Отпусти меня

Глава 7

Сезон ветров стартовал, и порывы едва не сбивали с ног. Днем, когда ярко светило солнце и температура воздуха держалась на уровне 25 градусов, ветер не доставлял проблем, разве что трепал волосы. Однако по вечерам, стоя на остановке, Надишь промерзала до костей — и это несмотря на ее теплую красную кофту.

В последующую за свадьбой Ками неделю Ясень едва ли взглянул на нее, хотя и проблем не создавал, и Надишь наконец-то поверила: он был искренен как относительно нежелания ей мстить, так и касательно намерения прервать их предосудительные отношения. Она попыталась убедить себя, что радуется этим двум несомненно правильным решениям, однако стоило ей избавиться от тревоги по поводу потенциальной расправы, как пустующее место занял разбухающий, булькающий гнев.

Ясень начал все это, наплевав на мораль, профессиональную этику и уголовный кодекс. Он наградил Надишь воспоминаниями, которые будут преследовать ее до конца жизни, и приучил ее проделывать вещи, которые порядочные девушки не делают даже в воображении непорядочных парней. А потом, после всего, он решил «отпустить» ее и забыл о ней начисто. Ну не сволочь ли? У Надишь кровь закипала от ярости. В то же время, стоило ей только задуматься о Ками, от которой не было никаких вестей, как на нее словно ведро ледяной воды выплескивали — кожа покрывалась мурашками, начинало знобить. К концу недели, зажатая между жаром и холодом, Надишь чувствовала себя совершенно выжатой.

Утром в пятницу она встала на час раньше и с хмурым видом зашагала к дому Ками, надеясь не застать там старика. Еще одного разговора с жадным мерзавцем ей не вынести. По вечерам он был дома, но сейчас должен был быть на пути к рынку.

Когда она постучала в дверь, за оконным стеклом мелькнуло женское лицо, а затем в доме начались громкие перешептывания. Надишь не могла разобрать ни слова, но ей хватило взвинченных, с подвизгом, интонаций, чтобы понять — конструктивности ждать не стоит. Впрочем, она и не надеялась.

Скрипнув, дверь растворилась, и во двор, подметая землю юбкой, шагнула самая высокая из сестер.

— Ох, не следовало тебе приходить сюда, Надишь, после того, что ты сделала.

— Что же я сделала? — хладнокровно поинтересовалась Надишь.

— Ты привела в наш дом этого белокожего доктора… Он видел Камижу неодетой, прикасался к ней, оставался с ней наедине в комнате…

— Не наедине. Все это время с ними была я.

— Ты не можешь гарантировать чью-либо порядочность, Надишь, — заявила сестра Ками. Надишь вдруг вспомнила, что ее зовут Шахрат. Значит, это Сахрош была та, что прибегала повопить у нее под дверью. — Ты слишком много времени проводишь с этими ровеннцами, у тебя у самой плохая репутация. Шариф был в бешенстве, когда прослышал о случившемся. Он снизил размер выкупа вдвое. Отец в таком гневе, что тебе лучше бы обходить его по дуге на рынке.

— Если бы я не позвала этого белокожего доктора, Ками бы умерла.

— Но она умерла бы как приличная женщина.

Надишь уже не пыталась себя сдерживать, потому что понимала — это последний раз, когда она общается с этими приятными разумными людьми.

— Да плевать врачам на ваши сиськи-письки! — запальчиво заявила она. — Они немного заняты тем, что пытаются помешать вам сдохнуть!

Шахрат была глубоко шокирована.

— Что ты говоришь вообще! — прошептала она, панически озираясь по сторонам. К счастью, в столь ранний час желающих их подслушать не нашлось. — Ну и грязный же у тебя язык! Отец был прав, запрещая Камиже общаться с тобой. Он нам всегда говорил, что ты ненормальная, не такая, как мы…

— Ладно, Шахрат, — волевым усилием Надишь заставила свой голос звучать примирительно. — Я пришла сюда не ссориться с тобой, а узнать, как дела у Ками. Всю неделю тишина…

— Если тишина — значит все в порядке, — отрезала Шахрат и развернулась к дому.

