Отпусти меня

Глава 4

Автобус пришел с опозданием и тащился как черепаха. В результате Надишь вся издергалась по дороге и влетела в раздевалку уже впритык к пятиминутке. Все уже разошлись, раздевалка была пуста. Надишь сдернула платье, утешая себя тем, что у нее еще остается шанс успеть и избежать взбучки от Ясеня, как вдруг услышала скрип распахнувшейся двери и затем глумливое:

— Явилась, не запылилась.

Это было слишком странное приветствие, чтобы принять его на свой счет, однако к кому еще оно могло относиться? Одетая лишь в черный лифчик и того же цвета трусики, Надишь обернулась и увидела Нанежу. Вид у Нанежи был совершенно ненормальный.

— Что-то случилось? — недоуменно спросила Надишь.

— А ты не знаешь? Ты не знаешь, сучка?!

— Ты о моем переводе в хирургическое отделение? — уточнила Надишь, проигнорировав оскорбление. Она не собиралась вступать в словесную баталию с коллегой. Особенно когда коллега разозлена, расстроена и плачет так, что кайал ручьями стекает у нее по щекам.

— Это было мое место, это я работала с Ясенем! Что ты сделала, чтобы заполучить эту должность?

«Вероятно то же, что и ты», — подумала Надишь.

— Нани, я ничего не делала, — сказала она вслух.

— Почему ты? Разве ты лучше меня? — Нанежа вдруг перестала всхлипывать и окинула Надишь пристальным изучающим взглядом.

Все больше раскаляясь, взгляд Нанежи коснулся груди, живота… Ощутив острую неловкость, Надишь схватила свою форму и начала торопливо одеваться. Когда она снова посмотрела на Нанежу, то увидела на заляпанной кайалом физиономии выражение чистой ненависти. Это совершенно ее поразило.

— Я не знаю, что ты себе придумала, но он мне даже не нравится, — честно сказала она. — Я не стремилась в хирургическое отделение. Он просто назначил меня, и все.

— Врешь, стерва. Я видела, как ты на него смотрела!

Надишь смотрела на Ясеня разве что когда размышляла, опасный он или же просто жуткий. Дальнейшие события показали, что он и то, и другое.

— Мы опаздываем. И если мы помедлим еще хотя бы минуту, Ясень вздернет нас обеих, вне зависимости от его предпочтений, — отчеканила она, направившись к выходу.

Когда она миновала Нанежу, та дернулась в ее сторону, как будто с намерением испугать или ударить.

— Только попробуй, — предупредила Надишь. — И я тебе так накостыляю, что мало не покажется.

Хлопнув дверью раздевалки, она бросилась в ординаторскую.

При ее появлении Ясень ткнул пальцем в часы.

— 8:10. Удосужься являться на работу вовремя.

Этим бы он, конечно, не ограничился и уже открыл рот, чтобы продолжить, но вслед за Надишь в ординаторскую ворвалась тяжело дышащая после бега, отмывшая кайал, но все еще основательно зареванная Нанежа, и Ясень, что было ему крайне несвойственно, воздержался от комментариев. Подавив порыв публично послать его подальше, Надишь шмыгнула в шеренгу остальных медсестер.

На протяжении всей пятиминутки Надишь тихо кипела от бешенства. Увели его, надо же. Да кому в целом мире, кроме тебя, придурочной, твой ненаглядный мог понадобиться? Хирургия влекла Надишь, это Ясень подметил верно, но даже хирургия не стоит того, чтобы терпеть его надменную рожу и выслушивать его ехидные замечания. Забирай его, идиотка! А Надишь отлично поработает с педиатром.

Пятиминутка закончилась. Выдерживая дистанцию, Надишь последовала за Ясенем. Хотя она часто ассистировала Ясеню на типовых операциях, ей еще никогда не доводилось провести целый день в хирургическом отделении, так что сегодня предстояло узнать много нового. Перед дверью в хирургический кабинет уже собралась крепко пахнущая потом и немытыми волосами похныкивающая, подвывающая толпа. Счастливчики успели занять скамьи, остальные жались к стенам. При виде Ясеня очередь приободрилась, однако стоило ему пронестись мимо, как вслед полетели проклятия.

— Мы просто оставим их там? — спросила Надишь, когда Ясень решительно захлопнул дверь перед пациентами, пытающимися прорваться внутрь.

— Ничего страшного, — заявил Ясень, сдвинув щеколду. — Прием начинается в 9.00. Они всегда тянут до последнего. Вот пусть потерпят еще полчаса. А у меня обход. Я не могу приступить к лечению следующих пациентов, не убедившись перед этим, что у меня не окочурились предыдущие.

Все же она заметила, как он прочесал очередь взглядом, но никого нуждающегося в неотлагательной помощи, видимо, не заметил. Это ее несколько успокоило.

В отличие от тесного кабинетика при ординаторской, куда Ясень перебирался чтобы разгрести административные дела или просто спрятаться ото всех, кабинет в хирургическом отделении был просторен и светел. Здесь были два стола — для врача и медсестры, установленные напротив друг друга, так что они соприкасались по длинной стороне; белые металлические шкафы с матовым стеклом в дверцах; негатоскоп, обвешанный рентгеновскими снимками; ростомер; весы; кушетка для пациентов и зеленая ширма, за которой пациенты могли раздеться. К хирургическому кабинету прилегала смежная перевязочная. Меньшая по размеру, она была плотно заставлена оборудованием и всегда крепко пахла спиртом. Здесь осуществлялись простейшие процедуры и даже небольшие операции, не требующие стерильной обстановки операционной. Операционная находилась дальше по коридору, после технических помещений.

