Отпусти меня

Глава 25

Решение убить Джамала было легким как перышко, как комок пуха, как ресница, выпавшая из уголка глаза. Наверное, Надишь следовало бы испытывать моральные сомнения, однако прирезать столь гнусного человека было все равно что вырезать раковую опухоль, и она не ощущала ничего, кроме острой необходимости. В понедельник Надишь помешало лишь то, что Джамал не явился. Исполненная самых решительных намерений, она дошагала до автомастерской, но его не было и там. По пути домой она несколько поостыла и вспомнила о Ками. Было бы безответственно уйти, не позаботившись о ней.

Во вторник Надишь отработала прием с замещающим врачом (Ясень отсыпался дома после дежурства) и разузнала контактные данные перинатального центра. В среду с утра она отправилась в разбитый домик Шарифа.

Сомнения Ками углубились, однако решимости не прибавилось. Она была готова отправиться в больницу хоть сейчас, но только если Шариф разрешит. А он не разрешает.

— Ладно, — вздохнула Надишь, когда время начало поджимать — она рисковала опоздать на работу. Достав из сумки записку, она протянула ее Ками. — Вот адрес и телефонный номер больницы для женщин. Запрячь их так, чтобы Шариф не нашел. Если решишься, отправляйся на почту, это вниз по шоссе. Почтальон добрый. Он тебе поможет.

— А ты? — спросила Камижа, растерянно заглянув в глаза Надишь.

— Вдруг что-то случится и я внезапно пропаду, — сказала Надишь.

— Что может случиться? — спросила Ками. Ее глаза начали стремительно заполняться слезами.

Надишь пожала плечами.

— Ну, например, я снова заболею. Придется лечь в больницу.

Ками внимательно оглядела ее.

— Да, ты выглядишь нездоровой…

Все же Камижа уловила неискренность, и это усилило ее тревогу. Когда Надишь уходила, Ками истекала потоками слез, но все равно это было лучше, чем просто исчезнуть, оставив ее без дальнейших инструкций.

Надишь опоздала на пятиминутку, но Ясень не стал ее распекать — что резко отличалось от его обычного поведения и лишний раз напомнило персоналу о его особом к ней отношении. Даже осознавая, что к ней привлечено внимание, Надишь не могла отвести от Ясеня тоскующий взгляд вплоть до конца пятиминутки.

Теперь, когда судьба Джамала была определена, она практически перестала о нем думать. Все ее мысли, все чувства устремились к Ясеню. В хирургическом кабинете она продолжила отслеживать его взглядом, изнемогая от тоски и желания схватить, но позже в стационаре, на автомате выполняя требуемые действия, утешила себя мечтами. Вот она гуляет с Ясенем по Торикину — так беззаботно, как они никогда не смогли бы прогуляться в Радамунде. На них теплая одежда, им на головы падает снег. Он вовсе не холодный, пушистый, как вата, и ярко сверкает. Все это так прекрасно, так нереально, что даже не ранит… Эти мечты у нее никто не отберет.

Вечером Джамал снова отсутствовал, но Надишь сохранила хладнокровие: если баран решил немного порезвиться на лужке перед тем, как его зарежут, то пусть себе скачет, пока может, итог все равно один. Ну а после содеянного она отправится к полицейскому, сдаст ему скальпель и выкурит с ним по сигаретке, стараясь на этот раз не кашлять…

В четверг Надишь отработала прием с физиотерапевтом. Он был почти так же бесполезен, как гастроэнтеролог. Вечером она плотно поужинала в больнице — ей требовались силы. Учитывая разницу в физических параметрах, единственная возможность прикончить Джамала представится ей только после того, как она хорошенько утомит его в постели — что будет трудно и противно, даже притом, что Надишь сможет подбадривать себя мыслью о последующем. Впрочем, это все позже, а пока она могла витать в облаках. На пути к остановке она представляла маленькую девочку с черными волосами и зелеными глазами. «Спокойной ночи», — говорит она девочке, целует ее, выключает свет в комнате. Потом она идет в их с Ясенем спальню и забирается к нему под одеяло…

Ее расфокусированный взгляд замер на ожидающей возле фонаря зеленой машине — несмотря на его нежелание приближаться к больнице, сегодня Джамал все-таки приехал. Это был не тот приглушенный нефритовый оттенок, каким были окрашены радужки Ясеня, а мерзкий огуречный, и мечты Надишь угасли. Она вернулась в реальность.

— Привет, — сказал Джамал, когда Надишь села на переднее сиденье.

В этот раз он не жевал, выглядел собранным и аккуратным. На нем был черный жилет со множеством карманов, который Надишь уже видела раньше, и черные брюки. Кудрявые волосы собраны на висках в косички и скручены в узел на затылке, лишь на лбу они свободно вились.

— Привет, — ответила Надишь. Перед ее глазами развернулась пустыня, она снова испытывала страх, унижение и жажду. Тем не менее сейчас ей следовало притвориться, что она рада видеть Джамала (вопреки всякой логике), и каким-то образом выстроить с ним диалог.

Джамал сам подсказал ей верное направление.

— Я был с тобой маленько грубоват на выходных…

— Наверное, — осторожно согласилась Надишь. Она до сих пор отчетливо помнила запах его потных немытых гениталий и сомневалась, что когда-нибудь ей удастся забыть.

— Иногда вот думаю: как же так получилось, что у нас все пошло не так…

Джамал был невероятно тупым человеком, если все еще не мог отыскать ответы на этот вопрос. Надишь отправила ему улыбку, полную сочувствия и сожаления. Как убого быть тобой, Джамал.

— А я ведь люблю тебя. Вот даже сержусь на тебя, а сердце так и екает, — Джамал ударил себя кулаком в грудь.

Сердце находилось слева, а не справа, но Надишь не стала на это указывать. Какая разница? В случае Джамала сердце — это просто мышечный орган, гоняющий кровь.

— Но ты не держи на меня зла. И я на тебя тоже не буду… — продолжил Джамал.

У Надишь было много прегрешений перед Джамалом: она работала в ровеннской больнице, влюбилась в другого мужчину и халтурно отсосала Джамалу в пустыне. Понимая, что у него есть все основания чувствовать гнев и негодование, она покорно кивнула.

— Конечно, Джамал. Я тоже тебя люблю. Все остальное — неважно.

— Ну вот и отлично. Не будем вспоминать о плохом. Нечего портить себе настроение, — Джамал небрежно похлопал Надишь по коленке. — Давай хорошо проведем время.

Надишь кивнула. Она могла рассчитывать на веселье — ведь у нее имелось для этого все необходимое: скальпель, сонная артерия Джамала.

Джамал и далее был с ней очень мил. Даже пытался шутить. В ответ Надишь пыталась смеяться.

— Смотри, какие большущие звезды, — указал он пальцем, когда они выбрались из машины.