Работая в больнице, Надишь вовсе не считала длительное молчание с чьей-либо стороны хорошим признаком. Схватив Шахрат за руку, она заговорила быстрым горячечным шепотом:

— Шахрат, просто скажи мне, где ее найти. Я всего лишь хочу убедиться, что с ней все в порядке. Я волнуюсь за нее!

— Камижа — отрезанный ломоть, — поджав губы, Шахрат стряхнула пальцы Надишь со своего запястья. — А я осталась жить в этом доме, с отцом. И если он узнает, что я проболталась тебе… мне головомойка ни к чему.

Она снова попыталась улизнуть, но Надишь схватила ее за локоть и рывком повернула к себе.

— Как ты можешь быть такой бессердечной? Это же твоя младшая сестра. Если бы у меня была сестра и она оказалась во власти такого человека, я бы билась за нее как львица!

— Но это не твоя сестра, а моя. И своим поведением она бросила тень на всех нас. Тебе не понять, Надишь. У тебя никого нет.

Отпустив Шахрат, Надишь отступила, сверля ее мрачным взглядом.

— Лучше бы он выбрал тебя, Шахрат. Вы бы стоили друг друга.

— А с твоим характером и работой, — Шахрат вложила в последнее слово максимальное презрение, — тебя не выберет ни один кшаанский мужчина.

— Это большая потеря для меня! — огрызнулась Надишь, но за Шахрат уже захлопнулась дверь.

На пути к автобусной остановке Надишь злобно пинала каждый встречный камень, хотя на ней были новые туфли, а она очень берегла новые вещи (считая их новыми первые года три). К тому же мысленно она постоянно бранилась по-ровеннски. В кшаанском языке ругательств было раз, два и обчелся. Их не хватало для того, чтобы выразить охватившие ее эмоции.

Поток ругательств стал плотнее, когда она увидела обшарпанную, затянутую дымкой выхлопных газов корму автобуса, отдаляющегося от остановки. Она опоздала. Надишь села на лавочку при остановке и прижала ладони к животу, чувствуя острую желудочную боль. Ей представилась Ками, такая маленькая, совершенно беззащитная перед этим уродом, которому ее отдали. Если бы изначально у Ками была нормальная семья, она никогда не попала бы в такую ситуацию. Сейчас на них нечего было рассчитывать. Единственной надеждой Ками была Надишь. Но как разыскать в скоплении многочисленных домишек без адреса тот, что принадлежит Шарифу? Попытайся она расспросить соседей, это будет скандальная ситуация: незамужняя женщина шляется по округе, разыскивая женатого мужчину. Скандал быстро дойдет до Шарифа и разъярит его еще больше, после чего он наверняка отыграется на Камиже. Надишь не представляла, что ей делать.

Когда, тяжело дыша, она вбежала в раздевалку, там было пусто — все ушли на пятиминутку. Что ж, раз она все равно огребет, можно не торопиться. Надишь спокойно переоделась, попила воды и, стараясь не замечать легкой тахикардии, потащилась в ординаторскую. Стоило ей войти, как Ясень сразу изготовился вцепиться ей в глотку. Надишь отбила его в прыжке.

— Знаю-знаю, я опоздала, — злобно огрызнулась она. — Повесьте мое тело на входе, чтобы другие разгильдяи боялись.

Ясень стиснул челюсти.

— Я поговорю с тобой позже. А сейчас займи место среди остальных медсестер.

Вскоре пятиминутка закончилась, и, пропустив Ясеня далеко вперед, Надишь уныло поплелась в хирургическое отделение.

— У любовничков разлад? — донеслось до нее жизнерадостное шипение. — Быстро же ты ему надоела.

Нанежа. Как будто день начался недостаточно паршиво. Надишь подавила тяжелый вздох.

— Какие выводы ты делаешь из-за краткого обмена репликами. Бредовая фантазия как она есть, — ответила она шепотом, избегая смотреть на Нанежу.

— Да ладно, — хихикнула Нанежа. — Я давно замечаю, как мрачно ты глядишь на него на пятиминутках. В чем же причина его охлаждения? Ты подумай. Хорошенько подумай.

Надишь захотелось схватить Нанежу за длинную косу, а потом с садистской размеренностью запихнуть кончик этой косы поглубже ей в рот. Но она просто ускорила шаг.

Стоило ей войти в хирургический кабинет, как она — ожидаемо — уперлась в пылающий холодным гневом взгляд Ясеня.

— Что это было?

