Отпусти меня

Глава 27

Надишь давали обезболивающие, но от той разновидности сердечной боли, что терзала ее больше всего, они не помогали. Ясень сделал что должен, а затем исчез из ее жизни. Изменщица и преступница, она была ему не нужна.

На седьмые сутки после операции состояние Надишь стабилизировалось, дренажные трубки удалили, и ее перевезли в тюремную больницу. Это было на редкость обшарпанное и унылое учреждение. В палате Надишь линолеум шел пузырями, кое-где он прорвался, обнажив залитый бетоном пол. Решетки на окнах были такие частые, что свет едва проникал. Все сотрудники больницы были ровеннцами. Ни один не лучился добродушием. Судя по всему, тюрьма страдала от острой нехватки кадров, и Надишь часами приходилось дожидаться, пока ей выдадут обезболивающее или помогут дотащиться до туалета. Она попросила медсестру оставить ей бутыльки с таблетками, чтобы она могла принимать лекарства самостоятельно, но медсестра отказалась, сославшись на правила безопасности.

Следователи посещали Надишь куда чаще, чем врачи. Надишь быстро уставала, поэтому к концу допроса переходила на горизонтальное положение и односложные ответы. От чувства триумфа, вызванного тем, что Джамал задержан и сейчас претерпевает то же самое, уже ничего не осталось. Надишь надеялась, что тот факт, что это она предоставила на него улику и она же подсказала, где задержать его, позволит ей противопоставить себя Джамалу и доказать, что ее участие в его деятельности никогда не было добровольным. Однако в глазах следствия она связала себя с ним крепко-накрепко.

Спустя две недели Надишь уверенно ощущала себя на ногах, силы хоть и не вернулись в прежнем объеме, но заметно прибавились, а длинный аккуратный шов под левой грудью зажил и посветлел. В остальном ситуация не улучшилась. В воскресенье, первый день осени, Надишь этапировали в следственный изолятор.

Фактически, персонал спасла Аиша. Вернувшись в больницу после трехнедельного отстранения, Ясень вызвал ее в хирургический кабинет, чтобы разузнать о событиях того утра подробнее. Кабинетик при ординаторской был все еще недоступен — шли восстановительные работы.

— Я знала, что у вас что-то есть с Надишь, — призналась Аиша, потупив густо обведенные кайалом глаза. — Меня убедили не сплетни, а ее поведение. Иногда она бросала на вас такой нежный взгляд… Как бы там ни было, я считала, что это личное дело и обсуждать тут нечего. Но люди не переставали трепать языками… Когда утром в ту пятницу вы не явились на работу, я сразу встревожилась — ведь вы всегда приезжаете пораньше, а тут уже пятиминутка на подходе. Я попыталась разыскать Надишь, но ее тоже не было. Вот тогда я напугалась по-настоящему. Кто знает, как далеко разошлись слухи, кто еще осудил ваш с Надишь роман. К тому же за последние месяцы убили столько ровеннцев… Что, если вы ехали на работу вместе, и кто-то подкараулил вас, решив проучить? Может быть, сейчас вы оба истекаете кровью где-нибудь на шоссе….

Оставив при себе соображения о Надишь, Аиша пробежалась по кабинетам врачей, делясь беспокойством о Ясене. Врачи согласились с ней — неявка Ясеня крайне подозрительна. Собравшись у сестринского поста внизу, они принялись обсуждать ситуацию. Кто-то уже позвонил в полицию. Медсестры бегали друг к дружке и шептались, делясь подслушанным. Про пятиминутку все начисто забыли. Лишь Нанежа, явившаяся на место раньше всех и припрятавшая бомбу в корзине для бумаг под столом Ясеня, дожидалась в пустой ординаторской, вероятно, нервничая все больше. В момент, когда Шанти, который каким-то образом умудрился пропустить весь переполох, распахнул дверь ординаторской, раздался взрыв. Взрывная волна отшвырнула Шанти и ударила его о стену с такой силой, что он получил тяжелое сотрясение мозга и был вынужден две недели проваляться в постели. Нанежа погибла на месте. Больше никто не пострадал.

— Мне хотелось бы написать заявление об уходе, — сказала Аиша, закончив рассказ.

— Почему? — спросил Ясень.

— Обстановка здесь сложилась нездоровая. Все эти пересуды… Я больше не хочу работать с этими людьми. Поищу работу в другой больнице.

— Я выплачу тебе максимальную премию и напишу блестящие рекомендации, — пообещал Ясень. — Такие блестящие, что тебя примут в другой клинике с сохранением должности.

— Спасибо. А Надишь? Вам удастся ей помочь?

— Я пытаюсь.

— Но вы ее не бросите?

— Нет.

Аиша широко улыбнулась.

— Удачи вам.

— Тебе тоже.

Первые несколько недель после перевода в следственный изолятор Надишь вздрагивала и замирала, стоило охраннику мелькнуть за дверью ее крошечной одиночной камеры. Мысль о возможности очередного сексуального насилия повергала ее в такой ужас, что подмышки начинали сочиться каплями холодного пота. Даже зная, что Джамал солгал ей, Надишь не могла перестать прокручивать в голове его истории о пережитых в тюрьме ужасах. Однако один бесцветный день сменялся другим, а эксцессов не случалось. Надишь не били и не оскорбляли, но говорили с ней холодно, и под типичной ровеннской невозмутимостью она различала холодный ровеннский гнев. А ведь когда-то ровеннцы общались с ней если не дружелюбно, то без намека на враждебность и пренебрежительность… тогда она была «своей», нормальной. Теперь она стала врагом.

Ежедневно разные люди задавали ей одинаковые вопросы. Отвечая, Надишь привычно обходила Ясеня. Она надеялась, что ему удалось остаться в стороне от всего этого. Все-таки он ровеннец, врач, у него хорошая репутация. Никто в здравом уме не станет подозревать его в связях с кшаанскими террористами.

Тем временем их битва с Джамалом продолжалась. Даже сидя каждый в своей камере, они продолжали наносить друг другу удары.

— Джамал утверждает, что ты была его союзницей, вплоть до последних дней.

Кажется, этот снулый тип уже допрашивал ее раньше, но Надишь не была уверена. Непроницаемое выражение лица и изморозь на зенках делали их всех одинаковыми.

— Он врет.

— Разберем все сначала.

Надишь уже тошнило разбирать все сначала. Это никогда не срабатывало. Они оставались при своем мнении.

— Вы познакомились в приюте…

— Да. И снова встретились годы спустя. Наша дружба возобновилась. Но я не разделяла его антировеннские взгляды и уж тем более не участвовала в его мерзких делах!

— Почему я должен тебе поверить?

— Потому что это правда.

Следователь хлопнул по столу в раздражении. Надишь даже не вздрогнула. К этому времени те ее нервы, что еще не рассыпались в пепел, обратились в проволоку.

— А это тогда кто? — выхватив из лежащей перед ним папки с документами какую-то карточку, следователь швырнул ее на стол. — Узнаешь?

Надишь посмотрела. Черно-белый фотоснимок, анфас, профиль. Обожженный…

— Это человек, которого я вылечила по просьбе Джамала. Позже выяснилось, что он скрывался от правосудия.

— Джамал настаивает, что ты знала, кто он.

— Я до сих пор не знаю, кто он.

— Его зовут Жавах. Он участвовал в ограблении банка вместе с Джамалом. С места преступления они удирали в разных машинах. Жавах попал в аварию. Машина перевернулась. Его обожгла кислота, выплеснувшаяся из разбитого аккумулятора. Чуть позже Джамал подобрал его. Твоими усилиями Жавах выжил и все еще в бегах.

Надишь вспомнила Захру, ее синие губы и пузырьки крови по краям пулевого отверстия.

— Будь я осведомлена об этом, я бы позволила ему сдохнуть.

— Хочешь сказать, что ты украла рецепт, пошла на серьезное преступление ради совершенно незнакомого тебе человека? Кто в своем уме поступил бы так?

— Я медик. Я не могла проигнорировать его боль.

— Разумеется, — усмехнулся следователь. — Затем произошла драка с Нанежей… По свидетельству Джамала, ты заподозрила, что он изменяет тебе с ней, и пришла в ярость…

— Я действительно подралась с Нанежей. Но не потому, что приревновала Джамала.

— А почему?

— Это личная причина. Она не имеет отношения к делу.