Надишь задрала голову. Звезды действительно были огромные — мерцающие глаза в небе. Надишь задумалась, выглядят ли звезды точно так же в Ровенне. Ей хотелось быть как можно дальше отсюда. Сейчас, когда решающий момент подступал все ближе, она начала нервничать. Джамал был бодр и энергичен этим вечером. Похоже, не стоит рассчитывать, что он задремлет после секса, а на ночь он не оставался никогда. Внезапная атака может оказаться успешной, однако при неудаче Джамал перережет ей глотку этим же скальпелем. Следовало бы проявить терпение, дожидаясь подходящей ситуации… но Надишь настолько психологически истощилась, что едва ли могла продолжать. У нее остался всего один презерватив, и она не собиралась покупать еще. Это будет последнее вторжение Джамала в ее тело, хватит с нее. Даже сейчас, зная, что ей предстоит вытерпеть, она ощущала, что ее зубы начинают стучать.

— Да, огромные, — согласилась она касательно звезд. — Романтика.

Ее последнее замечание сочилось сарказмом, но Джамал этого не уловил. Сграбастав Надишь, он зацарапал ее лицо в страстном поцелуе. Покачнувшись, Надишь ухватила Джамала за бок для поддержания равновесия… пытаясь осознать, пошевелила пальцами… и тогда она почувствовала. Молния, вспышка, фейерверк. Настоящее возбуждение. Обхватив свободной рукой затылок Джамала, она с готовностью раскрыла рот навстречу его неуклюжему шершавому языку.

— Пойдем ко мне, — прошептала она, когда Джамал отстранился от нее, часто дыша. — Мне не терпится поскорее раздеть тебя. Изучить все, что у тебя есть.

Оставив машину на шоссе, они зашагали по узкой колдобистой дороге. В пути они несколько раз останавливались, и Надишь принималась неистово целовать Джамала, обвивая руками его талию. На глазах ошарашенной соседки, бредущей из дворика с ведром воды в руке, они ввалились в барак и, едва заперев за собой дверь, повалились на кровать.

— Да ты сегодня просто дикая кошка, — удивленно прокомментировал Джамал.

Надишь сравнила бы себя с паучихой, но, разумеется, не поделилась своими соображениями с Джамалом. Кошечка, да. Мяу.

В этот раз Джамал даже изображал нежность, но для Надишь акт не стал менее гадким — нежность Джамала была ей столь же отвратительна, как его грубость. Впрочем, она так нервничала, что едва ли вообще что-то ощущала.

— Мне надо идти, — сказал Джамал после. — Завтра меня ожидает насыщенный день. Очень насыщенный.

— Конечно, ведь ты так много работаешь, — подняв с пола штаны Джамала, Надишь протянула их ему, а затем отвернулась, чтобы подобрать его жилет и все еще влажную, пропитанную потом майку.

— Я буду думать о тебе всю ночь, — заявил Джамал, закончив со штанами.

— Я тоже, — пообещала Надишь. Стоя к Джамалу вполоборота, она подала ему майку, все еще удерживая жилет в руках.

— Не грусти без меня. Все самое лучшее у нас впереди.

— Разумеется.

Джамал отправил Надишь любящую улыбку. Отразив ее, как зеркало, Надишь послала аналогичную улыбку в ответ.

Заперев за Джамалом дверь, она прижалась к ней ухом и послушала. Тишина. Джамал ушел. Надишь подняла сжатый кулак и замерла, глядя на него и не решаясь разжать. Если она ошиблась… если это не то, что ей показалось… то она умрет от разочарования. Медленно, нерешительно, она раскрыла пальцы…

На ее дрожащей ладони лежала гильза. Точно такая же, как та, которую Надишь видела на фотографии в участке — тот же вдавленный поясок, та же вязь роанских букв по нижней поверхности. Сделанная из латуни, гильза разве что тускло поблескивала, но для Надишь она сверкала, словно отлитая из платины. Когда Надишь подняла гильзу, чтобы как следует ее рассмотреть, на обратной стороне она увидела четкий темный отпечаток, оставленный перепачканным в машинном масле пальцем.

Стоя под душем, Надишь яростно оттирала мочалкой оскверненное Джамалом тело, тогда как ее мозг судорожно обдумывал последующие действия. Полицейский едва ли был в это время на работе — десятый час вечера. Да и автобусы уже не ходили, так что у нее не было никакой возможности попасть в центр.

А впрочем, что мешает ей просто дождаться утра? Гильза запрятана в надежном месте и никуда оттуда не денется. Да и Джамал не должен заметить пропажу — ведь вряд ли он осознанно носил гильзу в подкладке жилета. Скорее всего, подобрал ее на месте преступления, намереваясь избавиться от нее позже, а она провалилась в мелкое неприметное отверстие в кармане, да и затерялась. Судя по тому, как пах его жилет, Джамал давно его не стирал. Гильза могла проваляться в подкладке не одну неделю. И все же: вдруг он что-то заподозрит, вспомнит, как странно она ощупывала его сегодня, вернется, требуя объяснений? Надишь не ощущала себя в безопасности в своей комнате.

Дальше по шоссе было маленькое отделение полиции — Надишь видела его, проезжая мимо на автобусе. Наверняка там кто-то дежурит. Она может дойти пешком, даже если это займет не меньше часа, и попросить убежища. Но что, если ее выставят вон? Или заставят сдать гильзу? Или — худший вариант — сделают и то, и другое? Впрочем, даже если Надишь успешно вручит гильзу прямо в желтые руки прокуренного полицейского, с которым у нее была договоренность (и чье имя, осознала она со стыдом, она до сих пор не потрудилась узнать), это не гарантирует успеха. Гильза может быть не такая же, а просто похожая. Мало ли, во что стрелял Джамал. Может, целился по бутылочкам... Что ж, в этом случае ей остается вариант со скальпелем. И все же смерть от кровопотери, быстрая и относительно безболезненная, была не тем, что Надишь предпочла бы для Джамала. Закончить дни в тюрьме, погибнуть от пули, пущенной ему в голову по решению ненавистных ровеннских властей — вот это будет идеально. Тотальный жизненный крах!

Все еще размышляя, Надишь вытерлась полотенцем, оделась, заплела косу, направилась к бараку — и тут ее схватили сильные мужские руки. Надишь отчаянно забилась, но затем застыла, узнав хриплый голос Шарифа:

— Иди со мной! Камижа рожает!

— Как рожает? — оторопела Надишь. — Ей только в сентябре рожать. А сегодня восьмое августа!

— Да так уж получилось… — отпустив Надишь, промямлил Шариф.

— Мне нужно взять аптечку, — Надишь надеялась, что Шариф паникует зря — тренировочные схватки, не более того, но все же нужно пойти и проверить.

Отперев дверь в барак, Надишь включила свет, швырнула на кровать свои купальные принадлежности, спешно схватила аптечку и сумку. Развернувшись к Шарифу, она увидела на его рукаве красные пятнышки. Внутренне холодея, Надишь скользнула взглядом по его лицу, отметила дикий взгляд, всклокоченную бороду, стиснутые зубы, желваки, играющие на скулах. Однако расспросы она начала лишь после того, как заперла дверь барака и бросилась во тьму. Возможно, у нее очень мало времени.

— У тебя кровь на руке… Что ты с ней сделал, придурок? Признавайся: что ты с ней сделал?!

