этом признаваться!

— А я не стесняюсь. И плевать мне на других людей. Я нонконформист.

— Нет, ты придурок, Ясень! — взорвалась Надишь.

— Это никак не мешает мне быть одновременно еще и нонконформистом, — небрежно пожал плечами Ясень.

— Как жаль, что я не проявила решительность и не послала тебя куда подальше с твоим грязным предложением!

— Уверяю, — это бы тебе не помогло. Я придумал бы что-нибудь другое. Накачал бы тебя медицинским спиртом в перевязочной…

— И этот же человек утверждает, что несдержанные кшаанцы для меня опасны! — Надишь обхватила голову руками и застонала. — Ну и везет мне с мужчинами: оба уперты как бараны, оба гнут свою линию, и ни один не спросит, чего хотела бы я! Еще и Нанежа мутит воду. Как же я устала между всеми вами маневрировать…

Внезапно она разразилась слезами, настоящими струями слез. Ясень посмотрел на нее с недоумением.

— Ладно, давай я спрошу: чего ты хочешь?

— Свободу! — выпалила Надишь, не задумываясь.

— Какую такую свободу? Свобода — это иллюзия. Можно ли меня, например, назвать свободным человеком? Нет. Я встаю тогда, когда требуется, делаю то, что должен, прихожу домой тогда, когда могу…

— Как же меня бесит твое жонглирование словами… — Надишь бросилась к выходу.

Ясень схватил ее за локоть.

— Я никуда тебя не отпущу в таком состоянии.

Надишь бросила на цепляющие ее пальцы злобный взгляд.

— Вот, опять. Что ты сделаешь? Заткнешь мне рот марлей? Свяжешь мне руки пластырем? Зашвырнешь меня в багажник?

Его пальцы разжались.

— Получи свою свободу. Только вот она не всегда приносит радость.

Надишь бросилась прочь — пока он не передумал.

Надишь не доехала до дома. Она вышла раньше на три остановки и торопливо зашагала вдоль темного шоссе в сторону автомастерской. Ей требовались объяснения, прямо сейчас. Фонари не горели, путь ей освещали лишь луна и фары редких проезжающих машин. Одна машина громко просигналила, заставив Надишь вздрогнуть от страха и ускорить шаг — ходить в такое время было опасно.

Рулонные ворота автомастерской были подняты, внутри горел яркий свет, сновало множество людей, стояла вскрытая, частично разобранная машина. Резко и неприятно пахло бензином. Это было мужское место, и Надишь, ощущая свою неуместность, не решилась войти.

— Джамал! — позвала она снаружи.

Джамал не отозвался, но ее услышал кто-то другой.

— Эй, Джамал, к тебе там девушка пришла…

— Которая? — послышался голос Джамала, и все рассмеялись.

Минуту спустя из автомастерской вышел, озираясь и пожевывая жвачку, Джамал. На нем был рыжий, чрезвычайно заляпанный комбинезон без рукавов и черная майка.

— Надишь, что ты тут делаешь? — удивился он.

— Мне нужно поговорить с тобой.

Джамал оглянулся на автомастерскую.

— Не здесь, — сказала Надишь.

— Давай я отвезу тебя домой. Только переоденусь.

В машине Надишь молчала, не решаясь затевать столь эмоциональный разговор, пока Джамал за рулем. Джамал тоже молчал и гонял во рту жвачку, которую выплюнул лишь тогда, когда припарковал машину на узкой грунтовой дороге, ведущей к баракам.

— Пойдем ко мне, — сказала Надишь.

— Это так уж обязательно? — удивился Джамал. — Тут мы поговорить не сможем?

— Нет.

Фонари не горели, а в темноте легко лгать. Надишь хотела видеть его глаза.

Возле двери барака она ощутила на себе чей-то взгляд и, повернув голову, успела заметить, как кто-то из соседей мелькнул и скрылся за постройками. Их заметили. Завтра все будут перешептываться, что она привела в свою комнату мужчину, еще и в такое позднее время. Ах, ладно, ее давно достало это место. Сколько можно жить в халупе?

Впустив Джамала, Надишь предложила ему присесть на край ее узкой кровати, но сама осталась стоять. Это давало ей преимущество в росте, внушало чувство уверенности.

— Я узнала, где ты пропадал все эти годы… Ты был в тюрьме, Джамал.