— Здесь я решаю, что имеет к делу отношение, а что нет. Говори, — потребовал следователь.

— Нанежа рассказала моему врачу, что я вижусь с Джамалом.

— Ясеню?

— Да, Ясеню.

— Какого рода отношения были между тобой и Ясенем?

— Мы встречались для секса. Ужинали вместе. Ничего особенного.

— А нам он рассказал другое.

— Я не знаю, что он вам рассказал, — буркнула Надишь.

— Говорит, был влюблен в тебя.

«Был». После такого скандала Надишь не сомневалась, что его чувства к ней остались в прошлом. Что ж, тем лучше для него.

— Может и был, — Надишь небрежно пожала плечами. — Я же относилась к нему как ко временному развлечению. Я и разговаривала-то с ним едва-едва. Он ничего не знал о моей жизни.

— А секса с Джамалом тебе не хватало? Зачем понадобился еще и доктор?

— Секс с Джамалом был неудовлетворительным, — брезгливо скривилась Надишь.

— Так что было дальше? Нанежа рассказала врачу, и…

— Ясень попросил ее записать номер машины Джамала… установил его имя… выяснил, что Джамал совершил преступление и провел пять лет в тюрьме… выложил все это мне. Я не поверила. В истерике я поехала к Джамалу и потребовала объяснений. Джамал догадался о моей связи с доктором, приревновал, впал в ярость и набросился на меня, — у Надишь уже глаз дергался от необходимости пересказывать эту грязную историю с изнасилованием разным незнакомым людям — снова, и снова, и снова.

Продолжая отвечать на вопросы полицейского, она дошла до шантажа из-за краденого промедола и последующего нападения на больницу.

— Мы с Лесем дружили. Когда Джамал убил его, я испытала такое сильное потрясение, что заболела. Месяц я провела в квартире Ясеня, — Надишь предпочла бы скрыть это обстоятельство, но Ясень сам сообщил им об этом.

— Ага. Того самого Ясеня, с которым ты встречалась ради ужинов и секса, — поморщился следователь. — Он позвал к тебе психиатра, занимался твоим лечением, ухаживал за тобой…

— Да, — ответила Надишь, чувствуя, что краснеет.

— Что ж он себе порядочную девушку не нашел? — пробормотал следователь.

— Это риторический вопрос или на него я тоже обязана ответить? — хмуро уточнила Надишь.

— Потом ты выздоровела и, вспомнив поговорку, что старый друг — лучше новых двух, отправилась к Джамалу мириться, — продолжил следователь.

— Нет. Сначала я пошла к полицейскому. Он принял мою явку с повинной и попросил меня стать осведомителем. Лишь по этой причине я возобновила отношения с Джамалом. Я мечтала отправить Джамала в тюрьму. И — как вам известно — достигла в этом определенного успеха.

— Ты никогда не числилась как официальный осведомитель.

— Я не знаю, почему он не оформил меня официально. Я даже не знала, что осведомителей вообще оформляют официально.

— Твоей явки с повинной тоже нигде нет.

— У него был ужасный бардак на столе. Возможно, вы просто плохо искали.

— И имени полицейского ты не знаешь.

— Я его видела всего два раза. И была в расстроенных чувствах.

— Серьезно? Кто, ты думаешь, поверит в этот бред?

— Если я не была осведомителем, то зачем бы я вернулась к Джамалу? Он меня изнасиловал, шантажировал, запугивал!

— Джамал отрицает изнасилование и шантаж.

— Ну, разумеется, он отрицает! А я настаиваю, что он все это сделал.

— Это твои слова против его слов.

— И тем не менее вы предпочитаете верить ему! — резко бросила Надишь.

— Соседи видели, что он ходит к тебе и остается с тобой наедине на несколько часов. Ты сама приходила к нему в автомастерскую… что тоже подтверждено. И нет никого, кто стал бы очевидцем вашей вражды.

— Зачем бы я стала с ним ругаться, если пыталась втереться к нему в доверие?

— Вся эта история про работу на полицию — это тоже лишь твои слова.

Надишь сорвалась на крик:

— Я раздобыла для вас гильзу! Ту самую гильзу, что сейчас стала основной уликой против Джамала! Зачем бы я стала красть ее, если у нас с Джамалом все было прекрасно?

— Кто знает, — пожал плечами следователь. — Вариантов масса. Может быть, ты хотела запугать Джамала, сделать его уступчивым или даже заставить жениться на тебе. Узнав о беременности Нанежи, ты поняла, что упускаешь его из рук.

— Я узнала о ее беременности уже после того, как украла гильзу! За десять минут до того, как Джамал попытался меня убить!

— Да? А он утверждает, что это случилось раньше — Нанежа сама тебе проболталась. У нас есть свидетели, слышавшие, как она плакала в стационаре и выкрикивала, что ты ей мешаешь и испортила ей жизнь.

— Она не делала мне никаких признаний. Просто пришла ко мне в материальную и начала вопить, — возразила Надишь.

— Джамал рассказал, что после этой стычки с Нанежей ты словно обезумела. Украла у него гильзу. Изводила его ревностью. У Джамала закончилось терпение. Цитируя его слова: «Сучки достали меня, обе. И я решил избавиться от них разом». Однако все пошло не по плану. Ты провела ночь с врачом, затем вернулась в барак переодеться в кшаанское платье…

— За гильзой, — поправила Надишь. — Я собиралась забрать ее и передать полиции.

— Это расходится с показаниями Ясеня.

— Я солгала Ясеню.

— Как хорошо, что мне ты никогда не врешь, — осклабился следователь. — Итак, ты вернулась в барак, тем самым избежав смерти при взрыве в ординаторской. Тогда Джамал, который как раз заявился за уликой, решил прикончить тебя ножом. Ты выжила, но обиделась. И поспешила выложить полиции всю его подноготную.

— Если бы не я, вы бы никогда не поймали его, бездельники! — выпалила Надишь. — И я не сидела бы сейчас здесь, отбиваясь от его обвинений!

— Как хорошо, что, будучи в невменяемом состоянии после наркоза, ты не смогла спрогнозировать все последствия твоей разговорчивости, — ухмыльнулся следователь.

— Просто найдите того полицейского, — взмолилась Надишь. — Пожалуйста! Не надо терзать меня издевками. Найдите его, ведь это так просто! Я объясню, где находится его отделение…

Она увидела на лице полицейского выражение скепсиса. Все же он придвинул к себе лист бумаги, вытащил из кармана ручку и снял с нее колпачок.

— Диктуй.

— Что за безобразие ты устроил, Ясень? Стоит мне всего-то на пару месяцев уехать в отпуск, и что я слышу по возвращении? Все только и говорят, что о твоем безрассудстве! — возопил главврач и в сердцах приложил кулаком по столу.

Стол был огромным. Его черная лакированная поверхность тускло отражала свет. Кабинет в целом выражал тяготение к массивности и темным цветам, съедающим ощущение пространства. Поскольку по бумагам Ясень числился в больнице обычным хирургом, а не заведующим, ему отдельный кабинет не полагался, так что Ясень довольствовался закутком при ординаторской. Однако Ясень и не претендовал на большее. Кабинеты и статус его не интересовали. Лишь бы дела были сделаны.

— До чего у них скучная жизнь, если они тратят ее на сплетни обо мне.

— Не в твоем положении огрызаться, Ясень. Ты дискредитировал себя полностью! Или станешь отрицать, что был в ту ночь с преступной медсестричкой?

— Я не буду отрицать ни ту ночь, ни предыдущие. Что касается нависших над ней обвинений, то они абсолютно абсурдны. Впрочем, я не намерен обсуждать их с вами.

— Вот как? Что ж, тогда обсудим твои проступки. Переливание крови, да еще на ходу, в машине! Десять окровавленных шприцев, Ясень, десять!

— Я перелил бы ей больше, чем пятьсот миллилитров, но боялся, что если я свалюсь, то оперировать ее будет некому.

— Молчать, беспредельщик! Что это за варварские методы? Прямое переливание крови запрещено! Риски огромные! Ты мог загреметь под суд!

— Комиссия признала мои действия правомерными. У меня первая отрицательная группа крови. В экстремальной ситуации допустимо переливание такой крови пациентам с любой группой. К тому же я использовал гепарин для предотвращения образования сгустков. Это была крайняя мера, но она позволила Надишь выжить.