— Я бы и ничего — а она возьми и доведи, — пыхтя, ответил Шариф. Несмотря на длинные ноги, он едва поспевал за Надишь. — Такая стала борзая с тех пор, как ей пинки перестали прилетать… такое мне говорила… Я все зубы от злости стер. Копилось, копилось, пока не сорвался… Но по пузу-то я ее не бил. Разве что по морде пару раз съездил, и то легонько. Она обиделась, легла, а потом и говорит: что-то у меня живот разболелся…

— Раз она тебя бесила, взял бы и отвел ее к отцу! Сказал бы — хватит, не нужна мне такая жена! Зачем бить? — разъярилась Надишь.

— Как же я ее к отцу отведу? Она мне самому нужна! Я за нее деньги уплатил! Я вообще ее люблю, дуреху!

— Когда ты кого-то любишь, ты сделаешь все, чтобы сохранить этому человеку жизнь и здоровье, слышишь, все! А ты не умеешь любить, Шариф! Ты примитивное убогое существо! — отчеканила Надишь. — Сколько это уже продолжается?

— Прошлым вечером мы поругались…

— С прошлого вечера!!!

— Ну, я думал, успокоится — пройдет… Ушел по своим делам, к ночи вернулся, а ей еще хуже стало. Лежит, плачет, зовет тебя.

— Ты оставил ее одну? На весь день? — какая-то часть разума Надишь упрямо отказывалась верить, что столь гнусные люди существуют. Хотя казалось бы — общение с Джамалом должно было приучить ее к этой мысли. — А как же повитуха? Почему ее не позвал?

— Пытался, а она к снохе уехала. Но мне ейный муж сказал, что первые роды — это долго, так что она, может, успеет обернуться. Я и пошел себе. Вечером к ним снова заглянул — нет, не вернулась, теперь до утра ждать.

Надишь почувствовала, что сейчас перейдет от разговоров к смертоубийству. Поэтому она умолкла и бросилась бежать.

Уже во дворе она услышала плач и стоны и поняла: про тренировочные схватки можно забыть. При ее появлении Ками приподняла голову, перестала рыдать и пропищала:

— Надишь!

Она даже попыталась улыбнуться, что было не так-то просто с опухшим от слез и побоев лицом.

— Я пришла, я здесь, с тобой, — бодро произнесла Надишь.

— Мне ужасно больно…

— Знаю, — Надишь наклонилась и торопливо поцеловала Ками в лоб. — Сейчас я тебя быстренько осмотрю и пойму, что нам делать. Шариф, полей мне из кувшина. Мне нужно вымыть руки.

Шариф скривился, недовольный ее приказным тоном, однако все-таки подчинился. Надишь тщательно вымыла руки с мылом, отслеживая состояние Ками. Та вся сжалась в комок, напрягшись из-за подступающей схватки. Лицо Ками исказилось, веки сомкнулись, из-под них брызнули слезы. Дожидаясь окончания схватки, Надишь судорожно припоминала принципы внешнего осмотра. Когда-то она читала много книг по акушерству, готовясь к тому, что так или иначе ситуация с Ками потребует ее вмешательства. А потом Леся убили… ее интерес к медицине погиб в тот же день. С тех пор Надишь не раскрыла ни одной книги. После некоторых усилий она смогла припомнить детали. Кажется, осмотр начинается с верхней части живота, со дна матки…

Когда Ками расслабилась, тихо всхлипывая после пережитой боли, Надишь приподняла на ней платье, обнажив выступающий живот, села на край кровати и приступила. Мягко скользнув ладонями вверх по животу, она нащупала дно матки, сблизила пальцы, осторожно надавила и нахмурилась.

— Что-то не так? — спросила Ками, тревожно всматриваясь в ее лицо.

— Все в порядке, — солгала Надишь и улыбнулась.

Она сдвинула ладони, обхватив боковые поверхности живота на уровне пупка. С одной стороны ровной площадкой проступала спинка, с другой — в виде небольших выступов — ручки и ножки. Надишь опустила правую руку к лонному сочленению и аккуратно ощупала, погружая кончики пальцев вглубь. Пальцы ощутили что-то мягкое и бесформенное, слишком мягкое, чтобы быть головой. Надишь снова приложила руки к верхней части живота. Никаких сомнений: голова находится здесь. К тому времени, как Надишь завершила осмотр, она ощущала острую нехватку воздуха. Впрочем, это же Ками. Не стоило и надеяться, что обойдется без смертельно опасных испытаний. Надишь прикрыла живот и бедра Ками платьем.

— Шариф, выйдем на улицу, поговорим.

— Нет, не бросай меня! — Камижа вцепилась в руку Надишь. Очередная схватка заставила ее громко застонать, однако руку она не выпустила, стиснув ее так сильно, что, наверное, оставила синяки.

Надишь приложила ко лбу Ками ладонь и замерла, дождавшись окончания схватки.

— Я вернусь через минуту, — заверила она.

Стоило Надишь оказаться наедине с Шарифом во тьме двора, как ее наконец сорвало.

— Кретин! Дегенерат! — выкрикнула она шепотом и принялась молотить Шарифа куда придется: в губы, нос, глаза. — Пара ударов! Сейчас я тебе пару раз врежу!

Застигнутый врасплох, перепуганный до смерти, Шариф только морщился, прикрывая лицо руками. Лишь воспоминание, как хрустнуло ее запястье, когда она ударила террориста, заставило Надишь остановиться. Сейчас она просто не может позволить себе остаться однорукой. Поэтому Надишь продолжила бить ногами и отвесила Шарифу пару хороших пинков.

— Ребенок расположен неправильно, ягодицами вниз, а не головой, как должен, — объяснила она, выместив гнев и чуть успокоившись. — При таком положении роды крайне затруднены и очень опасны. Их должен принимать врач в больнице. Мы вызываем скорую! Прямо сейчас!

Шариф, побитый, но не поумневший, отступил на шаг, всматриваясь в Надишь щелочками прищуренных глаз.

— Скорую… — произнес он хрипло. — Как же, скорую. Не будет никакой скорой.

— Что? — поразилась Надишь. — Шариф, ты не расслышал? Если мы не вызовем скорую, родить самостоятельно Ками не сможет!

— А если скорая приедет, тогда что? Они осмотрят ее синяки? Посчитают? Отправят меня в тюрьму? — осведомился Шариф с таким хладнокровием, что у Надишь мороз пробежал по коже. — Ну уж нет. Никакой скорой.

— Я не шучу, Шариф: она может умереть! Все очень серьезно!

— Похороним, — флегматично пожал плечами Шариф. — Думаешь, мало таких, кому родить не повезло? Много. Нет заявления, нет дела.

С нарастающим ужасом Надишь осознала, что Шариф прав. Ками не встала на учет в перинатальном центре. Там ее не хватятся. Семья промолчит.

— Я напишу заявление, Шариф, — пообещала она. — Тебя осудят за оставление без медицинской помощи. Может быть, даже за убийство.

— Не напишешь, если я закопаю тебя рядом с ней.