Надишь потупилась и скрестила руки на груди.

— Еще раз ты позволишь себе публично разговаривать со мной в таком тоне, и я напомню тебе о твоей подчиненной позиции посредством дисциплинарного взыскания. Ты меня услышала?

Надишь моргнула. Внутри нее определенно что-то надкололось.

— Услышала, — выдавила она и снова моргнула. — Извини. Я действительно перешла черту. Больше этого не повторится.

— Наедине можешь говорить мне что угодно, — голос Ясеня смягчился.

— А я теперь вообще ничего не хочу тебе говорить, — буркнула Надишь.

— Ну и не говори, — пожал плечами Ясень. — В чем проблема-то?

Он подхватил стопку амбулаторных карт и ушел в стационар.

Как он спокоен. На все-то ему плевать. Разговаривает с ней так, как будто уже начал забывать, кто она такая. Пройденный этап… Загружая в бикс медицинские инструменты, Надишь громыхала куда больше, чем следовало бы. Сдвинув на биксе поясок, она открыла отверстия для доступа пара внутрь, положила для контроля пробирку с порошкообразной серой и накрыла бикс крышкой. Установив бикс в автоклав, она залила в полость автоклава дистиллированную воду и включила его на основной режим. Стерилизация происходила под давлением, температура пара поднималась до 132 градусов. Применение автоклава требовало осторожности, иначе грозило ожогами и даже взрывом, но Надишь давно довела каждое действие до автоматизма, так что сейчас могла полностью сосредоточиться на негодовании.

Когда она доставала из шкафа еще один бикс, до нее вдруг дошло, на что ей глумливо намекала Нанежа: Ясень нашел другую. Надишь так и застыла с биксом в руках, внезапно забыв о нуждающихся в стерилизации перевязочных материалах. А ведь это объясняет, почему он столь резко потерял к ней всякий интерес. Это же Ясень. Он порочный и похотливый. Он не станет готовить ужин в одиночестве или держать член в штанах. Но кто бы это мог быть?

Все еще как родного прижимая к себе бикс, она растерянно опустилась на стул. Она вспомнила пятиминутку. Медсестер, выстроившихся вдоль стены в шеренгу. Надишь никогда не приходило в голову попытаться сосчитать их, но сейчас она осознала, что в больнице работают десятки девушек. У кшаанок была тенденция сильно дурнеть с возрастом, но в молодости почти все они отличались миловидностью. Учитывая, что образовательная программа для медсестер была запущена каких-то полдесятка лет назад, ни одна из них не была старше двадцати пяти. Ясеню представился большой выбор.

Раз начав об этом думать, Надишь не могла перестать, хотя поток пациентов на приеме едва оставлял ей такую возможность. Каждый раз, когда Ясень снимал перчатки и небрежно бросал их в белый бак для отходов класса А, Надишь не могла удержаться от мысли, что с ней поступили так же. В конце концов, кто будет беречь перчатку, когда ты всегда можешь взять новую из пачки? Одна не отличается от другой, нужна только тогда, пока в ней есть потребность.

Если она правильно оценивает ситуацию, то ей следует ожидать, что спустя какое-то время ей придется уступить место в хирургическом отделении другой симпатичной молоденькой медсестре, как это ранее случилось с Нанежей. Морально Надишь уже давно готовила себя к такому исходу, считая его неизбежным — по множеству причин, и все же она не могла удержаться от мысли: неужели она ничего для него не значила, неужели вся та нежность, с которой он прикасался к ней, была настолько обезличена и относилась лишь к красивому женскому телу, вне зависимости от того, как обитающая в нем душа себя называла?

В операционной она как всегда полностью сосредоточилась на деле, получив передышку от терзаний, но вечером, когда они засели за писанину, подозрения обрушились на нее с новой силой. Горел только настольный свет, мерцая в очках Ясеня, за окном висела непроглядная тьма, в коридоре было тихо. Ясень вот уже час заполнял протоколы, ни разу не глянув в ее сторону, словно вовсе забыл о ее существовании. «Поразительно, как далеки друг от друга могут быть люди, сидящие на расстоянии полутора метров, разделенные лишь соприкасающимися столами», — подумалось Надишь, и ее сорвало.

— Кто она?

— Она — кто? — Ясень не понял вопроса, либо же сделал вид, что не понял.