— А я бы не признал их правомерными! Есть протоколы, они для всех, их надо соблюдать!

— Нет, если они противоречат здравому смыслу.

— Я понял тебя, Ясень. Плевать на протоколы, правила и социальные нормы… — главврач стряхнул со лба пот. — Но все-таки… кшаанка? Ты ведь образованный человек, из хорошей семьи. Даже если в здешних условиях проблематично отыскать себе ровню, стоило ли опускаться до черни?

— Она мне ровня, — отрезал Ясень. — Впрочем, я пришел не для того, чтобы спорить или выслушивать оскорбления в ее адрес. Мне требуется отпуск.

— На сколько?

— До конца осени. Возможно, и дольше.

— А на кого все дела останутся? Нет уж. Две недели, ни днем больше. И не раньше, чем я найду тебе замену.

— Вы говорили, что уже нашли мне замену.

— Все отменилось в последний момент. Мне придется снова приступить к поискам. Подожди еще какое-то время.

— Я не могу ждать, — упрямо возразил Ясень. — Что ж, тогда я пишу заявление на увольнение. Прямо сейчас.

— Это абсурд, Ясень, — заговорил главврач внезапно присмиревшим тоном. — Вот уж не думал, что ты так труслив, что сбежишь от первого же скандальчика. Собаки лают — ветер носит. Смирись и не обращай внимания.

— Скандальчик ни при чем. Надишь грозит высшая мера. Я перепробовал все доступные методы, привлек все свои связи, но ничего не смог добиться. У меня — и у нее — заканчивается время. Так что я возвращаюсь в Ровенну и буду добиваться справедливости там.

— Ты с ума сошел?! Вокруг тебя толпы кшаанских девиц. Заведи себе другую или несколько, развлекайся, раз уж ты имеешь к ним склонность. Я закрою на твои шашни глаза. Только оставь эти глупости про увольнение!

— Мне не нужные другие. Я эту люблю.

— Что за блажь, Ясень? — взвился главврач. — Тебе шестнадцать лет, что ли? Какое «люблю»? На тебе вся больница. Если ты уйдешь, это будет крайне безответственно!

— Послушайте… — Ясень встал и, облокотившись на столешницу, навис над столом, глядя на главврача сверху вниз. — Я проработал семь лет. Я ни разу не был в отпуске. Когда я впервые уведомил вас, что мне необходим помощник? Практически сразу. Когда вы отреагировали на мои запросы? Никогда.

— Ты всегда справлялся, и…

— И вам было удобно все повесить на меня. Теперь я ухожу. Возникшая при этом затруднительная ситуация — следствие вашей собственной безответственности. Я брал на себя ваши обязанности, но ваши промахи принимать отказываюсь. Мне хватает своих.

— Ты не можешь уйти, не отработав положенные десять дней!

— Я отработаю. А потом все равно уйду.

Главврачу было нелегко проглотить эту горькую таблетку. Все же он преодолел спазм гортани и прибег к последнему аргументу:

— Твоя работа — спасать жизни, помнишь? Не сбежишь же ты, бросив пациентов?

— Уверен, вы не позволите людям умирать в стационаре без медицинской помощи — хотя бы потому, что это испортит вашу годовую статистику. Вам придется обежать все больницы в городе, срочно отыскивая хирурга, потратить силы и нервы, но вы справитесь — куда вам деваться? Послушайте… — Ясень приглушил голос. — Все это время я спасал людей, которые были мне неинтересны, безразличны, а то и откровенно неприятны — просто потому, что это то, что врач делает. Но сейчас я намерен позаботиться о том единственном человеке, который мне по-настоящему важен. Подайте мне лист бумаги.

Главврач со злостью швырнул ему лист.

— Ты еще пожалеешь о своем решении. Я подниму всю документацию, что ты предоставил мне за эти годы. Все переворошу. Выявлю все случаи, когда ты нарушал регламент…

— На это у вас есть время? А на свои прямые обязанности — нет? Разве не вы — глава этой больницы? Почему же тогда вы неделями не появляетесь в своем кабинете?

— Я устрою тебе веселую жизнь, Ясень!

— У вас всего десять дней, чтобы развлекать меня. А затем я вылетаю в Ровенну, — вручив главврачу заявление, Ясень вышел за дверь.

Однако не прошло и минуты, как он возвратился. Главврач, обхвативший плешивую голову руками, резко выпрямился и уставился на него дикими глазами.

— Что еще?

Схватив из стопки пару чистых листов, Ясень начал что-то торопливо писать.

— Что ты делаешь? — осведомился главврач, наблюдая за ним со все большей тревогой.

— Заявление о моей психической нестабильности. Две копии. Оно освободит меня мгновенно. Мне не понравился ваш тон, как и ваша уверенность, что вы можете давить на меня. Я решил, что вы должны быть за это наказаны, — ровным тоном проинформировал Ясень. Закончив, он поставил размашистую подпись. — Теперь ваша печать. Печать! — повторил он, когда главврач не отреагировал.

Главврач злобно шлепнул печатью. Копию заявления Ясень забрал себе.

— Не могу выразить словами, насколько забавной я нахожу эту ситуацию, — сказал он. — Счастливо оставаться… и разгребать все вызванные моим уходом проблемы.

Когда Ясень захлопнул дверь, сквозь нее донесся протяжный, полный бессильной ярости вопль.

Вечером следующего дня Ясень сошел с самолета в аэропорту Торикина. Было одиннадцатое октября, густо падал снег, вероятно, первый в этом году, и на взлетно-посадочных полосах работали снегоуборочные машины.

Ясень решил поймать такси. Поскольку транспорту было запрещено парковаться непосредственно у аэропорта из антитеррористических соображений, ему предстояло пройти несколько кварталов. На выходе из терминала он замер, оглядываясь вокруг. У прохожих на улице был страшно бледный вид. Он должен был радоваться, что вернулся домой, однако же ощущал себя так, будто его сердце вырвали прочь и зашвырнули куда-то в кшаанский песок — едва живым, кровоточащим изнутри.

Ясеню припомнился тот теплый сентябрьский день, когда он вылетал в Кшаан. Ему было всего двадцать шесть лет, он был начинающим врачом и казался себе всезнающим и смелым. С тех пор у него была масса возможностей убедиться, что это не так. В некоторых ситуациях ему только и оставалось, что стиснуть зубы, притвориться, что все в порядке, и продолжать работать, пытаясь решить нависшую над ним проблему. Именно это он намеревался сделать сейчас.

Снег был такой холодный, что просто поразительно, и раздражающе липнул к линзам очков. Волосы быстро намокли и облепили лоб. Добравшись до стоянки такси, Ясень поднял руку, подзывая машину. Как только машина приблизилась, он поспешил спрятаться в ней от непогоды.

— Куда едем? — спросил таксист.

— Домой, — рассеянно отозвался Ясень, глядя во тьму за окном.

— Это куда?

Тут Ясень осознал, что за семь лет отсутствия начисто забыл свой адрес.

На пути в допросную Надишь предупредили, что ее ждут новости. Сев за стол и положив на столешницу скованные наручниками руки, она пытливо всмотрелась в глаза следователю, пытаясь распознать, какие именно. С каждой секундой разглядывания ее оптимизм уменьшался.

— Мы нашли твоего полицейского, — уведомил следователь.

И полугода не прошло!

— Что он сказал? — спросила Надишь, ощутив трепыхания ее залатанного сердца.

— Ничего. Он умер.

По силе воздействия эта фраза была все равно что кирпич, упавший прямо на голову.

— Как умер? — ошеломленно произнесла Надишь.

— Повесился. У себя в квартире.

— Когда?

— В середине — конце июля. Трудно сказать. К тому времени, как дверь в его квартиру решили взломать, тело сильно разложилось.

Надишь припомнила их последнюю встречу… полицейский очень плохо выглядел в тот день. Значит, это случилось вскоре после. Надишь часто заморгала. Ей было жаль полицейского. И себя тоже.

— Это его психиатр виноват! — сорвалась она. — Греб деньги вместо того, чтобы следить за человеком, который находился под его ответственностью! Он должен быть наказан!

— Не в твоем положении бросаться обвинениями, да еще вымышленными. Пока ничто не подтверждает, что встреча между тобой и полицейским действительно состоялась. Никто в отделении тебя не опознал.