Надишь поняла, что снова просчиталась, недооценив возможную угрозу. Нет, Шариф действительно был трусом, но при этом очень испуганным трусом. А паникующий трус опасен втройне.

— Я не акушерка! — задрожала она. — Я операционная медсестра! Я роды принимать не умею!

— Как же так? — усмехнулся Шариф. — Обычная бабка справится, а наша умница-разумница — нет?

— Говорю еще раз, специально для олигофренов: это не обычные роды, а с тазовым предлежанием! Не сможет бабка их успешно принять! И я не смогу!

Надишь развернулась, надеясь улизнуть и помчаться за помощью, но Шариф схватил ее за запястье.

— Пусти!

— Нет, ты останешься здесь!

— Кретин, дрянь, сволочь!

Свободной рукой Надишь заехала Шарифу по щеке и немедленно получила оплеуху в ответ. Ошеломленно мотнув головой, она залепила Шарифу еще раз. Шариф снова замахнулся.

— Надишь, Надишь! — отчаянно позвала Ками из дома, прервав его атаку.

— Давай, приложи меня о стену, — злобно прошипела Надишь. — Я отключусь, а ты останешься наедине с умирающей в родах женой, дегенерат!

Шариф опустил кулак.

— Делай что должна.

Ками издала протяжный вопль.

— Что случилось?! — Надишь влетела в дом первой.

За ней шагнул Шариф. Тщательно заперев дверь, он убрал ключ в карман.

— Я истекаю кровью! — рыдала Ками. — Или описалась. Или истекаю кровью. Или все-таки описалась!

— Нет, это воды отошли, — замирая от страха, Надишь осмотрела матрас. Жидкость была совершенно прозрачной, и Надишь чуть приободрилась.

— Какие воды?

— Околоплодные воды, Ками. Когда-то в них счастливо плескался ребенок. Теперь они ему не нужны. Он готовится явиться на свет.

— Я не хочу рожать! Я не буду рожать! Мне рано рожать!

Надишь кашлянула, прочищая горло.

— Я боюсь, отменить или перенести это мероприятие не получится.

— Ты будешь со мной? Ты мне поможешь? Ты ведь знаешь, что делать, да?

Надишь не знала, что делать с собственной жизнью. Она уже потеряла лучшего друга, любимого мужчину, профессию и надежду на будущее, а вскоре должна была лишиться еще и свободы. Тем не менее она изобразила уверенную физиономию.

— Конечно, я знаю. Мы справимся.

Ками улыбнулась дрожащими губами.

— С тобой мне спокойно. Ты мне поможешь.

Это было поразительное доверие, и у Надишь защемило сердце.

— Я подстелю под тебя что-нибудь сухое и проведу внутренний осмотр… Запомни: ты должна меня слушаться и четко выполнять мои указания.

«Потому что одновременно в панике должно быть не больше одной из нас», — добавила она мысленно. Заприметив ведро с водой, она накрыла его крышкой и поставила на плитку. Позже им понадобится много теплой воды. А для текущих нужд она быстро подогреет воду в чайнике.

— Шариф, приготовь чистые простыни, полотенца, все, что есть.

— Я не знаю, где они лежат, — угрюмо буркнул Шариф. Он уселся на низкий табурет в углу и явно не намеревался поднимать задницу.

— В комоде целая стопка пеленок, — простонала Ками, вся скрючившись в очередной схватке. — Я все подготовила. И колыбельку с матрасиком тоже. Они в шкафу…

Надишь сама достала необходимое. К ее радости, среди пеленок обнаружилась и клеенка. Сняв с Ками мокрое платье, она обмыла ее половые органы кипяченой водой с мылом, помогла ей переодеться в чистую сорочку и поменяла постельное белье, подстелив вниз клеенку, чтобы уберечь Ками от контакта с промокшим матрасом. Обеспечив роженице хоть какой-то комфорт, Надишь открыла аптечку и провела ревизию. У нее был большой флакон хлоргексидина и полный бутылек йода, что хорошо, но только одна пара стерильных перчаток, что плохо. У нее также имелось множество марлевых шариков, которые она могла бы засунуть Шарифу в ноздри и глотку, чтобы эта скотина задохнулась насмерть.

Надев перчатки, Надишь попросила Ками согнуть ноги в коленях. Снаружи все выглядело нормально, разве что наблюдались небольшие кровянистые выделения вследствие раскрытия маточного зева. Надишь ввела пальцы во влагалище. Шейка матки размягчилась и сгладилась. Надишь удалось продвинуть в шейку три пальца, ощупав мягкое седалище плода.

— Ками, все идет по плану. Шейка матки раскрывается как положено.

— Мы сможем достать ребенка? — чуть оживилась Ками, запытанная схватками. — Прямо сейчас? И боль закончится?

— Нет, прямо сейчас не сможем… Нужно дождаться полного раскрытия.

— И сколько еще ждать?

— Час, два… — неохотно признала Надишь. Ну или три, четыре…

Ками начала было жаловаться на свою горькую жизнь, но очередная схватка заставила ее умолкнуть и скорбно сморщить лоб.

— Попробуй встать на четвереньки, — посоветовала Надишь.

Вероятно, это действительно помогло, и Ками так и застыла в этой позе, пока схватка не отпустила, после чего обессиленно рухнула на кровать.

— Отдохни, — Надишь погладила тяжело дышащую Ками по голове.

— Я больше так не могу, — заплакала Ками. — Я не выдержу еще два часа!

— Деваться некуда, придется перетерпеть. Зато потом ты возьмешь своего ребенка на руки. Представляешь, как ты будешь счастлива? — голос Надишь звучал оптимистично, почти весело, но в действительности она ощущала страх и крайнюю издерганность.

Наблюдать мучения Ками было тяжело, но Надишь ничего не могла для нее сделать. Для обезболивания родов использовали промедол, но у Надишь не было промедола. Оставалось только ждать, пытаясь подбодрить Ками ласковыми словами. Что ж, зато у нее появилось время подумать. Может, еще раз попытаться уговорить Шарифа вызвать скорую? Из своего угла Шариф жег Надишь злобным взглядом, разве что изредка поглядывая в сторону Камижи. Совершенно очевидно, что судьба жены и ребенка заботит его куда меньше, чем собственная, и Надишь поняла — бесполезно.

Время тянулось ужасно медленно. В комнате было душно и жарко, по спине Надишь стекали капли пота, Ками вся раскраснелась, как помидор.

— Открой окно, — попросила Надишь Шарифа, но тот решительно отказался, как будто опасался, что Надишь немедленно сбежит — просто выскочит из окна одним прыжком, как кошка.

Ладно, все равно на улице разве что чуть попрохладнее… Сидя на кровати возле подвывающей Камижи, Надишь пребывала в тихой истерике. Ей стоило бы припомнить что-то полезное, но вместо этого в голове прокручивался длинный список осложнений, возможных при родах с тазовым предлежанием. Разрывы родовых путей и кровотечение у матери… травмы головного мозга, спинного мозга, асфиксия у ребенка… Своими неумелыми действиями Надишь может инвалидизировать младенца на всю оставшуюся жизнь. Или даже убить… Надишь ощутила одышку.