Надишь склонялась к последнему.

— С кем ты сейчас?

— С чего бы тебя это беспокоило? Ты ненавидела меня черной ненавистью и мечтала, чтобы я оставил тебя в покое. Сейчас тебе какое дело до меня?

— На тебя мне плевать, — отрезала Надишь. — Я просто переживаю за твою новую жертву.

— Какая ты заботливая девушка. Но не тревожься за нее. Она очень оргазмичная. У нее все прекрасно.

— Ты издеваешься надо мной?

— А ты как думаешь? — Ясень посмотрел на часы. — Иди домой.

— Гонишь меня, чтобы отделаться от этого разговора?

— Нет. Я выгоняю тебя, потому что сейчас 8:10, и твой автобус прибывает через пятнадцать минут.

Надишь пытливо всмотрелась в его лицо.

— Теперь я точно знаю, что у тебя кто-то есть.

— Живи с этим, — флегматично пожал плечами Ясень и продолжил заполнять протоколы.

В субботу Джамал освободился из автомастерской пораньше и был у Надишь уже к полудню. Надишь была рада его видеть, тем более что книга по общей хирургии закончилась, и она уже не знала, чем занять себя. Они сели в машину Джамала и поехали в пустыню. Дорога заняла около трех часов. В машине Джамал угостил Надишь роанской жвачкой («Контрабандная», — похвастался он) и попытался научить ее надувать пузыри. У нее так и не получилось. Зато Джамала очень повеселили ее попытки.

Надишь никогда не была в пустыне ранее и была поражена большими пространствами, усыпанными мелким, подвижным песком. В городе едва ли можно было увидеть столько ровного незастроенного места — где не громоздились домишки, там возникал стихийный рынок. К счастью, ветер сегодня присмирел, к тому же от него прикрывали вздымающиеся по периметру высокие скалы из песчаника, и все же Джамал и Надишь обвязали лица платками, предохраняя дыхательные пути. Оставив машину, они зашагали к каньону. Надишь быстро устала от песчинок в обуви, поэтому сняла туфли, и Джамал убрал их себе в рюкзак. Идти босиком было гораздо легче, пусть даже не совсем приемлемо с точки зрения приличий.

— Мы не заблудимся? Скоро начнет темнеть.

— Нет. Я часто тут бываю. Предлагаю дойти до конца каньона, встретить закат. А затем пойдем обратно.

— В темноте? — поразилась Надишь.

— У меня есть отличный, яркий фонарь.

Увидев ее скептическое лицо, Джамал рассмеялся.

— Я знаю это место как свои пять пальцев. Даже без фонаря я сумел бы вывести тебя отсюда.

Все это звучало как авантюра, но, признала Надишь, довольно увлекательная. Она решила довериться Джамалу и согласилась.

Они спустились в каньон и далее их путь пролегал по весьма пересеченной местности. Где-то им приходилось карабкаться по молочно-белому песчанику, где-то они протискивались боком. Сильный, крепкий Джамал легко преодолевал все препятствия и, ухватив за руки, поднимал Надишь на возвышенности с такой легкостью, как будто она ничего не весила. Надишь, будучи весьма выносливой в целом, не была привычна к подобной физической нагрузке и вскоре заметно запыхалась. Джамал все время над ней подтрунивал:

— Ну, соберись же, слабачка! Всего-то пять километров.

Когда Надишь все-таки преодолела эти нелегкие пять километров, она была очень горда собой. Они выбрались на поверхность, цепляясь за предусмотрительно закрепленную кем-то веревку, и сели. Небо уже начинало розоветь. Надишь все еще тяжело дышала и заранее переживала, как ей удастся проделать обратный путь в темноте, но все же улыбка не сходила с ее лица. Все это было так ей нужно. Эта странная местность, непохожая на все, что она видела обычно, лишь усиливала ощущение, что они с Джамалом оказались в другой реальности. Здесь Надишь была далеко от Ясеня и всего, что с ним ассоциировалось: гниющей, мертвой плоти, откромсанной от живого человека; ведер, забитых перепачканными перчатками и пропитанной кровью марлей; резкого запаха антисептика и вороха мучительных, противоречивых чувств.