Джамал молчал, глядя на Надишь. Даже после целого дня грязной работы в автомастерской, встрепанный и потный, он был такой красивый, что дух захватывало. Надишь это не трогало. Если он действительно окажется убийцей, вся красота в мире не сделает его привлекательным в ее глазах.

— Будешь отрицать?

— Нет, не буду. Только хочу узнать, от кого ты это узнала.

— Кто бы мне ни рассказал, теперь я знаю, Джамал, это главное.

Джамал пытливо всмотрелся ей в глаза.

— Никто из моих друзей бы не проболтался. Это тот ровеннец, верно? Расспросил своих.

— Да даже если так, разве это имеет значение?

— Имеет. Если он бросил тебя, то зачем теперь пытается нас рассорить? Или ты лгала мне, когда сказала, что ваши отношения закончены?

— Проясни мне ситуацию с тюрьмой, Джамал, — потребовала Надишь. — Иначе это последний раз, когда я вообще с тобой разговариваю.

Джамал медленно кивнул.

— Я все расскажу. Скрывать мне нечего. И я не считаю себя в чем-либо виноватым.

— Давай сначала, Джамал. И до конца.

— Сначала… — он усмехнулся. — Тогда начнем с Астры. Твоей хорошей, милой Астры.

— Причем тут Астра?

— Мне было десять лет. В тот день я не слушался…

Джамал всегда не слушался — это был факт, известный всем в приюте. Однако сейчас Надишь не стала на это указывать.

— Даже не помню, что конкретно я сделал. Кажется, суп был противный, и я отказался его есть. И тогда Астра… о, она ужасно взбесилась. Подошла ко мне… не заорала, нет, они же никогда не орут, они выше этого, — Джамал усмехнулся. — Но она начала меня отчитывать… этим ее дребезжащим голосом.

Надишь вдруг поняла, о каком эпизоде он говорит. Она тоже была там, в столовой, и могла наблюдать все собственными глазами. Насколько ей запомнилось, плохое поведение Джамала не ограничилось тем, что он отказался есть суп. Сначала он кидался жеваными хлебными шариками в других детей, и Астра делала ему замечания, одно за другим. Затем он начал швыряться в Астру, и вот тут она уже не выдержала.

— Мне это запомнилось иначе, Джамал. Ты доставал ее достаточно долго. Она отреагировала. Даже если она действительно была вне себя от гнева в тот раз, так ее можно понять: она устала от твоих выходок.

— Опять защищаешь своих любимых ровеннцев, Надишь?

— Они не мои любимые ровеннцы, Джамал — резко возразила Надишь. — Я всего лишь пытаюсь оставаться объективной. Я уже сказала: мне все равно — ровеннцы, кшаанцы. Я обрадуюсь любому, кто проявит хоть немного адекватности в этом дурдоме.

Джамал с усилием сжал челюсти, отчего его скулы обозначились четко, будто вырезанные в камне, а затем продолжил:

— Так вот, Астра… Ты была там, но ты не видела, как она посмотрела на меня глазами полными ненависти, словно я ее взрослый, полноценный враг. И ты не могла расслышать то, что она прошептала мне на ухо…

Лицо Джамала дернулось. «А он заведен», — обеспокоенно отметила Надишь. Возможно, привести его к себе было не лучшей идеей.

— Что же она тебе прошептала?

— «Будешь так себя вести, тебя однажды расстреляют — прямо как твоего отца-террориста». Вот что она сказала десятилетнему ребенку! Снова будешь ее оправдывать?! — Джамал экзальтированно стукнул кулаком по поверхности кровати. Это был несвойственный ему жест. Обычно он двигался плавно, как большой кот, и избегал резких движений.

— Нет, — Надишь мотнула головой, пораженная не только услышанным, но и странной разболтанностью, которую она заметила в поведении Джамала. — Это было определенно неправильно с ее стороны.

— Стоило мне услышать эту фразу, как она уже не отпускала меня, миллионы раз повторяясь в моей голове. Теперь я знал, что случилось с моим отцом… он боролся против ровеннцев… и они убили его. Вот тогда я и возненавидел их окончательно.

— Почему ты не рассказал мне?

— Некоторые вещи так сильно ранят, что о них проще молчать.