— Открой чертово окно! — прорычала она Шарифу. — Никуда я не сбегу! Не брошу же я ее одну с тобой, уродом!

Это был аргумент, и на этот раз Шариф послушался. В окно хлынул поток относительно свежего воздуха. Надишь встала и налила воды для Камижи, затем попила сама. В попытке восстановить душевное равновесие она обратила мысли к Ясеню. Что бы ни происходило в операционной, Ясень не позволял стрессу и эмоциям взять над ним верх, он оставался в своей профессиональной роли, полностью сосредоточенный на задаче. Ясень-врач и Ясень-мужчина, с которым Надишь регулярно препиралась в бело-голубых интерьерах его квартиры, были словно два разных человека… Ей стоит взять Ясеня за образец. Перестать истерить, начать рассуждать конструктивно. На этом сроке плод достаточно зрелый, чтобы выжить вне тела матери, но все еще значительно меньше, чем доношенный младенец — это дает Надишь шанс благополучно извлечь его, несмотря на неправильное положение и узкие родовые пути Ками. Нужно настроиться на лучшее.

Повторное обследование показало, что шейка матки раскрылась полностью. Аккуратно ощупав и убедившись, что пуповина не пережата, Надишь облегченно перевела дух. Затем она замерила у Ками пульс и артериальное давление. Все было в пределах нормы.

Роды перешли во вторую стадию, и теперь к схваткам добавились потуги. Надишь помогла Ками устроиться поудобнее, подложив ей под спину подушки. Она еще раз протерла половые органы роженицы теплой водой с мылом и прикрыла задний проход марлей. Ками начала ощущать давление на прямую кишку. Ее это вовсе не порадовало. Продвижение плода по родовым путям было медленным и мучительным, и Ками, судя по ее страдальческому лицу, чувствовала, что ее распирает фонарный столб.

— Ты ничего не делаешь, — предупредила Надишь. — Не выталкиваешь. Ребенок продвигается сам.

— Как ты себе это представляешь? — жалобно пропищала Ками.

Надишь показала ей, как продышать потугу.

— Плавно, Ками, он должен двигаться плавно.

Во время очередной потуги в половой щели показались ягодички и затем скрылись, втянувшись обратно.

— Это девочка, — успела заметить Надишь.

— Девочка! — обрадовалась Ками.

— Еще одна баба на шее! — недовольно забухтел Шариф.

Надишь все больше беспокоило состояние промежности. Она попыталась снизить напряжение, сдвигая к родовому каналу окружающие ткани — теоретически это должно было помочь, но на практике не дало выраженного результата. При следующей потуге кожа растянулась и побелела. Побеление и блеск указывали на скорый разрыв. Разрывы могли привести к значительному кровотечению. В этой ситуации хирургический надрез, эпизиотомия, с его ровными краями, представлялся лучшим вариантом, даже если не исключал полностью вероятность, что ткани продолжат рваться дальше по надрезу.

— Продыши, — приказала она Ками, судорожно обдумывая ситуацию.

Обычно эпизиотомию выполняли с помощью хирургических ножниц. Достаточно острых ножниц, способных заменить хирургические, в этом доме просто не было, Надишь это знала. Однако в ее сумке имелся скальпель, так и не воткнувшийся в сонную артерию Джамала. А еще у нее был хлоргексидин, пригодный для стерилизации хирургических инструментов. Но затем разрез придется чем-то зашить… Надишь никогда этого не делала, но она столько раз видела, как Ясень накладывает швы, что не сомневалась — она справится. Вот только чем шить? У нее нет ни иглы, ни нити.

— Ками, где твой набор для шитья?

— Что? — этот вопрос явно застал Ками врасплох. — Он там, на полке. Деревянная шкатулка…

— Не тужься, — напомнила Надишь. — Продыши.

Отыскав шкатулку, она заглянула под крышку. Внутри нашелся моток шелковых ниток, достаточно плотных, и несколько игл. Одна проблема: для того, чтобы проникнуть в глубокие слои ткани, требовалась дугообразная хирургическая игла. Прямой иглой наложить шов невозможно. Надишь попыталась согнуть иглу, но та была твердой. Скорее сломается, чем погнется. Внезапно Надишь озарило.

— Шариф, — позвала она, — нагрей иглу на плитке и согни.

Пальцем она показала, в каком виде хочет получить иглу, после чего отыскала маленькую чистую кастрюльку и, уложив туда скальпель и нить, залила их хлоргексидином. Шариф, недовольно бухтя, приступил к делу.

Дождавшись завершения потуги, Надишь ввела пальцы левой руки между ягодицами ребенка и стенкой влагалища. Затем во время потуги, когда ягодицы ребенка начали с силой давить на ткани, сделала скальпелем аккуратный диагональный надрез примерно три сантиметра длиной. Крови почти не выступило. Ками во время потуги была настолько объята болью, что надрез даже не заметила.

— Я сойду с ума, — зарыдала она. — Точно сойду.

— Не сойдешь, — сказала Надишь. — Все будет хорошо. Мы скоро закончим.

Тем временем Шариф подготовил иглу.

— Переделывай, — приказала Надишь, бросив на иглу недовольный взгляд. — Она должна быть согнута дугой, а не углом.

Шариф забухтел громче. А ведь минуту назад казалось: Надишь не сможет презирать его еще больше…

После надреза дело пошло легче, и теперь ягодицы ребенка полностью показались из тела Ками. Для Надишь, однако, ситуация легче не стала. В больнице Ками и ребенком занялся бы доктор, но здесь была только она, практически бывшая медсестра, и оказывать помощь предстояло именно ей. Надишь взмокла как мышь, платье липло к спине и бедрам. Перчатки давно потеряли стерильность. При обработке антисептиком они бы испортились, поэтому Надишь сняла их и тщательно вымыла руки.

Пока она натирала пальцы хлоргексидином, ей вдруг послышался шелест страниц. Давно забытые иллюстрации из медицинских пособий возникли в ее голове так отчетливо, будто находятся перед глазами прямо сейчас. В ответственный час, когда Надишь считала, что она одна-одинешенька в этой ужасной ситуации, к ней явился неожиданный союзник — память. Теперь Надишь понимала, что должна сделать. Главное — это сохранить правильное расположение ножек и ручек плода. Голова была самой широкой частью и вызывала наибольшие затруднения при родах. Если ножки рождались первыми, то ширины туловища плода было недостаточно для того, чтобы подготовить родовые пути к прохождению головки. К тому же ручки часто запрокидывались за голову, что приводило к застреванию плода в родовых путях. Если Надишь удастся извлечь плод так, что его поднятые, прижатые к груди ноги будут придерживать сложенные на груди ручки, тем самым формируя достаточно широкий комочек, то голова должна выйти сама без затруднений.

Сложив руки кольцом, Надишь четырьмя пальцами каждой руки обхватила плод со стороны спинки, одновременно большими пальцами прижимая поднятые ножки к животику.

— Ками, вот теперь постарайся. Выталкивай.