— Мы виделись всего два раза, и в обоих случаях отделение пустовало… И все-таки: не могла же я это просто придумать! Зачем?

— Потому что тебя загребли. Потому что тебе угрожает расстрел. Ты начала судорожно изобретать себе оправдания: явка с повинной, работа на полицию, прочее. А в качестве свидетеля выбрала мертвеца, ведь мертвец твои слова опровергнуть не сможет.

— Как бы я вообще узнала, что такой человек был и умер? — возразила Надишь.

— Ты работала среди ровеннцев, слышала разговоры…

— Какой же бред! Он составил протокол о явке с повинной в моем присутствии. Где-то эта бумажка все еще должна лежать, и она подтвердит мои слова!

— Мы искали. Он ужасно вел документацию. Залежи, полный хаос. Тем не менее мы просмотрели все. Твоей явки с повинной там нет.

— Вы пропустили, — сказала Надишь с отчаянием. — Посмотрите еще раз. Мы составили протокол… затем я согласилась стать его осведомителем…

— У него был осведомитель, — возразил следователь. — Оформленный по всем правилам. Он работал в автомастерской, слушал разговоры и исправно поставлял нам сведения. Как понимаешь, это была не ты. В конечном итоге мы собрали достаточный массив данных, чтобы накрыть все гнездо сразу. На данный момент десятки тварей арестованы. И ты одна из них.

— Пожалуйста, поверьте мне! — тихо попросила Надишь.

Следователь встал и сгреб со стола папку с бумагами.

— Ты получишь свою пулю, маленькая лгунья. Обязательно получишь.

Глядя на мерцающую зеленым неоном вывеску, Ясень отбросил со лба отросшие волосы и запахнулся в пальто — приехав из сорокоградусной жары сразу в холод и снег, он до сих пор не адаптировался к климату, и на ветру его начинало знобить. Вот уже три недели его жизнь состояла из встреч и перезвонов, и все это время он ощущал одиночество, прочно засевшее в костях. Иногда он задавался вопросом, не станет ли тоска его постоянным состоянием, однако подобные опасения грозили потерей мотивации, так что он гнал их прочь.

Довольно забавно, что после многочисленных попыток отыскать человека, способного указать верную дорожку, в итоге он вышел на того, кого знал много лет назад.

Он вошел в бар и занял заранее забронированный столик в углу. Его собеседник подошел через минуту.

— Ясень…

— Мергилиус…

Ясень поднялся, чтобы пожать Мергилиусу руку — спустя годы дистанция между студентом и преподавателем почти утратила значение. С учетом возраста Мергилиус выглядел поразительно хорошо. Его волосы были все такие же длинные, разве что теперь в них светлели первые седые волоски, а на лбу наметились залысины. Впрочем, признаки старения лишь подчеркивали интеллектуальность его вида.

Мергилиус снял пальто, обнаружив аккуратно выглаженный темно-зеленый костюм. Заняв свое место, он с улыбкой покачал головой.

— Казалось бы, вот только вчера преподавал тебе токсикологию…

Далее последовал стандартный обезличенный поток рассуждений на тему «время летит», но Ясень был слишком изнурен и взвинчен, чтобы выслушивать это долго.

— Можно я перейду к сути? — попросил он, неловко оборвав Мергилиуса на полуслове.

Губы Мергилиуса растянулись в снисходительной улыбке.

— Ты всегда был с норовом, Ясень. Был готов на что угодно, лишь бы добиться своего. Мне думалось, что рано или поздно эта черта позволит тебе осуществить что-то масштабное. Ну или навлечет на тебя масштабные неприятности.

— На данный момент у меня масштабные неприятности — даже если я сам к их возникновению непричастен. Поэтому я и попросил тебя встретиться со мной.

— Очень интересно. Если у тебя трудности, почему ты не обратишься к родителям? Они могущественные люди.

— Как раз-таки сейчас я пытаюсь максимально продвинуться в решении проблемы, пока родители не проведали, что происходит, и не начали мне всячески препятствовать.

Мергилиус подозвал официанта и заказал кружку пива.

— Мне то же самое, — сказал Ясень.

В молчании они дождались возвращения официанта. Как только перед ними поставили кружки, Мергилиус отпил, аккуратно платочком вытер пену с верхней губы и выдал позволение:

— Рассказывай.

Ясень сделал большой глоток и приступил. Последовательно, методично он раскрывал событие за событием. Мергилиус не перебивал его, разве что изредка задавал уточняющие вопросы и порой разражался улыбкой, реагируя на собственные мысли.

— Прелестная история, — прокомментировал он по завершении. — Сколько же человек уже выслушали ее?

— Не менее шестидесяти.

— Во всех деталях: сексуальные домогательства на работе, изнасилование спящей девушки и так далее?

— Я был искренен и откровенен, — кривовато усмехнулся Ясень.

— Как ты думаешь, кто из твоих собеседников захочет продолжить с тобой общение?

— Полагаю, немногие, — признал Ясень.

— Тебя это не беспокоит?

— Меня беспокоит лишь то, что мои усилия могут оказаться тщетными.

— То есть ты намерен связаться с советником и правителем? Таков твой план?

— Да. Будь это рядовое уголовное дело, я смог бы помочь, используя собственные контакты с полицией. Однако единственный способ справиться с антитеррористической службой — это оказать давление сверху, для чего мне и требуется кто-то максимально влиятельный. Впрочем, правитель меня не интересует. Только советник.

— Ты мог бы подать письменное обращение.

— Я сразу подал его, еще находясь в Кшаане. Срок рассмотрения до полугода. У нее нет этого времени — суд состоится в декабре. Поэтому мне остается только попытаться выйти на советника напрямую.

— И как же ты намерен презентовать ему эту грязненькую историю, избегая отягчающие подробности?

— Вообще-то я намерен раскрыть советнику еще больше отягчающих подробностей. Чем больше, тем лучше, — объяснил Ясень.

Мергилиус ошеломленно покачал головой.

— Ясень, ты напился? Судя по тому, что ты опустошил свою кружку лишь наполовину, я осмелюсь предположить, что ты уже пришел пьяным. Никто на трезвую голову не дойдет до мысли попытаться разрешить свои личные затруднения посредством привлечения первых государственных лиц.

— Я абсолютно трезв, — заверил Ясень.

— Что ж, тогда все еще хуже, и ты обезумел.

— Напротив: мои действия весьма логичны, а убежденность, что советник проявит готовность вмешаться, базируется на твердых основаниях. Прежде чем счесть его кандидатуру идеальной, я тщательно изучил всю имеющуюся о нем информацию. Советник пришел к власти около семи лет назад — одновременно с правителем. Внедрение среднего профессионального образования в Кшаане стало одной из его первых инициатив, и, несмотря на сильнейшее сопротивление со стороны парламента, он сумел реализовать этот проект. Далее он последовательно выступал за смягчение политики в отношении Кшаана, невзирая на то, что его идеи до сих пор не находят понимания. Уверен, если я предложу ему хорошую эмоциональную историю, он зацепится за нее…

Мергилиус вопросительно поднял бровь. Ясень небрежно глотнул пива и продолжил, взмахивая кружкой:

— Только представь: красивая умненькая идеалистичная девушка, беззащитная сиротка, мечтающая о том, чтобы стать медсестрой и помогать людям. Пытаясь удержаться в больнице, она вынуждена подчиниться гнусным домогательствам мерзкого докторишки и, невзирая на отвращение, отдать ему свое юное тело. Ее психика разрушена, сердце разбито. Друг детства, единственный близкий человек, который у нее когда-либо был, пользуется ее несчастьем и растерянностью, чтобы заморочить ей голову и втянуть ее в преступную деятельность. Теперь та же система, что когда-то сделала девушку жертвой насилия, намерена казнить ее как террористку, не утруждая себя выяснением обстоятельств. Какая ужасная судьба. Даже камни плачут! Уверен, советник будет в восторге. Он сможет использовать эту драму для манипуляции общественным мнением, что в свою очередь окажет давление на парламент. Таким образом он не только проявит гуманизм и сострадание, сохранив жизнь несчастной, но и достигнет собственных целей.

Мергилиус издал громкое фырканье, выражающее то ли согласие, то ли протест.