Надишь посмотрела ему в глаза и кивнула. Она никому не рассказала про то, что учинил над ней Ясень, хотя у нее был такой хороший, добрый, сочувствующий друг, как Лесь. Иногда по ночам, закрывая глаза, она снова оказывалась в аэропорту, среди убитых и раненых. И это она тоже ни с кем не обсуждала. Кажется, она просто не умела делиться своими глубинными переживаниями. Разве что иногда в постели с Ясенем ее пробивало на откровенность.

— К тому же… мне было стыдно, — продолжил Джамал. — Нелегко признаться, что ты сын террориста, преступника, отброса.

— Что было дальше?

— Уже тогда я решил, что оставлю приют. Я не видел своего будущего с ровеннцами. Однако уйти сразу я не решился: я не ощущал себя достаточно взрослым, не хотел расставаться с тобой, к тому же меня не оставляла навязчивая мысль, что сначала мне следует попытаться разузнать о моем прошлом. Однажды мне подвернулся шанс — директриса забыла запереть на ночь окно в ее кабинете. Когда все уснули, я улизнул из спальни и пробрался в кабинет. Там, в шкафу, хранились папки с информацией о каждом ребенке… Я нашел там свою и в ней разыскал название деревни, где я жил, пока меня не забрали. Я помнил имя матери — Жохара, и почувствовал себя окрыленным: теперь я знал, где она может находиться. Папку я аккуратно поставил на место — ведь если бы они поняли, что я в нее заглядывал, то могли бы догадаться, где меня искать. В последний раз я увиделся с тобой… и сбежал.

Надишь помнила. Ее разбудил тихий стук в окно спальни для девочек — то был Джамал, который пришел попрощаться. Если бы он только этим и ограничился…

— А папка с информацией обо мне тоже была? — спросила она. — Ты заглянул в нее?

— Заглянул…

— И что там было написано?

— «Подкидыш. Оставлена у дверей приюта».

— Ясно… — это означало, что едва ли вообще возможно установить, кто были ее родители. Впрочем, Надишь давно привыкла ощущать себя как сухой листик, одиноко летящий на ветру, и сейчас едва ли испытала разочарование. — Тебе удалось разыскать мать?

— И да… и нет. Я бродил по деревне, расспрашивая о ней. Люди отвечали неохотно, но одна старуха сжалилась надо мной. Она отвела меня в свой дом и рассказала все что ей известно. Ровеннцы обвинили моего отца в очень плохих вещах, забрали его в тюрьму и быстро приговорили к смертной казни. Не все в деревне осуждали его, а некоторые так даже поддерживали, а все же они молчали, не желая навлечь на себя гнев ровеннцев. Моя мать стала в деревне парией — все боялись помогать вдове террориста. Родственники отвернулись от нее. Она осталась в нищете. Мы жили очень плохо. Я до сих пор помню, как мне хотелось есть, но никакой еды в доме не было. Я не понимал, что происходит. Был отец — и вдруг пропал. Была еда — и ее не стало. Я был так растерян… но мать не давала мне ответов…

Надишь ощутила легкое щекотание — по щеке соскользнула слезинка, и только тогда осознала, что плачет. Она вытерла слезы ладонями, села рядом с Джамалом и прижалась к нему. Несмотря на душный, жаркий воздух в комнате, Джамал дрожал.

— Опасаясь за мою жизнь, она известила власти, что готова сдать меня в приют… — продолжил Джамал. Подняв глаза, он смотрел в пространство перед собой пустым, темным взглядом. Его сознание было далеко, в прошлом. — Вскоре к нам приехали полицейские. В последний момент моя мать передумала. Она плакала и крепко прижимала меня к себе, но полицейские вырвали меня из ее рук и увезли. Я все это помню… так отчетливо, словно это было только вчера. Мой мир разбился, как зеркало… Вскоре, рассказала та старуха, моя мать умерла.

— Мне очень жаль, — прошептала Надишь и поцеловала Джамала в щеку. Он, кажется, даже не заметил, полностью погруженный в свое страдание.

— Старуха отвела меня на могилу моей матери. Нищий, безымянный клочок земли; последнее, что связывало меня с семьей… Больше мне нечего было делать в деревне. Я уехал в Радамунд, рассчитывая, что в городе смогу отыскать работу. Здесь, в Радамунде, я связался с компанией таких же мальчишек, как я… мы бродяжничали, где-то даже подворовывали — гордиться нечем. Но я никогда — слышишь, никогда! — не пытался причинить кому-то увечье или смерть…

— Я тебе верю, — импульсивно ухватив Джамала за руку своими двумя, Надишь погладила его по огрубевшей ладони.