Ей хотелось, чтобы у нее был только Джамал. Простой, понятный, ясный Джамал, который не занимал в ее мыслях места больше, чем следовало бы. Чтобы она не знала Ясеня вовсе, ведь еще до того, как он сделал ей гнусное предложение в кабинете при ординаторской, его рыжие волосы навязчиво притягивали ее взгляд. С самого начала он не давал ей покоя.

Надишь не могла больше тревожиться в одиночестве и рассказала Джамалу о ситуации с Ками.

— Это вообще не твоя проблема, — выслушав, сказал Джамал. — Это семейное дело. В семейные дела не вмешиваются.

— Я боюсь, что он будет обращаться с ней жестоко.

— Ну не убьет же он ее, — ведь за нее уплачен выкуп. Даже если и отвесит ей затрещину за какую-то провинность, так с нее не убудет. Тем более что, как ты говоришь, она и дома привыкла к подобному.

— У него дурная слава, Джамал. Он вспыльчивый, неустойчивый. В округе у него друзей нет.

— Если он вызывающе ведет себя с мужчинами, это не значит, что с женщиной будет так же. Может, они поладят. А ты не мешай, дай им время.

— С воскресенья, как она вышла замуж, от нее ни слуху, ни духу…

— А что, раньше она к тебе каждый день бегала?

— Нет…

— Тогда все как обычно.

Его слова отчасти успокоили ее, но и оставили неприятный осадок. Уже не в первый раз Надишь замечала, что Джамал рассуждает куда более по-кшаански, чем она сама. Она связывала это с тем, что, в отличие от нее, попавшей в приют вскоре после рождения, он до шести лет прожил в семье. У Джамала умер отец. Его мать, оставшись одна, не смогла содержать ребенка и была вынуждена отдать его. Вот и все, что было известно.

Обычно Надишь старалась избегать этой грустной темы, но сейчас спросила:

— Ты помнишь своих родителей?

— Да.

— Скучаешь по ним?

— Каждый день представляю, какой могла бы быть моя жизнь, если бы я остался с ними, — Джамал отвернулся и посмотрел на закат. Небо действительно было поразительно красивым, так и пылало, как будто в нем металл плавили. Отраженный свет вспыхивал красными огоньками в зрачках Джамала, окрашивал его радужки в фиолетовый цвет.

— Вот уж не знаю, что хуже — когда и вспоминать-то нечего или когда только воспоминания и остались, — пробормотала Надишь.

— Как по мне, так первое. Неужели ты никогда не задумывалась о своих настоящих родителях?

— Нет, — честно призналась Надишь.

Слово «мать» оставалось для нее абстрактным понятием, а что касается отца, так она не хотела иметь его в принципе — отцы наказывали, и заставляли, и принимали решения за тебя. Да и такая мать, как у Ками, едва ли давала в жизни какое-то преимущество. Никто не обнимал и не целовал Надишь в детстве, и она выросла, не ощущая в этом потребности. Даже будучи маленькой девочкой, она все время играла одна, пока Джамал с его навязчивыми, порой нахальными попытками подружиться не пробил ее невидимую стену. Вот с ним она сблизилась по-настоящему, но потом он ушел, тем самым заставив ее осознать, что она сможет обойтись без него. Что в училище, что позже в больнице, Надишь держалась особняком и считала другом разве что Леся, хотя и о нем, в сущности, мало что знала, кроме того, что он добр и относится к ней с симпатией.

— Закрой глаза, — предложил Джамал. — Попытайся их представить. Неужели не увидишь?

Надишь закрыла глаза и увидела вытянутое лицо Астры в ореоле вечно взъерошенных темных волос, ее выпуклые близорукие глаза с короткими прямыми ресницами.

— Нет, Джамал, это бесполезно. Мне разве что вспомнилась Астра. Знаешь, мне порой казалось, что она относится ко мне чуточку лучше, чем к остальным… Хотя по ней, конечно, было сложно сказать.

— Ах, эта сука Астра, — небрежно бросил Джамал. — Вечно она пыталась разлучить нас.

Надишь была шокирована его выпадом, но попыталась этого не показать. Парадокс, но, при всей их эмоциональности, кшаанцы едва ли использовали бранную лексику (если только не сидели в очереди под дверью у Ясеня). Сдержанные ровеннцы на деле куда чаще прибегали к грубым словечкам, тем более что обилие таких слов в ровеннском языке позволяло уместно подбирать их к ситуации. Та же Нанежа, атакуя Надишь, делала это исключительно на ровеннском.