Ками кивнула, внезапно тихая и очень сосредоточенная. Дело пошло. По мере продвижения ребенка Надишь перемещала пальцы, подхватывая его выше. Ребенок, обращенный лицом вниз, высвободился до уровня пупка, и Надишь дала Ками минуту на отдых.

— Готово, — Шариф продемонстрировал Надишь уже третий или четвертый вариант иглы. Только к этому разу у него получилось сносно. Что за руки-крюки!

— Брось в кастрюльку с хлоргексидином, — кратко приказала Надишь.

Наступал критический момент родов. Как только наружу выйдут лопатки, головка окажется в полости нижнего таза и пережмет пуповину, блокируя поступление кислорода, после чего у Надишь останется не более трех минут, чтобы успеть вытащить ребенка живым и здоровым.

— Ками, давай!

Ками вся побагровела от натуги. Плод продвинулся, его ножки высвободились, но, к огромному разочарованию Надишь, ручки так и не показались. Это означало, что ей придется извлечь их, причем как можно скорее.

Воображаемый справочник Надишь перелистался на несколько страниц. Классическое ручное пособие… Правую ручку освобождаем правой рукой акушера, левую — левой. Сначала рождаем заднюю ручку, то есть ту, что при положении плода на боку окажется внизу… извлечь ручку сверху невозможно — мешают тазовые кости. Надишь повернула плод, придав ему правильное положение. Левой рукой она схватила ножки плода за голени и потянула их вверх и в сторону, к бедру матери. Два пальца правой руки она положила на спинку плода, провела до плеча, проникнув внутрь тела Ками, по плечу продвинулась до локтевого сгиба и, подцепив за него, мягким, осторожным движением вывела ручку наружу. Со лба закапал пот, но Надишь этого даже не заметила.

Теперь ей предстояло освободить вторую ручку. Для этого требовалось перевернуть плод на 180 градусов так, чтобы заблокированная ручка оказалась внизу. Придерживая плод под грудку, Надишь немного отклонила его вниз, и вдруг вторая ручка высвободилась самостоятельно. Однако голова все еще оставалась внутри. Время стремительно заканчивалось. Еще минута — и мозг ребенка начнет разрушаться под действием кислородного голодания…

— Ками, у нас все просто прекрасно, — жизнерадостно уведомила Надишь. — Уже почти все. Ками! — позвала она, не услышав ответа. — Ками!

Глаза Ками закатились, рот приоткрылся. Она выглядела так, будто уже наполовину в обмороке.

— Ками! Приди в себя!

Голова Ками слабо качнулась.

— У меня нет сил… нет сил…

— Ками, не время отрубаться! Малышка застряла, ее нужно вытолкнуть!

— Так если застряла, ты просто дерни ее хорошенько, — посоветовал изнемогающий в углу Шариф. Он уже весь иззевался, дожидаясь, когда же это закончится.

Надишь была слишком занята, чтобы хотя бы пырнуть Шарифа взглядом. Кретин. Его бы за член дернуть, да хорошенько, чтобы совсем оторвать. Будь это сделано еще до свадьбы, вообще бы никаких проблем не возникло…

— Ками, твоя дочка страдает, она задыхается! — произнесла она громким, четким голосом. — Если ты ей не поможешь, она умрет!

Тусклые глаза Ками внезапно прояснились.

— Я справлюсь.

Надишь уложила плод на ладонь так, чтобы ножки свисали по обеим сторонам руки. Кончиком пальца той же руки она нащупала крошечный ротик, ввела в него палец и легко, без усилия, наклонила головку плода, тем самым обеспечив ей правильное положение для прохождения сквозь родовые пути. Раздвинув указательный и средний пальцы другой руки, она разместила их на плечиках плода.

— Тужься.

По мере рождения плода она направляла его вниз, пока не ощутила, как подзатылочная ямка плода зафиксировалась по нижнему краю лонного сочленения, препятствуя дальнейшему продвижению. Чтобы высвободить ребенка, требовалось совершить поворот вокруг точки фиксации.

— Ками, последний рывок!

Не жалея себя, Ками напрягла все оставшиеся силы. Придерживая плод за грудь и спинку, Надишь начала поворачивать его вверх ножками в сторону живота Ками. Снизу показался подбородок, затем нос, глаза… Еще одна потуга, и голова плода высвободилась. Крошечная, красная с синюшным оттенком девочка теперь лежала на животе матери, не подавая признаков жизни. Торопливо переложив новорожденную на кровать, Надишь выхватила из аптечки шприц и, используя его как грушу, очистила сначала ротик, а потом носик ребенка, удалив слизь и околоплодные воды. Затем она уложила младенца на ладонь, животом вниз, и шлепнула. Раздался плач, сначала тихий и слабенький, но быстро набирающий силу.

— Жива! — воскликнула Надишь и рассмеялась. Она и сама только сейчас смогла задышать правильно.

Повернув голову, Ками смотрела на дочь большими мокрыми глазами и тянула к ней руку.

— Сейчас я отдам ее тебе, — пообещала Надишь.

Опустив плачущего младенца на кровать, она потрогала пуповину. Та все еще слабо пульсировала. Кровь, поступающая из плаценты, была необходима для стабилизации кровообращения младенца, поэтому Надишь дождалась окончания пульсации. Теперь пуповину можно было перерезать. Оторвав полоски марли, Надишь обработала их хлоргексидином и наложила на пуповину несколько лигатур. Затем она смазала участок между двумя лигатурами йодом и перерезала его скальпелем. Обработав культю пуповины йодом, она обтерла девочку насухо, завернула ее в пеленку и положила Ками на грудь.

— Вот и твоя дочка. Эй, малышка, поздоровайся с мамой.

Ками не произнесла ни слова. Все еще рассматривая дочь широко раскрытыми глазами, она накрыла маленькую, покрытую пушистыми волосиками голову ладонью и замерла.

— Ками, сейчас надо пописать, — Надишь оглядела помещение в поисках подходящей посудины. Полный мочевой пузырь мешал отделению плаценты.

Ками была на все согласна, лишь бы у нее не забирали дочку. Она была абсолютно измотана и совершенно счастлива.

Вскоре схватки возобновились. Надишь уложила девочку возле Ками, с той стороны, где кровать примыкала к стене. Дно матки приподнялось — сигнал, что плацента начала отделяться. По мере отделения пуповина, выглядывающая из влагалища, все удлинялась. Процесс очень хотелось ускорить, просто дернув за пуповину и вытащив плаценту наружу, но это было смертельно опасно. Надишь снова пришлось набраться терпения и ждать, стараясь не думать о том, что может пойти не так. Что, если матка не сократится, если сопутствующее отделению плаценты кровотечение не остановится? В этом случае Надишь ничего не сможет сделать — у нее просто нет средств. Дрожащими руками она проверила у Ками пульс, давление и с радостью убедилась, что показатели в норме.

— Подыши глубоко, — попросила она, наблюдая за пуповиной.

Пуповина не втягивалась при выдохе, и это был один из признаков, что плацента отделилась. Надишь захватила брюшную стенку в складку, облегчая тем самым прохождение плаценты, и предложила Ками потужиться.