— Когда за мной пришла полиция, это стало полной неожиданностью. Я был так растерян, что даже не пытался сопротивляться при аресте. Все следствие заняло не больше двух недель… Мои объяснения никто не хотел слушать. Они были твердо настроены засадить меня на максимальный срок. Так как улик против меня не было, им требовалось мое признание. Они добивались его всеми возможными способами, — Джамал поднял свою вторую — правую — руку и, растопырив пальцы, показал их Надишь. Ощущая холодок внутри, Надишь рассмотрела, что один из пальцев искривлен. — Сломали. Зажил сам, как получилось.

— Джамал…

— И если ты думаешь, что они этим ограничились, то нет… — встав на ноги, Джамал стянул с себя рубаху, открыв испещренную глубокими извивающимися шрамами спину.

— Какой кошмар! — Надишь зажала рот ладонью, чувствуя тошноту.

— Кромсали ножом. Обещали, что срежут с меня шкуру. Однако они ничего не добились. В суде доказательства сочли недостаточными, но я понимал, что просто так меня не отпустят. Услышав приговор, я испытал облегчение. Пять лет не казались таким уж ужасным сроком, учитывая, что изначально мне грозило куда большее. Я надеялся, что время пролетит быстро. Но худшее для меня только начиналось…

Кровать скрипнула, когда Джамал тяжело опустился на нее. Он все еще не надел рубашку и, проведя по его спине, Надишь ощутила жесткие полоски шрамов.

— Теперь ты понимаешь, почему я ненавижу ровеннцев, Надишь? — сверкая глазами, спросил Джамал. — Почему ощетиниваюсь каждый раз, когда ты пытаешься оправдать их?

— Да, теперь я понимаю, — обняв обеими руками мускулистое предплечье Джамала, Надишь прижалась щекой к его плечу. — Расскажи мне о тюрьме. Даже если это мучительно, расскажи. Тебе станет легче.

— О, мне ночи на это не хватит… слов не хватит, чтобы раскрыть, какой ужас мне пришлось пережить. В первый же день я понял, что мое выживание в этих стенах вовсе не гарантировано… Сильные заключенные как могли измывались над теми, кто послабее. Ровеннцы никак не вмешивались — вероятно, никто не требовал от них обеспечить нашу сохранность. Более того: они всячески поощряли жестокость. Казалось, их забавляет наблюдать, как мы, посаженные в клетку, истребляем друг друга. Когда я пожаловался на избиения, меня просто бросили в карцер — чтобы не докучал. С тех пор я бывал в карцере регулярно… порой я отправлялся туда умышленно, пытаясь хоть на время скрыться от беспредела, творящегося в камере…

Джамал продолжил рассказывать. Одна история об унижении и насилии сменялась следующей, и Надишь уже стало физически плохо все это выслушивать, однако она терпела, позволяя Джамалу выговориться. В нем как будто сдвинулась лавина чувств и поползла, набирая скорость и погребая под собой его обычные скрытность и самоконтроль. Никогда раньше Надишь не видела Джамала в таком состоянии. Определенно, сегодня с ним было что-то очень не так…

— Я несчастен, — сгорбившись и спрятав лицо в ладонях, выдохнул Джамал. — Самый несчастный человек в мире. Никого-то у меня нет. И внутри все время жжет, жжет…

— У тебя есть я, — возразила Надишь. — Это уже кое-что.

Она заметила слезы, сочащиеся меж его пальцев, и это совершенно ее поразило. Она не представляла, что огромный, сильный Джамал в принципе способен плакать — тем более в присутствии женщины.

— Я люблю тебя, — вырвалось у нее.

Она никогда не сказала бы этих слов Ясеню, однако же, обращенные к Джамалу, они были так легки, будто и вовсе не имели наполнения. Когда она обняла Джамала, пытаясь его успокоить, он немедленно притиснул ее к себе и жарко поцеловал в губы. Поцелуй показался Надишь неприятным и неуместным, к тому же в слюне Джамала присутствовала странная лекарственная горечь, как будто он выпил травяную микстуру или разжевал таблетку. Все же она не решилась оттолкнуть его, надеясь, что он остановится. Однако он продолжил, и Надишь ощутила нарастающий дискомфорт.