— Когда она настраивала меня против тебя? Я не помню такого.

— Я помню. Ты мне рассказывала.

— И все же… она не была сукой. Это благодаря ей я стала медсестрой.

— И что это тебе дало? С утра до ночи на побегушках у бледных. Как подумаю об этом, у меня челюсти до боли сжимаются. В нормальной ситуации ты была бы замужем и не работала вовсе.

Надишь вспомнился Лесь, который в пятницу утром забежал к ней, чтобы спросить, как у нее дела, и вручил ей большое яблоко.

— Я не хочу замуж, Джамал. Я люблю свою работу. И ровеннцы не все плохие. Они такие же люди, как и мы.

— Нет, не такие же, как мы. Они захватчики, чужаки. Если бы не они, у нас были бы свои врачи, учителя и полицейские. Которые действовали бы в наших интересах и не обслуживали бы чужую, ненавистную нам страну, держащую нас в загоне, обратив в тупой, невежественный скот.

Слова Джамала вызвали у Надишь двойственные чувства. Она признавала правоту Джамала — ровеннцы были захватчиками, и кто бы из власть предержащих ни принимал решения насчет Кшаана, она ненавидела этих людей до глубины души. Одновременно с этим ей хотелось спорить. Лесь не был плохим человеком. Едва ли он придавал какое-то значение тому, что детишки, которых приводили к нему на прием, были темненькие, а не светленькие. И тот же Ясень, несмотря на всю его холодность и пренебрежительность, делал для своих пациентов все что только мог.

Небо начало тускнеть.

— Пошли обратно, — решила Надишь. — Я не хочу продираться сквозь каньон в непроглядной тьме. Так можно и ноги переломать.

К ее удивлению, обратный путь оказался куда проще и как будто бы занял значительно меньше времени, хотя до захода солнца они все равно не успели, и далее им светил только фонарь. Джамал действительно держался так, как будто свет не нужен ему вовсе, настолько он изучил в этом каньоне каждый подъем и склон. Надишь показалось это странным — зачем кому-то приезжать в подобное место так часто? Но затем она забыла об этом.

В машине Надишь ощущала себя усталой и сонной и едва ли что-то говорила, осмысливая услышанное от Джамала. И Ясень, проклятый Ясень, все еще витал рядом с ней. Иногда она видела его лицо на поверхности оконного стекла — мягко мерцающий образ, оттененный ночной тьмой.

Казалось, невозможно найти двух более непохожих людей. Ясень, с его средним ростом, мягкими разлетающимися волосами и поблескивающими очочками в тоненькой серебристой оправе, не производил впечатление силы. Однако Ясень вырос в привилегированных условиях. Свою дорогую машину, огромную квартиру он принимал как должное, так же, как свое высокое положение в больнице и покорность со стороны персонала. Его белая, гладкая, казалось бы, такая беззащитная кожа не вводила Надишь в заблуждение: под ней пряталась сталь. Самоуверенность, которую невозможно пошатнуть, упрямство, которому едва ли удастся что-то противопоставить.

Джамал был высоким, смуглым и весь состоял из литых мышц. В детстве он часто вел себя необузданно и грубо, постоянно делая что-то в пику воспитателям. И все же Надишь всегда чувствовала в нем боль, как будто где-то внутри него оставалась незаживающая рана, оставляющая его слабым и уязвимым.

В получасе езды от ее дома Джамал остановил машину и тихо предложил.

— Давай переберемся на заднее сиденье.

После секундного колебания Надишь согласилась.

На этот раз, неудобно устроившись на тесном заднем сиденье, они целовались долго и куда более откровенно. Сейчас Джамал был так разгорячен, что Надишь впервые задумалась, как далеко все это может зайти. Нет, она не боялась Джамала, будучи уверенной в том, что он не воспользуется своей силой. Решение было за ней, но она не знала, что планирует делать. С одной стороны, она чувствовала возбуждение, пусть даже такое слабое, что открой окно — и его ветром сдует. К тому же она до сих пор принимала противозачаточные таблетки, и отсутствие риска забеременеть давало ей определенную свободу…

— Ты такая красивая… — обхватив ее щеки своими большими ладонями, хрипло пробормотал Джамал.