Плацента выпала наружу. Формой она напоминала гриб с широкой плоской шляпкой и отходящей от нее ножкой пуповины. Разложив плаценту на ладонях материнской стороной кверху, Надишь принялась тщательно ее осматривать. Со стороны Шарифа донеслись звуки рвоты. Надишь была слишком занята, чтобы обращать внимание на этого придурка с его мелкими проблемками. Оборванные сосуды и отсутствующие дольки плаценты будут означать, что некоторые ее фрагменты остались в матке. В этом случае матка не сократится и кровотечение не прекратится. Судя по всему, все дольки были на месте. Перевернув плаценту, Надишь тщательно осмотрела ее с другой стороны, затем расправила плодные оболочки, убеждаясь, что они вышли полностью. Она чувствовала себя так, будто возле ее виска просвистела пуля — близко, почти коснувшись. Даже волосы взметнулись.

— Сейчас может быть неприятно, — уведомила она Ками, положив плаценту в ведро.

Ками слабо кивнула. Чуть придвинувшись к дочери, она обвила ее рукой. Надишь обработала трещины йодом, а затем приступила к зашиванию надреза. Вероятно, это было невероятно болезненно, да еще такой толстой нитью, однако Ками даже не пискнула. Обнимая дочь, она казалась воплощением безмятежного довольства.

Надишь обрезала нить и обработала шов хлоргексидином, молясь, чтобы удалось избежать воспаления. К тому времени матка сократилась, кровотечение остановилось.

— Это все, — сказал Шариф, поднявшись со своего места. — Ты закончила. Можешь уходить.

— Мне надо убедиться, что…

— Нет, уходи, — схватив Надишь за локоть, Шариф потащил ее к выходу. — И никому ничего не рассказывай. Если у меня возникнут проблемы… Да ты вообще знаешь, какие у меня друзья?

— Такие же дегенеративные, как ты, Шариф? — предположила Надишь, пытаясь вырваться, однако Шариф держал ее крепко.

Недовольно скривившись, Шариф выдал Надишь щелбан.

— Я с ними покумекал сегодня и по итогу предупреждаю: не стучи на меня, иначе за тобой придут. Твои ровеннцы тебе не помогут — они знать не будут, кого искать. Местные тем более не вступятся — потому что всем плевать на потаскуху.

А Надишь было плевать и на Шарифа, и на его тупых друзей. Она бросила взгляд на Ками. Та успела задремать, малышка последовала ее примеру.

— Шариф, их обеих должны осмотреть врачи. Я не буду жаловаться на тебя, обещаю!

— Зачем врач? Они в порядке, — категорично отрезал Шариф.

— Я могла занести инфекцию… У Ками начнется сепсис… родильная горячка, как вы это называете… Ей необходимы антибиотики. Девочке нужен осмотр…

Шариф смотрел на Надишь как баран. Он не знал, что такое антибиотики. Его мало заботило, если у Ками будет родовая горячка или если его недоношенная дочь погибнет. Он до сих пор не удосужился даже взглянуть на ребенка.

— Я только переложу девочку в колыбельку, — сказала Надишь. — И сразу ухожу. Ладно?

— Ладно, — буркнул Шариф. — Но потом — уматывай.

Застелив кривобокую колыбельку пеленками, Надишь уложила туда малышку. Та не проснулась, но дышала ровно и глубоко. Нежные щечки младенца порозовели, кожа приняла нормальный цвет, и все же тяжелые обстоятельства рождения наверняка оставили какие-то последствия, требующие лечения. Уже сейчас малышка должна быть на пути в стационар, но вместо этого не получит медицинской помощи вовсе. Она будет расти неразвитой и слабой, вздрагивая от окриков паршивого папаши… Хотя ребенок не принадлежал ей, Надишь захлестнуло острое материнское чувство. Ей хотелось защитить эту девочку, гарантировать ей право выжить и вырасти. Ками, даже если она будет очень стараться, недостаточно сильна, чтобы защитить дочь от Шарифа… В этот момент Надишь все решила.

— Можешь не волноваться, Шариф, — заявила она. — Отзови своих приятелей. Я буду молчать.

Она поцеловала обеих девочек и вышла из дома. Сначала она шла обманчиво спокойным шагом, тем более что царящая снаружи тьма не позволяла развить скорость. Добравшись до шоссе, она зашагала быстро, почти бегом. О гильзе она так и не вспомнила.

Хотя Надишь боялась никого не застать, ее опасения оказались напрасными: окна полицейского участка светились, сквозь шторы можно было рассмотреть силуэты мелькающих за ними людей. Дверь распахнулась, и Надишь сощурилась после долгой ходьбы по неосвещенной дороге.

— Вы ранены? — оглядев ее окровавленное платье, спросил облаченный в зеленую форму полицейский.

— Нет, я взбешена, — ответила Надишь.

— То есть скорую вызывать не надо.

— Для меня — нет.

— У нас есть женщина-полицейский. Полагаю, вам лучше поговорить с ней. Ну и ночка… все как с ума посходили, — добавил полицейский и вздохнул. Вид у него был измочаленный — как и у Ясеня в последние недели. Похоже, ровеннцам становилось все сложнее сохранять контроль над ситуацией.

Полицейская была средних лет, с невыразительным лицом и коротко обстриженными русыми волосами. Она не выказала Надишь сочувствия, однако выслушала ее внимательно.

— Шариф ведет себя неадекватно, — объяснила Надишь. — Он может помешать работе врачей скорой помощи.

— Мы займемся Шарифом, — сказала полицейская.

— Я вас туда провожу.

Когда процессия была готова отправляться, Надишь села на переднее сиденье возле полицейской, показывая путь. Съехав с шоссе, машины с трудом протискивались по узким улочкам между низенькими домами. Им удалось подобраться максимально близко. Медики вытащили носилки и в сопровождении полицейских отправились к дому. Надишь вышла из машины, отошла в сторонку, чтобы не путаться под ногами, и села на землю, бесстрастно наблюдая происходящее. У нее все эмоции кончились.

Сначала Шариф отказывался открывать дверь, затем резко распахнул ее и, сбив с ног ближайшего полицейского, бросился бежать. В свете фар Надишь наблюдала, как его нагнали, повалили на землю и усмирили парой хороших пинков по ребрам. Только в этот момент в ней шевельнулось какое-то чувство. Видимо, злорадство. Затем Шарифа подняли, заковали в наручники и зашвырнули в полицейскую машину. Медики проследовали в дом. Вскоре они вышли, унося на носилках Ками, прижимающую к себе ребенка. Надишь следовало бы подбежать к ней и попрощаться. Но ей было так стыдно, что она не смогла заставить себя.

Луч фонарика ударил ей в лицо, и Надишь прикрыла лицо ладонью. Женщина-полицейская сдвинула луч в сторону.

— Мы перебудили всех соседей. Люди на эмоциях, они могут что-то с тобой сделать. Советую тебе скрыться хотя бы на одну ночь. Кто-то может приютить тебя? Я отвезу.