— Тебе пора идти, Джамал… уже поздно…

— Не прогоняй меня, когда мне так плохо, Надишь.

— Я сочувствую тебе, Джамал. Но это уже лишнее, — она попыталась убрать со своей груди его руку, но Джамал воспротивился и сжал пальцы крепче.

— Почему же? — спросил он. Внезапно его тон изменился. Стал язвительным, резким. — К этой груди уже столько раз прикасались. Если ее еще разок пощупать, так ведь с нее не убудет.

— Даже если и так, — Надишь попыталась отстраниться, но Джамал удержал ее за талию. — Мне это просто не нравится.

— А с ним нравится? — усмехнулся в ответ Джамал.

Надишь посмотрела в его глаза и, обмирая от ужаса, обнаружила враждебный, лишенный адекватности взгляд. Поразительно, как быстро произошел этот переход: только что Джамал был уязвим и несчастен, и вот он уже злой и страшный. Его зрачки так расширились, что темные, с фиолетовым отливом радужки стали почти не видны, и Джамал глядел на нее этими черными дырками — пустота, отсутствие чувств.

— Нет, не нравится, — произнесла она твердо, надеясь, что это охладит его.

— Ах ты, моя маленькая врушка, — рассмеялся Джамал. — Лживая, скрытная и распутная. Что за характер, Надишь!

Он вдруг разжал руки, как будто решил отпустить ее. Надишь вскочила, но Джамал, издав смешок, тут же снова схватил ее и, повалив на кровать, навалился сверху.

— Ты обещал, — прохрипела Надишь, тщетно пытаясь столкнуть его с себя. — Обещал, что никогда меня не обидишь!

— Какая же тут обида, Надишь? Тебя на работе ровеннский врач насилует, а ты и рада. И мстить ему не хочешь… и ненависти к нему не испытываешь, — насмешливо произнес Джамал. — Значит, тебе нравится, что он с тобой делает. Ну что ж, настала моя очередь тебя порадовать.

— Ты рехнулся! Отпусти меня…

— Я заставлю тебя забыть об этом мерзавце, — пообещал Джамал и впился в ее рот грубым, насильственным поцелуем.

Ясень был меньше, легче, и у него не было привычки наваливаться на нее всей массой, словно надгробная плита. Но, как показала практика, даже с Ясенем она была не способна справиться. С Джамалом же, который был в два раза ее тяжелее, шансы отбиться были практически на нуле. Все его мощное тело источало сексуальное напряжение — то же, что сквозило от Ясеня в год, что предшествовал его атаке. Когда мужчины вот так искрятся похотью, мозги у них отказывают — вне зависимости от расы и уровня образования, и Надишь осознала: уговоры не помогут, он ее не отпустит.

Она могла бы закричать, но не видела в этом смысла. Она сама впустила к себе мужчину. Все последующее — ее ответственность. Жертва насилия или блудница — в глазах кшаанского общества эти два понятия едва ли принципиально отличались. Никто не прибежит ее спасать. Зато всей округой будут обсуждать ее завтра. Она не собирается своими воплями давать им лишний повод для разговоров. Какое-то время Надишь боролась молча, но яростно, однако ни удары, ни попытки отпихнуть Джамала не приводили ни к какому результату. Надишь вдруг ослабла, ощутив тотальную безысходность, и Джамал воспользовался моментом, чтобы перевернуть ее на живот. Одной рукой он вдавил ее голову в подушку, другая возилась с ее одеждой.

— Если ты это сделаешь, — выдохнула Надишь, ощущая жжение в ухе — на него с силой надавливала ладонь Джамала, — я тебя не прощу. Никогда не прощу!

Джамал вторгся в нее, и это сопровождалось такой болью, как будто в нее воткнули палку. Надишь вскрикнула, неожиданно громко, и Джамал зажал ей рот, продолжая совершать рывки. Это даже не ощущалось как секс. Это было чистейшее, без примесей, насилие, мало отличающееся от того, если бы он сломал ей челюсть или перерезал глотку.