— Ладно, я понял: вся эта кшаанская драма с похотливым ровеннцем в качестве злодея идеальна, чтобы донести до публики идею, что избыточный контроль над Кшааном является морально предосудительным и предоставляет почву для злоупотреблений. Одна маленькая проблемка: в роли злодея выступаешь ты, и тебе же достанутся все сопутствующие почести.

— Я это осознаю. И иду на это с полной решимостью, тем более что злодей из меня получится замечательный: циничный хладнокровный хирург, привыкший терзать человеческую плоть; психопат; насильник; тиран. Какой яркий контраст с моей жертвой!

— Если все это так, с чего бы ты вдруг решил признаться в своих делишках?

Ясень пожал плечами.

— Анормальное стремление к контролю. Мне не нравится, как они проводят расследование. Я решил вмешаться. К тому же я охвачен патологической страстью. Я готов на все, чтобы заполучить девушку обратно! И это, в общем-то, правда…

— Если случай станет резонансным, ты прогремишь на всю Ровенну как сексуальный преступник. Я уж не говорю про Роану. Они любят чиркнуть статейку-другую о том, как мы попираем права населения в Кшаане. Твое лицо будет красоваться на первой полосе каждой роанской газеты.

— Понимаю. Не то чтобы подобная перспектива приводила меня в восторг, однако же я готов потерять репутацию, если это поможет Надишь избежать смертной казни. Я сотню раз принимал подобные решения: отрезать руку или сохранить жизнь. Всегда не в пользу руки.

— В данном случае это твоя рука, но чужая жизнь, — указал Мергилиус.

— Какая разница. Наши жизни связаны воедино.

— Все это звучит просто очаровательно, очень трогательно… даже если совершенно ненормально. Ясень, ты не рассматривал вариант, что эта «умненькая идеалистичная девушка» может быть виновной? В этом случае повышенное внимание не облегчит ее ситуацию. Ну а ты, своими попытками помочь террористке, разрушишь свою жизнь впустую.

— Это исключено. Я допускаю мысль, что у нее рыльце в пушку — иначе за нее не взялись бы так плотно. Однако она ни за что не согласилась бы помогать террористам в налете на больницу, тем более поставив мою жизнь под угрозу.

— Ты ее изнасиловал. Может быть, она до сих пор втайне тебя ненавидит.

— Она меня любит. Когда террористы начали меня колошматить, она чуть с ума не сошла.

— Это могло быть притворство. К тому же она сама призналась, что путалась с Джамалом. Разве это не противоречит твоей убежденности в ее пылкой любви?

— У нее были какие угодно причины пойти на это, кроме страсти. Может быть, этот преступник угрожал ей, шантажировал. Вспоминая последний месяц... она была так несчастна. Я объяснял это тем, что она все еще переживает из-за смерти Леся, и недоумевал, что мешает ей вернуться ко мне — ведь она очевидно по мне скучала. Теперь я понимаю, что она просто не могла, хотя очень хотела. Если бы я знал, что происходит… — Ясень обхватил голову руками, взъерошив рыжие волосы, — …я бы попытался разрешить эту ситуацию с меньшими потерями.

Мергилиус вздохнул.

— Ладно, допустим девушка действительно непричастна к терроризму и заслуживает помощи. И все же я считаю, что ты не до конца осознал, во что ввязываешься. Последствия едва ли ограничатся презрением в глазах людей и полосканием в прессе. Твои признания властям — это, фактически, явка с повинной. Запустят расследование, твоей кшааночке начнут задавать вопросы… даже если она действительно испытывает к тебе глубокую привязанность, она может сломаться под давлением и наговорить лишнее.

Мергилиус допил свое пиво и попросил официанта принести еще одну кружку. Получив желаемое, он продолжил:

— Ровеннские районы в Кшаане истыканы камерами наблюдения. Какая-то из них наверняка запечатлела, как девушка уходила от тебя в то утро и в каком состоянии… С учетом повышенной опасности региона, уверен, что видео с камер не удаляется годами и все еще может быть востребовано. Опять-таки, опросят консьержа в твоем доме, коллег на работе… что, если она пожаловалась на тебя кому-то из медсестер? С учетом твоего собственного признания, даже этих косвенных улик может оказаться достаточно для приговора. И какой это будет приговор! Уверен, тебе известно, как наши власти не любят, когда кто-то из наших раскачивает лодку, третируя местных на подконтрольной территории. За преступления в отношении кшаанцев ровеннцев наказывают вдвое строже. Ты загремишь на десятку, Ясень.

Ясень снял очки и устало потер глаза.

— Да, я знаю законодательство. В ту ночь меня это не остановило. И сейчас тоже не останавливает. Если я отправлюсь в тюрьму… что ж, это будет крайне неприятно, но справедливо. Я же действительно совершил преступление.

— Твои страдания не закончатся по выходе из тюрьмы, — продолжил стращать Мергилиус. — Даже если к тому времени скандал позабудется, уголовное прошлое, да еще с такой унизительной статьей, не позволит тебе вернуться к нормальной жизни. Ты станешь парией с нулем карьерных перспектив в этой стране. Закончишь фельдшером в провинции.

— Я в любом случае собирался когда-нибудь вернуться в Кшаан. Там работа найдется для всех. Даже для изгоев.

— Кшаан, — содрогнулся Мергилиус. — Это же ужасное место. Тяжелые условия работы, эти дикие люди, брр. Я уж не говорю о недавней череде терактов. Уж лучше зачуханная провинциальная больничка. Хотя бы спокойно, да и усилий требуется меньше.

— Врач должен быть не там, где комфортные условия работы, а там, где в нем максимальная потребность, — возразил Ясень. — Пока ситуация в кшаанском здравоохранении остается кризисной, я не закончил с Кшааном. Если бы только мне удалось вернуть Надишь… Я был гораздо счастливее с ней там, чем здесь без нее.

— Странный ты человек, Ясень, очень странный, — покачал головой Мергилиус. — Я все еще пытаюсь это осмыслить… Я никогда не был женат. У меня нет детей. Мне комфортно мое положение. Женщины приходят и уходят. После них остаются только воспоминания, которые со временем гаснут. В сущности, одна женщина не так уж отличается от другой. Когда я смотрю на вас, безумцев, я испытываю недоумение. Неужели эта страсть… или любовь, как ты это обозначаешь… неужели это стоит того, чтобы пойти на преступление, потерять лицо, обратить свою жизнь в руины? На что вообще готовы люди ради любви?

— На что угодно, — ответил Ясень.

— Неужели ты не испытываешь никаких сожалений?

— Незначительные. Да, моя жизнь, несомненно, обрушится. Ну и что с того? Пройдет время, и я соберу осколки, вернусь к какому-то подобию нормы. Необратима только смерть.

Мергилиус с усмешкой покачал головой.

— Непробиваемый, просто непробиваемый. Что ж, я знаю того, кто тебе нужен.

Ясень вздрогнул и пытливо всмотрелся в Мергилиуса.

— Он из правительства?

— Нет. Я не буду раскрывать, где он работает. Но он знает и правителя, и советника. Лично.

— Как так получилось?

— О, это долгая история.

— А он согласится мне помочь?

— Мне кажется, он всегда согласен помочь.

Когда Ясень вернулся домой, было уже около десяти вечера. Рыжий кот выбежал в прихожую, одновременно приветствуя его и требуя ужин.

— Привет, Бандит, — сказал Ясень.

Когда-то, еще будучи крошечным котенком, Бандит увязался за ним на улице. Ясень забрал к себе, а спустя полгода, собираясь в Кшаан, передал кота родителям. В доме ректора котяру баловали, он окончательно обнаглел, вымахал до огромных размеров и набрал внушительный вес. Несмотря на длительную разлуку, Бандит узнал Ясеня сразу и был не против вернуться к прежнему хозяину. Компания животного, пусть бессловесного, но очень общительного, все же отвлекала Ясеня от громкой тишины его квартиры.

Спотыкаясь о неистово ластящегося к ногам кота, Ясень прошел в кухню и насыпал в миску сухого корма, после чего направился в гостиную и уселся на диван. Телефон на журнальном столике так и манил. Следовало бы отложить разговор на завтра, но Ясень был слишком взволнован, чтобы дожидаться утра. Он достал из кармана записку и выстучал по клавишам номер.

— Илиус? Здравствуйте. Меня зовут Ясень. Мергилиус дал мне ваш номер…

Голос собеседника источал мягкость, спокойствие и сдержанное любопытство, и Ясень осознал: первая часть его плана выполнена. Огромное напряжение, что сдавливало его вот уже какую неделю, наконец-то начало слабеть.