Если Ясень дежурил прошлой ночью, значит, сейчас он должен быть дома… так близко от нее, всего-то минут сорок езды. Стоило Надишь подумать об этом, как она ощутила острое желание отдать себя Ясеню, испытать авторитарную, удушающую заботу, что так раздражала ее в прошлом. Полицейская предложила ей огромный соблазн, и Надишь была слишком истощена, чтобы сопротивляться. Она назвала адрес.

— Это престижный ровеннский район. Ты ничего не путаешь? — усомнилась полицейская.

— Нет.

— Кто у тебя там?

— Бывший.

— И ты явишься к нему среди ночи, вся заляпанная кровью и невесть чем еще, требуя убежища и утешения?

— Да.

— И он тебя пустит?

— Да.

Полицейская усмехнулась.

— Тогда он тебе не бывший.

Надишь предпочла промолчать в ответ.

Консьерж, шокированный ее окровавленным видом, согласился впустить ее в вестибюль, но долго отказывался пропускать ее к Ясеню.

— Сейчас четыре часа ночи, ты вся грязная…

— Кретин! — не выдержала Надишь. — Он примет меня в любое время. Даже если я приду к нему, обмазанная дерьмом!

Вздрогнув, консьерж потянулся к телефону. Ясень ответил после третьего звонка. Дожидаясь его, Надишь села на кожаный диван в вестибюле. Она чувствовала себя усталой до смерти. Спустя пару минут Ясень вылетел из лифта. На нем был халат, наброшенный на голое тело. Заметив кровавые пятна на платье Надишь, он замер в ужасе.

— Я не ранена! — быстро успокоила Надишь. — Это не моя кровь.

Ясень помог ей подняться и на секунду прижал ее к себе, так что Надишь смогла ощутить его частое сердцебиение.

— Пойдем, — он потянул ее к лифту, не став ни о чем расспрашивать в вестибюле.

Едва Надишь оказалась в квартире, как сразу начала плакать. Обняв ее, Ясень гладил ее по спине до тех пор, пока громкие рыдания не перешли в приглушенный плач.

— Давай ты постараешься успокоиться и расслабиться, хорошо?

Надишь слабо кивнула.

Ясень отвел ее в ванную и снял с нее окровавленное платье.

— Что с ним делать? В стиральную машину или выбросить?

Надишь бросила на платье ненавистнический взгляд. Бежево-голубое. Оно все равно никогда ей не нравилось. Зачем вообще она его купила?

— Выброси.

— Ты голодна? Я могу быстренько тебе что-нибудь приготовить.

— Нет. Только принеси мне воды.

Ясень принес ей большую чашку. Забравшись в ванну, Надишь опустошила чашку до дна. Ей внезапно вспомнилось, как когда-то она пообещала себе, что никогда больше не станет плакать перед Ясенем. С тех пор она десятки раз проливала перед ним слезы.

— Что случилось? — Ясень включил воду и отрегулировал температуру.

Срываясь, Надишь рассказала ему о событиях ночи, пока Ясень отмывал ее словно маленькую девочку. Теплая вода и мягкие прикосновения Ясеня оказали успокоительный эффект, так что к финалу истории голос Надишь выровнялся.

— Ты приняла роды с тазовым предлежанием, без опыта, просто по книжкам, — выслушав, ошеломленно покачал головой Ясень. — Поразительно. Иногда ты делаешь безумные вещи. Но никого круче тебя я в жизни не знал.

— Я думала, Ками будет кричать, плакать, не слушаться… — пробормотала Надишь. — Но она была такая молодец, такая старательная и смелая. Веди она себя иначе, я бы не справилась.

— Может быть, она наконец-то повзрослела? — предположил Ясень.

— Хорошо бы. Ей это понадобится. Ведь теперь ей придется жить самостоятельно... после случившегося ее не вернут к Шарифу…

— Нет, не вернут, — подтвердил Ясень. — Она несовершеннолетняя, без средств и с маленьким ребенком. Родственники не оказывают ей поддержки. Ее отправят в приют.

— Что будет дальше? Что, если они решат, что она слишком молода, и отберут у нее дочь? — Надишь сунула в рот костяшку пальца и прикусила ее.

— Иногда власти отбирают детей, — признал Ясень и вытянул палец у Надишь изо рта. — Но только в тех случаях, когда мать очевидно не справляется и жизнь ребенка оказывается под угрозой. Возраст матери не играет роли. Если Ками будет заботиться о дочери должным образом, разлучать их не станут.

— Это я оторвала ее от сестер и матери, оставила одну с ребенком... Она никогда меня не простит! — снова зарыдала Надишь.

— Я так не думаю, — возразил Ясень. — Даже если она и будет обижена на тебя поначалу, со временем ее психика, в отсутствие травмирующего воздействия Шарифа, расправится, и она поймет, что ты изменила ее жизнь к лучшему.

— Я не имела права принимать такое решение за нее!

— Нади, ты поступила как врач, — твердо заявил Ясень. — Врача не интересуют сложные отношения пациента с родственниками или глупые предрассудки, навязанные пациенту обществом. Его задача — обеспечить пациенту выживание. Этой ночью ты спасла две жизни, причем в экстремальной ситуации, а потом обеспечила дальнейшую медицинскую помощь. Я считаю, что ты была абсолютно права.

— Ясень… — Надишь обняла его мокрыми руками.

Ясень помог ей выбраться из ванны, но и тогда Надишь его не отпустила, прижавшись к нему всем телом.

— Я разузнаю, куда их отправили, — пообещал Ясень, успокаивающе гладя ее по спине. — Ты сможешь их навещать. Я сам буду возить тебя к ним.

Надишь кивнула, глотая слезы. Она все еще не могла заставить себя отойти от Ясеня. Это было притяжение, способное сдвигать горы.

— Я так соскучилась… — прошептала она, уткнувшись лицом ему в плечо.

— Я тоже. Но я знал, что ты вернешься ко мне. Ведь у нас особая связь. Ее ничто не разорвет.

— Я намочила твой халат.

— Ничего страшного. Я его сниму.

Ясень сделал как сказал и обнял Надишь снова. Когда их обнаженные тела соприкоснулись, Надишь ощутила покалывания страсти. Наверное, это было неправильно. Наверное, ей не стоило давать Ясеню пустые надежды. Ей вообще не следовало приезжать сюда, однако она уже приехала и влечение накрыло ее, как морская волна. Ее пугающие планы; омерзительная возня с Джамалом, которую она претерпела всего-то несколько часов назад; понимание, что привязанность Ясеня скоро сменится обидой, отвращением и гневом — все это отступило так далеко на задний план, что и вовсе скрылось из виду.

— Я люблю тебя, — прошептала Надишь, поцеловав Ясеня в губы. Они были сама мягкость.

— Я тебя тоже люблю, — прошептал Ясень в ответ.

Спустя минуту они оказались в спальне. Упав на кровать, Надишь испытала поразительное ощущение комфорта. За эти кошмарные недели она уже забыла, какой здесь удобный матрас… Ясень опустился на нее, и Надишь раздвинула ноги, притискивая его к себе ближе.

Ее кровать и ее мужчина. Наконец-то она оказалась там, где хотела быть.