В паникующем, затемненном сознании Надишь мелькнуло давнее воспоминание: приглушенный свет в маленьком кабинетике при ординаторской, стекло на поверхности стола, ладонь Ясеня на ее губах. Это были странно совпадающие по многим пунктам, но совершенно разные ситуации. Тогда она чувствовала крайнее возбуждение. Сейчас она сомневалась, что после пережитого останется способной испытывать возбуждение в принципе. К тому же огромная, шершавая ладонь Джамала зажимала не только рот, но и нос, и через минуту Надишь начала задыхаться. В приступе отчаяния она как-то исхитрилась укусить ненавистную руку, отчего та дернулась и чуть сместилась, позволив ей дышать носом. Надишь жадно задышала… и тут, внезапно, весь этот ужас закончился. Ощутив мерзкую влагу, Надишь содрогнулась от омерзения, но затем Джамал отпустил ее, и это было облегчением. Часто дыша, она повернулась набок, поджала ноги к животу и натянула на них смятое платье.

Повернувшись к Надишь спиной, Джамал торопливо застегнул на себе штаны, поднял с пола рубаху, натянул ее на себя. Надишь закрыла глаза, чтобы не видеть его, но с ее оголенными нервами даже шорох одежды звучал как грохот. Она не могла дождаться, когда Джамал уйдет. Одна секунда его промедления уже была больше, чем она согласна выдержать. Поразительно, как десять минут уродливой возни на кровати способны все изменить — до этого она считала Джамала другом, а теперь так его ненавидела, что вспыхни он вдруг, как спичка, и обратись в горстку пепла, ее бы это полностью устроило. Она взяла бы метлу, вымела бы его прочь и почувствовала бы, что воздух приятно очистился.

Промямлив глупые, бесполезные извинения, Джамал наконец-то покинул барак. Услышав звук закрывшейся двери, Надишь раскрыла глаза. Она не сомневалась, что кто-нибудь из соседей дежурил у окна и отследил уход Джамала. Не то чтобы раньше она тесно общалась с соседями, но в последнее время замечала, что с ней едва здороваются. Она превращалась в изгоя. Джамал и обошелся с ней, как с изгоем.

Выждав минуту, она схватила чистое платье и белье и бросилась в душ. Вода была чуть теплая, но Надишь не замечала прохлады на коже, потому что внутри была холодна как лед. Ее переполняли презрение, гнев и ненависть. И все же лишь малая их часть относилась к Джамалу. Джамал был таков как есть — стрекоза, оса, змея. Если бы ей хватило мозгов, она бы сделала единственно правильный вывод: избегай его, тогда и укусов не будет. Но нет, она продолжала кормить себя заблуждениями, видела то, чего нет. Даже верила, что сумеет изменить его к лучшему… смешно, как смешно.

Надишь отмывалась очень тщательно. Осознание, что в нее попала сперма Джамала, вызывало у нее глубочайшее отвращение, и тот факт, что, будучи медсестрой, она каждый день имела дело с физиологическими жидкостями, не делал ситуацию более терпимой. К тому же она кровоточила. Не настолько сильно, чтобы ей потребовалась немедленная медицинская помощь, но все же это ее встревожило.

Ей вспомнилась та ночь в приюте... Надишь первой обняла Джамала и даже поцеловала в щеку, но все остальное случилось лишь потому, что он этого захотел, а она была слишком привязана к нему и опечалена его внезапным уходом, чтобы воспротивиться. По сути их первая связь мало чем отличалась от той мерзости, что произошла сегодня — и длилась так же недолго, что просто прекрасно, если учесть, сколько ущерба он успел нанести ей даже за те жалкие две минуты. Кровотечение долго не унималось и еще несколько дней Надишь провела с опасением, что что-то в ней необратимо повредилось — не говоря уже о целом ворохе неприятных чувств, которые она с усилием гнала от себя. В том возрасте у нее были весьма смутные представления о сексе. Она слышала, что первый раз может быть болезненным — и он действительно был, более чем. Ей не хватило знаний и жизненного опыта, чтобы понять, что случившееся не было нормальным. После такого было совсем просто принять решение, что никаких мужчин в ее жизни не будет — никогда. Секс представлялся ей омерзительным. Неудивительно, что она впала в такую панику в первый вечер с Ясенем…

Вернувшись в комнату, Надишь начала с озлоблением срывать постельное белье и швырять его на пол. Ясень предупреждал ее. Как теперь она посмотрит ему в глаза? Астра тоже предупреждала… Но Надишь думала, что она самая умная. Какая же она была дура… Упав на разоренную кровать, она часто, тяжело задышала. Кретинка. Идиотка. Она одна виновата во всем. Впрочем, не совсем она одна…

Глаза Надишь сузились. Она уроет эту суку.