Завершив разговор, Ясень вздохнул, откинулся на спинку дивана и запрокинул голову. Вдруг он ощутил тепло и тяжесть — это кот, бесшумно объявившийся из кухни, запрыгнул к нему на колени. Ясень запустил пальцы в рыжую шерсть.

— Все будет хорошо, Бандит. Все будет хорошо.

Бандит замурлыкал и сыто облизал губы.

Дни Надишь были такими же серыми, как ее тюремная форма. Однажды эта монотонность была резко нарушена, однако Надишь такое разнообразие не порадовало: ей сковали руки наручниками, запихнули ее в автозак и куда-то повезли. Трясясь на жесткой лавке в маленькой камере в кузове автозака, Надишь ощущала такой страх, что ее даже затошнило. Что еще с ней случится? Она уже не ждала ничего хорошего.

Подчиняясь приказам, Надишь вышла из автозака, прошла в здание, далее по белому коридору пересекла его насквозь, шагнула за дверь и зажмурилась от света, очутившись в просторном внутреннем дворике, с четырех сторон окруженном высокими стенами. Здесь росло несколько пальм, дающих подобие тени, стояли пластиковый стол и два стула из того же материала. На одном из стульев сидел мужчина в белой майке и шортах. При появлении Надишь он обратил на нее яркий, пронзительный взгляд. На секунду Надишь позабыла обо всех своих тревогах, пораженная цветом его глаз — таких синих, как море в облачный день. Во всяком случае, в представлении Надишь, которая не видела моря так же, как и айсбергов.

— Снимите с нее наручники, — приказал синеглазый конвоирам и повторил, уловив их колебания: — Снимите и оставьте нас одних. Уж я как-нибудь без вас справлюсь с маленькой девочкой.

Ключ звякнул, металлические кольца соскользнули с запястий. Конвоиры удалились. После этого синеглазый обратился к Надишь:

— Доброе утро. Садись.

Доброе? Он издевается? Не ответив на приветствие, Надишь села на край стула, скрестила руки на груди и сгорбилась, настороженно рассматривая того, с кем судьба столкнула ее сегодня.

Это был довольно худощавый, среднего роста мужчина. Кроме поразительно синих глаз, в его внешности не было ничего примечательного — мягкие, неприметные черты лица, топорщащиеся волосы заурядного каштанового оттенка. Он сильно страдал от жары, и его светлая, как у Ясеня, кожа порозовела и влажно блестела от пота. Надишь не считала, что перегрев является достаточной причиной для того, чтобы явиться перед незнакомой женщиной в этих коротеньких, больше напоминающих нижнее белье шортах, и от вида бледных, почти лишенных растительности ног синеглазого ее охватила неловкость.

— Кто вы? — спросила она.

— Психолог.

Психолог так психолог, плевать. Надишь даже имени его не станет спрашивать.

— Зачем меня сюда привезли?

— Некоторые люди уведомили меня, что тебе нужна помощь.

Надишь не представляла, кто эти «некоторые люди». По ее мнению, большинство сотрудников следственного изолятора не только не задумывались о ее состоянии, но в принципе не считали ее человеком.

— Даже если нужна, как вы намерены мне ее оказать? — равнодушно осведомилась она.

— Для начала побеседуем.

Надишь хватало бесед со следователями.

— Давайте я не буду тратить силы и нервы, а вы не будете тратить время, и мы прервем этот бесполезный разговор и разойдемся? — предложила она.

— Почему же бесполезный? Напротив, это разговор способен принести тебе очень, очень много пользы. Вот только для этого потребуется расслабиться и открыться.

— Не собираюсь я ни расслабляться с вами, как медуза, ни открываться, как консервная банка, — буркнула Надишь, ощутив прилив раздражения. Она наклонила голову, отказываясь смотреть на синеглазого, и пожалела, что ее волосы заплетены в тугую косу. Вот бы сейчас закутаться в черные пряди и скрыться из виду. — И не нужна мне никакая долбаная психологическая помощь. Пройдет несколько месяцев, и я буду мертва. Что имеет значение в такой ситуации?

— А ты убеждена, что тебя казнят? — спросил синеглазый с ноткой детского любопытства.

— Все к тому идет.

— Ты согласна с выдвинутыми тебе обвинениями?

— С некоторыми.

— С какими не согласна?

— Со всей этой чертовой частью касательно терроризма, — пробормотала Надишь.

— Расскажешь?

— Нет, — заявила Надишь. Отвернувшись, она угрюмо уставилась в землю. Здесь росла кое-какая трава, но редкая и чахлая.

— Тем не менее нам придется продолжить сессию.

Какой настырный ровеннец. Как и в случае Ясеня, его мягкие черты лица не отражали твердый характер. Надишь услышала, как позади распахнулась дверь. Во дворик вошел мужчина, одетый в обычную, не форменную, одежду. Он принес поднос, на котором шатко размещались бутылка вина, пара бокалов и блюдо с фруктами. Дождавшись кивка синеглазого, он вскрыл бутылку, наполнил бокалы и удалился.

— Выпей вина, — потянувшись за бокалом, предложил синеглазый. — Это поможет успокоиться.

— Так у нас психологическая сессия или свидание? — угрюмо уточнила Надишь.

— Я просто пытаюсь получать удовольствие от работы, — пожал плечами синеглазый. Он отпил вино и довольно прищурился.

— Все же я предпочла бы воздержаться. Мне уже предлагали выпить вина и успокоиться, и тогда это плохо для меня закончилось.

— А что случилось? — синеглазый покрутил вино в бокале. Движения красной жидкости очень занимали его.

— Меня изнасиловали, — бросила Надишь, поддавшись внезапному импульсу ошарашить синеглазого чем-то провокационным.

Синеглазый замер на секунду, осмысливая услышанное.

— Я постараюсь воздержаться, — заверил он елейным голосом.

Надишь обожгла его гневным взглядом.

— Что же это за мерзавец, который так с тобой поступил? — осведомился синеглазый. Прекратив игры с вином, он сделал глоток.

Взор Надишь так и лип к бутылке. Вино… За три месяца, проведенные в следственном изоляторе, она регулярно ловила себя на мысли, насколько проще ей было бы воспринимать все происходящее, будь у нее возможность пить без перерыва, никогда не приходя в ясное сознание.

— Такой же ровеннец, как вы, — бросила она рассеянно.

— Где вы познакомились?

— Я не хочу это обсуждать, — опомнилась Надишь.

— А почему бы и нет? — протянул синеглазый. — Я ничего не фиксирую. Более того: распространение информации, полученной в ходе психологической сессии, запрещено. Все сказанное здесь во дворике и останется.

— Мы работали в одной больнице, — процедила Надишь. Лишенная конкретики, эта информация едва ли могла угрожать Ясеню.

— Его наказали за то, как он поступил с тобой?

— Нет. Кто бы его наказал?

— Ты могла на него пожаловаться.

— Кому? И что бы это изменило?

— Хотя власти не афишируют эту информацию, чтобы не оказаться погребенными под грудой доносов, по большей части лживых, но все же защита местного населения в какой-то степени осуществляется, — объяснил синеглазый. — Если бы ты сообщила о случившемся кому-то из других врачей, он был бы обязан доложить куда следует.

Надишь вспомнила осторожные расспросы Леся. Получается, если бы тогда она решилась выговориться, на Ясеня нашли бы управу? Решившись на шантаж и домогательства, докторишка пробежался по острию ножа…

— Если бы я знала, я бы сообщила. Но я не знала и не сообщила. Момент упущен.

— Срок давности не истек. Ты все еще можешь выдвинуть обвинения.

Надишь поерзала на стуле.

— Я бы предпочла этого не делать.

— Почему? Разве ты не рвешься наказать обидчика?

— Я уже по уши в уголовном процессе. Я не буду вовлекать себя в еще один.

— Почему же? Если ты будешь упирать на психологическую травму и плакать достаточно громко, судья может проявить сочувствие, — заметил синеглазый. — Неплохая стратегия для девушки, желающей избежать смертной казни.

— Даже если и так, обвинять его я не стану. Это мое личное дело и мое решение, — огрызнулась Надишь и снова замкнулась. Пусть этот тип что хочет с ней делает, она и слова не произнесет. Тем более что он вялый и полусонный от жары, его будет легко игнорировать.