Это был очень неудачный выбор фразы, и слабенький жар сменился леденящей волной, оставившей мурашки там, где она прошла по коже. В следующую секунду ладони Надишь уперлись Джамалу в грудь и начали толкать.

— Я сказал что-то не то? — отстранившись, растерянно осведомился Джамал.

— Все в порядке, — сказала Надишь и провела по лицу ладонями, пытаясь прогнать воспоминание о другом мужчине, который не раз говорил ей то же самое, лежа рядом с ней в постели. — Я просто устала. Отвези меня домой.

Хотя во вздохе Джамала отчетливо послышалась досада, его ответ прозвучал мягко и терпеливо:

— Как хочешь.

Джамал открыл дверь, обошел машину и занял водительское место. Надишь осталась на заднем сиденье, чувствуя себя разочарованной и растерянной. Ясень переживал из-за ее чрезмерно укрепившихся отношений с алкоголем, но только теперь, много недель спустя, она испытала по-настоящему зверское желание напиться. Уж тогда бы она устроила. Она бы убедилась, как мало ей нужен Ясень для веселья. Она бы заменила воспоминания о нем другими, с Джамалом. Ей хотелось, чтобы это наваждение закончилось.

В полном молчании Джамал довез ее до дома. Стоило ей выйти из машины, и на нее набросился ветер.

— Прости меня, — сказала Надишь, стоя возле раскрытой дверцы машины и чувствуя, как от холода зубы уже начинают выбивать дробь.

— За что?

— Просто прости.

— Ладно… — кивнул Джамал. — Завтра меня не жди. Я занят.

Он сел в машину и уехал.

В одиночестве своей комнаты Надишь призналась себе, что рада, что все оборвалось в последний момент. Джамал был слишком кшаанец, чтобы не счесть ее решение отдаться ему предосудительным, пусть даже он был тем, кто получит выгоду от ее распущенности. Однажды она уже рискнула его уважением… ей не стоило делать это еще раз.

В понедельник Надишь и ее паранойя приступили к работе одновременно. «Кто из них?» — думала Надишь на пятиминутке, всматриваясь в смуглые лица. Перехватив ее взгляд, Нанежа послала ей ослепительную улыбку. Надишь решила, что ей померещилось.

В первую половину дня Ясень так часто отлучался в стационар, что к обеду Надишь уверилась, что теперь он терзает одну из палатных медсестер. Она также заподозрила, что сходит с ума.

Во вторник, когда на пятиминутке Нанежа улыбнулась ей снова, ощущение безумия усилилось. В больнице стартовал обязательный медосмотр для медсестер. К сожалению, психиатр не входил в список врачей, необходимых для посещения.

В среду скорая привезла девушку с перерезанными венами. Врачи скорой наложили давящую повязку, так что на момент прибытия в больницу кровотечение уже остановилось, но порезы на руке требовали швов.

— Опять ты, — вздохнул Ясень. — Какой раз уже? Третий? Четвертый?

Несмотря на явное недомогание, вызванное потерей крови, девушка послала ему милую улыбку. У нее были нахально вздернутый носик и круглые, как пуговицы, глаза. Все это в сочетании с удлиненными передними зубками придавало ей сходство с крольчишкой.

— Он теперь целый месяц будет меня жалеть, — уверяла девушка в перевязочной, пока Ясень накладывал тоненькие, едва заметные швы поверх белесых шрамиков предыдущих порезов. — Может даже женится.

— В предыдущие три раза не женился, а теперь женится? — выразил скепсис Ясень. — На руку свою посмотри. Во что ты ее превратила?

— Ты красиво шьешь, аккуратно. Не то что тот балбес, к которому меня в первый раз привезли. Я теперь всегда прошу только к тебе.

— Даже не знаю, смеяться мне или плакать. Пойми ты, дуреха: однажды скорая не успеет или вовсе не приедет — это же Кшаан, тут многое может случиться. И не будет тебе ни того парня и никаких других…

Ясень до последнего стежка продолжал увещевать ее, и девушка, кажется, таки прониклась. Во всяком случае начала посматривать на обновленную коллекцию шрамов с сожалением.

— Лучше бы любви не существовало вовсе, — печально посетовала она перед уходом.