Синеглазый спокойно опустошил бокал и потянулся за бутылкой. Надишь украдкой покосилась на свой бокал, заманчиво полный. Может быть, это последнее вино в ее жизни. Она упускает шанс.

— Хотя бы ешь фрукты, — посоветовал синеглазый. — У тебя очень нездоровый вид, — ухватив кусок манго, он сунул его в рот и продолжил с набитым ртом: — Недавно я услышал одну занятную историю. Некий ровеннский врач здесь, в Радамунде, явился с повинной, утверждая, что одурманил и изнасиловал кшаанскую медсестру.

Надишь ощутила дурноту. Дворик качнулся перед глазами. Вот сейчас она грохнется со стула, вот прямо сейчас.

— Зачем бы кто-то сам стал сдавать себя властям? — поинтересовалась она нарочито блеклым тоном. — Он сумасшедший?

— Может, совесть замучила, — предположил синеглазый. — Даже если и так, и теперь он все осознал и кается, тюремного срока ему не избежать. Как только будет доказан факт изнасилования, да еще совершенного над человеком, находящимся в заведомо беспомощном состоянии, он схлопочет по полной программе, — синеглазый посмотрел на Надишь, вцепившуюся в стул. — И вот сейчас я думаю… а не ты ли эта медсестра?

Взгляд Надишь испуганно метнулся к лицу синеглазого, и они столкнулись глазами. В этот момент Надишь осознала, что ее собеседник, несмотря на его относительно юный возраст, очень, очень проницательный человек. И сейчас он смотрит прямо ей в душу.

— Нет, — возразила она, уже понимая, что ее ложь не сработает.

— Я по глазам вижу, что да, — усмехнулся синеглазый. — Что ж, тогда тебе придется заговорить об этом, несмотря на твое очевидное нежелание. Только это будет не под пальмой во дворике, а официально под протокол.

— И чего они от меня добьются? — язвительно осведомилась Надишь. Она начала дрожать. Упустив самоконтроль, она схватила бокал вина и опустошила его залпом. — Я скажу, что сама соблазнила докторишку. Использовала мое тело, чтобы закрепиться в больнице. Это будут мои показания против его показаний. И никаких фактов, никаких оснований для уголовного дела.

— Тут ты права, — хмыкнул синеглазый. — При отсутствии доказательств, свидетелей и заявления жертвы дело заглохнет, не успев толком начаться. Однако если доктор не виновен, зачем же он оговорил себя?

— Вероятно, как и вы, считает, что мои мнимые психологические травмы заставят суд смягчиться, — заявила Надишь. — Он просто меня выгораживает.

Синеглазый, расслабленно попивая вино, откинулся на спинку стула.

— Да? А я вот думаю, что вы выгораживаете друг друга.

— Оставьте Ясеня в покое! — почти выкрикнула Надишь. Она потянулась за бутылкой и скорбно скривилась, осознав, что та пуста. — Сейчас у меня проблемы не с этим мужчиной.

— Не волнуйся, принесут еще, — успокоил ее синеглазый и помахал кому-то рукой — вероятно, за ними наблюдали. — А с кем у тебя проблемы?

— С Джамалом.

— Кто это? Я ничего не знаю о твоем процессе.

— Мой друг детства.

— То есть ты влюбилась в насильника и возненавидела лучшего друга. Как это вообще получилось?

— Постепенно.

— Где ты познакомилась с Джамалом?

— В приюте…

Надишь с удивлением осознала, что вовсе не против рассказать о Джамале. Она уже столько раз проговаривала все это вслух, что уже не чувствовала унижения, только тупое онемение внутри. Принесли еще одну бутылку. Синеглазый поднялся и самолично наполнил бокал Надишь. Даже в момент, когда он встал возле, возвышаясь над ней, Надишь не ощутила от него угрозы. Станет она опасаться этого растрепанного полуголого типа… К тому же его холодный тон и плохо запрятанная манипулятивность напомнили ей Ясеня, и это внезапно оказало умиротворяющий эффект. Она придвинула к себе тарелку и взяла с краю кусок сочного фрукта. Его цвет и вкус так резко контрастировали с серой мутью, в которой Надишь так долго прозябала, что к глазам подступили слезы.

Их разговор становился все более непринужденным. В отличие от следователей, которых интересовали лишь противозаконные аспекты произошедшего, синеглазый пытался рассмотреть целостную картину. В какой-то момент, перешагнув свой барьер после очередного уверения, что в данном контексте ее слова не имеют юридической значимости, Надишь заговорила о Ясене. Были ли виноваты вино, жара, истощение или же сочувствие, проступающее в прохладном голосе синеглазого, но ее плотину прорвало. Чувства, что долго скапливались возле преграды, хлынули свободно, затопив Надишь с головой. Она рассказала синеглазому обо всем, за исключением разве что той безобразной ночи.

— Я так скучаю по Ясеню, — выдохнула она в финале и расплакалась.

— Уверен, ты увидишь его снова, — сказал синеглазый. — Ты, главное, ешь, чтобы дожить до этого момента.

Он подал очередной знак, и конвоиры увели Надишь прочь. Синеглазый, трезвея на глазах, выждал минуту и прошел вслед за Надишь в здание. Навстречу ему по белому коридору, хлопая по полу шлепанцами, шел бритый, татуированный, широко ухмыляющийся громила.

— Чисто теоретически ты бы трахнул кшаанца? — спросил громила, приблизившись.

— Это все, что тебя интересует касательно данной ситуации, правитель Ровенны? — скривился синеглазый.

Громила развернулся, и далее они пошли вместе.

— Ты не ответил на мой вопрос.

— Не знаю. А девочка была прехорошенькая, хотя и в весьма жалком состоянии.

Громила почесал макушку.

— Так ты разобрался что вообще произошло?

— Это идиотская история любви представителей двух враждующих наций, — объяснил синеглазый. — Отягощенная внешними обстоятельствами.

— И что ты сделаешь? Позволишь девчонке окончательно потерять голову?

— Скажем так: у этой парочки будет достаточно времени, чтобы обдумать их отношения.

Прошла неделя, бесконечно долгая в условиях изолятора, и тот странный разговор во дворике, хоть он и был по-своему приятен, теперь казался не более реальным, чем сон. К Надишь действительно пришли с расспросами о Ясене, однако она категорически отрицала недобровольное начало их связи, и от нее быстро отстали.

В начале следующей недели Надишь уведомили, что у нее сменился адвокат. Прежнего адвоката Надишь видела всего-то пару раз, причем от прочих допрашивающих его отличало лишь тотальное безразличие к ее ответам. Что если этот будет хоть чуточку получше? У Надишь загорелась слабая искорка надежды, впрочем, угасшая сразу, как новый защитник шагнул в ее камеру. У него были гладкие, как будто бы вовсе не тронутые бритвой щеки и тонкая подростковая шея. Даже очки в толстой роговой оправе не спасали — он все еще выглядел как вчерашний выпускник, причем не университета, а школы. Как вообще этот юноша может представлять кого-то в суде? Его же никто не воспримет всерьез.

Усевшись на краешек койки, адвокат раскрыл толстую ломящуюся от вложенных в нее записок записную книжку и начал задавать вопросы. Стоя у противоположной стены, Надишь отвечала монотонно и кратко. В ее голове был такой туманище, будто она не спала неделю или пережила черепно-мозговую травму.

— Нет, так дело не пойдет, — вдруг заявил адвокат и с шумом захлопнул записную книжку. Он снял очки, без них сразу став похожим на милого двенадцатилетнего мальчика, и обратил пристальный взгляд на Надишь. — Ты устала, отчаялась — я это понимаю. Однако давай я изложу тебе ситуацию, а ты постарайся воспринять мои слова. Результаты баллистической экспертизы прекрасные. Гильза связала Джамала с преступлениями, совершенными в отделении банка. Выпущенные в банке пули идентичны тем, что были ранее обнаружены в еще нескольких телах. Сейчас на Джамале висит восемь убийств и не менее трех попыток убийства. Плюс участие в обороте оружия и наркотиков. Плюс угрозы и вымогательство. Плюс ранение, нанесенное сотруднику полиции при задержании. И все это в рамках дела о терроризме. Джамал — ходячий мертвец, ступающий к раскрытой могиле, и он это знает. Он не ставит целью спасти собственную жизнь, потому что это безнадежно. Он стремится лишить жизни тебя, так как в тебе, а вовсе не в собственных моральных дефектах, видит главный источник его проблем. И если сейчас ты сдашься, то позволишь очень плохому человеку победить.

Надишь впервые посмотрела адвокату в глаза.

— Что я должна делать? — спросила она.

— Обсудим все подробно. Даже мелочи могут оказаться полезными, — адвокат снова раскрыл записную книжку. — Вот, например, полицейский. У него были какие-то особенности внешности?

— Нет, внешность была самая заурядная. Волосы светлые.

— Цвет глаз?

— Глаза не помню. Асимметричное лицо… И оранжевые каемки ногтей — он все время курил.

— Это интересно, — одобрил адвокат. — Какие сигареты? Сможешь описать пачку?

— Белая. Три синих полосы, — Надишь заглянула в записную книжку, но записи в ней были сделаны стенографически, ничего не прочесть. — Он упоминал, что разведен.

— Очень хорошо. Что-то еще?

Покопавшись в памяти, Надишь извлекла больше деталей.

— Эта информация, при правильном применении, способна убедить судью, что ты на самом деле виделась с полицейским, — объяснил адвокат. — И все же для нас жизненно важно разыскать протокол явки с повинной. Я съезжу в отделение и поищу его сам.

Надишь сомневалась, что ему удастся отыскать протокол. Или хотя бы что он действительно попытается. И все-таки… если есть шанс… хотя бы крошечный шанс…

— Если вы найдете его, как это улучшит мою ситуацию? — спросила она.

— Протокол — ключевая улика, которая позволит очистить тебя от обвинений в террористической деятельности. Тот факт, что после инцидента в больнице ты отправилась в полицию и заявила на Джамала, доказывает, что ты не знала о готовящейся попытке похищения начальника тюрьмы — иначе зачем бы после нее ты стала сдавать и себя, и своих подельников?

— Да, но ведь это я впустила их в больницу. Разве это само по себе не делает меня причастной к нападению террористов?

— Если ты открыла окно для Джамала, ожидая, что он украдет лекарства и этим ограничится, это делает тебя причастной к краже, что карается пятью годами тюрьмы максимум, — разъяснил адвокат. — Дальнейшие действия Джамала ты предсказать не могла, поэтому юридически ты за них не ответственна. Что нам мешает, так это то, что между той ночью в больнице и твоей явкой с повинной прошел целый месяц. Впрочем, если психиатр, которая наблюдала тебя, укажет, что ты была не в состоянии дать показания раньше, это не станет проблемой.

— Да, но может ли протокол явки с повинной как-то доказать, что я действительно была осведомителем?

— Напрямую — нет, но косвенно он подтвердит твою работу на полицейского — ведь никакой другой причины отпустить тебя, имея на руках и твое признание, и достаточную улику в виде ключей от замка, у него не было. Ключи тоже не дают мне покоя. Не могли же они просто раствориться в воздухе? Наверняка лежат где-то в промаркированном конверте. Впрочем, улики, полученные одновременно с явкой с повинной, должны упоминаться в протоколе. Скорее всего, отыскав протокол, мы также отыщем и ключи. Что касается осведомителей, то на них оформляется отдельный документ. Полицейский же, согласно твоим словам, этого не сделал. У меня есть версия, почему…

— Почему? — настороженно осведомилась Надишь.

— Видишь ли, иногда полицейские прибегают к такой стратегии: пытаясь уберечь от подозрений осведомителя, который уже задействован, они выбирают кого-то неумелого и отправляют его следом. Приманка, совершая одну ошибку за другой, переключает внимание на себя, позволяя настоящему осведомителю дольше оставаться незамеченным.

— Считаете, я была той самой приманкой?

— А ты подумай сама: молодая, неопытная, еще не оправившаяся от нервного срыва женщина, попахивающая спиртом. Кто мог ожидать от тебя успехов?

— То есть он знал, что меня раскроют, после чего, вероятно, прикончат. И решил не тратить на меня бумагу.

— Полагаю, так, — сочувственно кивнул адвокат.

Открытие было неприятным, но не удивительным. В этом каннибальском мире Надишь уже столько раз пытались сожрать, что подобный цинизм она начала воспринимать почти как норму, даже если сама ее не разделяла.

— Я доведу ситуацию до сведения суда, — пообещал адвокат.

— Какая разница? — с горечью бросила Надишь. — Они даже слушать не станут. Они уже все решили насчет меня.

— Мы не сдаемся, — возразил адвокат. — Мы продолжаем работать.

— Сколько вам лет вообще? — не выдержала Надишь.

— Двадцать девять.

— И из них вы в Кшаане…

— Четыре года.

Надишь прищурилась.

— Вы что, идейный?

Адвокат задумался.

— Да, пожалуй, — ответил он.

— Тогда работаем, — сказала Надишь.

В декабре начались судебные заседания. К тому времени вес Надишь снизился до тридцати девяти килограммов, боли в желудке стали постоянными, а сон свелся к нервной, поверхностной дреме, оставляющей ее хронически усталой. Хотя к ней регулярно заходил доктор и ставил ей капельницы, заметных улучшений это не принесло.

Заседания были долгие и скучные, и если в камере Надишь часами безнадежно пыталась заснуть, то под монотонную болтовню начинала клевать носом, и адвокату приходилось регулярно ее тормошить. Впрочем, даже держа глаза открытыми, она едва ли к чему-то прислушивалась. А ведь Астра когда-то пыталась защитить ее от всего этого… если бы только Надишь была достаточно умна, чтоб воспринять ее предостережения!

Сознание Надишь прояснилось лишь когда в зал под конвоем ввели Джамала. Их взгляды сцепились, воздух между ними воспламенился.

— Я до конца жизни буду жалеть, что не пырнул тебе еще раз, сука! — гаркнул Джамал через зал.

— Недолго тебе жалеть! — огрызнулась Надишь в ответ.

Стрельнув в Надишь паническим взглядом, адвокат придавил ее руку тяжелой ладонью.

— Моя подзащитная повела себя несдержанно, однако ее срыв был вызван воспоминаниями о страданиях, которым подверг ее данный человек. Она просит прощения и уверяет, что больше такого не повторится, уважаемый судья.

Далее Надишь держала себя в руках, стараясь как можно реже смотреть на Джамала, дабы избежать закипания. За месяцы в следственном изоляторе он еще больше отощал, растеряв всю мышечную массу. На остроскулом лице метались темные, волчьи глаза. Надишь больше не могла распознать в нем ни того мальчика, с которым была близка в приюте, ни большого красивого мужчину, которого некоторое время ошибочно считала другом. Все чувства, все воспоминания были разрушены. Остались лишь усталая ненависть и этот долгий, мучительный судебный процесс.

На пятом или шестом заседании Надишь с изумлением услышала, что стартовали обсуждения ее явки с повинной — адвокату все-таки удалось отыскать протокол и ключи от замка. Она взбодрилась было, но судья выглядел отстраненным и незаинтересованным, и она снова впала в апатию, включаясь лишь тогда, когда говорить приходилось непосредственно ей. Следуя совету адвоката, на все вопросы она отвечала честно, а правда не требовала от нее большой концентрации.

Наконец, две недели спустя, заседания подошли к концу.

— Вы признаете вину? — спросил судья.

— Частично, — ответила Надишь.

— Поясните суду.

Она пояснила.

— Просите снисхождения?

— Нет, не прошу, — сказала Надишь.

Снисхождение действительно ее не интересовало. Только справедливость, на которую она уже не рассчитывала. Интересно, когда пуля вломится в ее череп, успеет ли мозг осознать, что умирает?

— У суда больше нет вопросов, — буркнул судья. — Суд удаляется для принятия решения.

Надишь легла щекой на стол и заснула. Ее разбудили хлопки адвоката по спине.

— Да проснись ты! — уже рычал он.

Надишь с трудом оторвала тяжелую голову от столешницы. Адвокат улыбался. В зале было непривычно шумно.

— Что? — сказала Надишь. — Они объявили приговор?

— Четыре года.

— А потом казнят? — не поняла Надишь.

— Потом на свободу выпустят, — адвокат сгреб со стола бумаги, сунул их под мышку, а затем схватил Надишь за предплечье и поднял ее на ноги.