— Тут я с тобой согласен, — кивнул Ясень. — От всех этих избыточных привязанностей одни проблемы. Попроси у постовой медсестры стакан воды и езжай домой. Надеюсь больше не увидеть тебя на приеме.

— Какая очаровательная беседа, — едко прокомментировала Надишь, едва за пациенткой закрылась дверь.

— Да, приятно наконец-то пообщаться с девушкой, которая не считает меня монстром, — буркнул Ясень, наспех делая пометки в амбулаторной карте. — Очень милая девочка, даже если мозги немного набекрень. Тот парень не знает, что теряет.

— И тебе ли жаловаться на избыточные привязанности? — продолжила Надишь. Следующий пациент уже вошел, но она не могла остановиться, поэтому просто перешла на ровеннский. — У тебя то одна медсестра, то другая. Ты имена-то хоть запоминаешь?

— С твоим у меня не возникло сложностей.

— Ура, — злобно сказала Надишь. — Я была особенной.

— Нади, откуда все эти навязчивые фантазии про мои связи с медсестрами?

— Даже не знаю, с чего бы я такое заподозрила. Мы, кшаанки, все такие тупые.

Ясень снял очки и потер переносицу.

— Почему бы не перестать обсуждать мою мнимую сексуальную жизнь и не заняться тем, что люди на работе делают? Работают. Тут вообще-то человек с переломом сидит.

Надишь наконец-то обратила внимание на пациента и при виде его распухшего втрое носа густо покраснела.

В четверг, когда Надишь забежала к Лесю и Нанежа в очередной раз ослепила ее своим сияющим видом, она не выдержала.

— Ты окончательно спятила, Нани?

— Я просто счастлива, — невинно сообщила Нанежа. — И хотела поделиться радостью с тобой. Ой… хотя вот именно тебе за меня порадоваться не удастся.

— Что между вами происходит? — спросил Лесь, тревожно переводя взгляд с одной на другую. — Откуда эта ненависть?

— Все хорошо, — сказала Надишь, ощущая, как ее сердце оплетают ядовитые побеги. — Мы почти дружим. Видишь, она даже радостью пыталась со мной поделиться.

В пятницу, пройдя в течение недели электрокардиографию, флюорографию, рентгенографию и оставив самое противное напоследок, Надишь отправилась на гинекологический осмотр. Гинекологом была полноватая ровеннская женщина в очках. Учитывая, что за все время заполнения амбулаторной карты в лицо Надишь она ни разу не взглянула, есть вероятность, что пациентки запечатлевались в ее памяти в весьма непристойном виде.

— Половую жизнь ведешь? — делая записи, буднично осведомилась гинеколог.

— Уже нет, — ответила Надишь.

— Какие лекарства принимаешь?

— Только противозачаточные таблетки.

— Надеешься? — уточнила гинеколог тем же нейтральным тоном.

Надишь впала в такую растерянность, что не нашлась с ответом. А ведь действительно, зачем она продолжает каждый вечер глотать по таблетке, хотя в контрацепции уже давно нет необходимости? В любом случае, последний блистер из тех трех, что Ясень вручил ей в октябре, был на исходе.

— Иди на кресло.

Многочисленные применения органа по прямому назначению так и не избавили Надишь от дискомфорта и болезненности при введении гинекологического зеркала, и она была рада до смерти, когда экзекуция закончилась и она смогла натянуть на себя одежду, возвращая себе уверенность вместе с трусами. Внезапно на нее снизошло озарение, которому следовало бы снизойти ранее.

— У меня осталось совсем мало таблеток. Вы не могли бы выписать мне рецепт на… скажем, еще полгода?

Приобретение лекарств в Кшаане проходило по усложненной схеме. Практически на все требовался рецепт, по которому пациент получал ровно такое количество таблеток или мази, какое было назначено врачом.

Гинеколог оторвалась от амбулаторной карты и впервые посмотрела ей в лицо.

— Так сильно надеешься? — спросила она.

Выходные Надишь провела в постели, перечитывая старые учебники и не поднимаясь даже для того, чтобы поесть. Она чувствовала себя совершенно изнуренной, самым несчастным человеком на свете. Против воли она постоянно прислушивалась — не появятся ли Ками или Джамал. Никто не пришел. Странно, но после всех этих лет она впервые испытывала от одиночества отчетливый дискомфорт.