Ясень быстро ввел Надишь в курс дела. На данный момент в стационаре числилось около пятидесяти пациентов, распределенных между «чистыми» и «гнойными» палатами на втором этаже, причем в любой отдельно взятый момент большинство пациентов сосредотачивалось в «гнойных». Стационар уже был перегружен, но больные, разумеется, прибывали ежедневно. К счастью, в палатах были свои медсестры. Хоть за что-то у Надишь голова болеть не будет.

— Зоны твоей ответственности — хирургический кабинет, перевязочная и операционная. Пока я занят обходом, изучи все в перевязочной, запомни, где что лежит. Позже у тебя не будет времени на поиски. Простерилизуй инструменты, продезинфицируй поверхности, все подготовь для приема.

Надишь послушно кивнула.

— Что у вас там было с Нанежей? — небрежно бросил Ясень в последний момент.

— Ничего, — ответила Надишь, внимательно заглянув в его светлые глаза. — А у вас?

— Ничего, — он подхватил стопку амбулаторных карт и вышел из кабинета.

Надишь проследила за ним тяжелым взглядом. Четыре года воздержания. Тварь.

Закончив в перевязочной, Надишь включила бактерицидные лампы и, пользуясь отлучкой Ясеня, улизнула в педиатрическое отделение. Лесь в кабинете отсутствовал, как и его медсестра — вероятно, она еще не выздоровела. Вместо нее за сестринским столом сидела Нанежа и торопливо заполняла какие-то бланки. При появлении Надишь лицо Нанежи приобрело столь яростное выражение, что Надишь поспешила ретироваться. Стоило ей пройти несколько метров по коридору, как Лесь нашелся.

— Привет, — сказал он из-за спины.

Надишь развернулась к нему и улыбнулась.

— Привет, — он был такой высокий, что ей приходилось задирать голову, говоря с ним. — Я пришла узнать насчет Кадижа.

— Ему гораздо лучше! — радостно уведомил Лесь. — Он почти освоился. Сегодня с утра я встретил его мать, она ждала меня у входа. Мы с ней поговорили, и на этот раз она была на удивление адекватна. Так что я отправил ее собирать вещи. Она скоро придет и останется с мальчиком. Не волнуйся за него.

— Поговорили? — уточнила Надишь.

— Ну, как… мне пришлось просить помощи, — смутился Лесь. — Ваш язык… он такой сложный. Мне его никогда не выучить. Кто из нас вообще его освоил? Только Ясень трещит как белка. Он даже послать умеет по-кшаански.

— Уверена, этому он научился в первую очередь, — буркнула Надишь, и Лесь прыснул.

От смеха в его карих глазах вспыхивали теплые огоньки. «Какой же он милый», — подумала Надишь, рассмеявшись просто за компанию. Вдруг Лесь представился ей абсолютно голым, и Надишь ошарашенно моргнула, удивляясь сама себе. Мужчины пользовались женщинами, что она воспринимала как данность, но никогда прежде она не задумывалась, что мужское тело тоже способно доставить женскому удовольствие. Вот Лесь, например… такой симпатичный, добрый мужчина мог бы оказаться весьма приятным в постели… У нее определенно что-то перевернулось в голове после той ночи. Надишь еще не успела к этому привыкнуть.

— Ты сегодня тоже выглядишь гораздо лучше… расслабилась в выходные?

— Да, расслабилась, — ответила Надишь, чувствуя, как стремительно краснеет.

— Я очень рад, — Лесь мягко похлопал ее по предплечью.

— Я тоже, — снова улыбнулась Надишь, остро чувствуя его прикосновение. — Пойду все-таки загляну к Кадижу. Я купила ему конфет.

Кадиж обрадовался ее приходу. Потрепав его волосы, Надишь развернула один леденец и вложила Кадижу в рот. Остальные мальчишки в палате, постарше, притворились, что сладкое их не интересует, но когда Надишь и им выдала по паре конфет, никто не отказался. Кулек с оставшимися леденцами Надишь припрятала Кадижу под подушку.

— Угостишь маму.

— Да! — он весь сиял.

Надишь рассмеялась и обняла его — осторожно, чтобы не задеть гипс. Она любила детей и мечтала когда-нибудь иметь собственных, хотя и не верила в реалистичность этой перспективы. Отношение к профессии медсестры в кшаанском обществе было противоречивым с уклоном в негативное. С одной стороны, по местным меркам медсестра считалась женщиной состоятельной. С другой стороны, приличной кшаанской жене не полагалось работать вовсе, так что достижение являлось сомнительным. Да и вообще не должна жена превосходить своего мужа — неважно, в заработке или знании. Ко всему прочему за медсестринским делом тянулся плотный шлейф непристойности, ведь медсестры видели множество в разной степени раздетых мужчин и даже прикасались к ним. Учитывая все это, Надишь сомневалась, что ей удастся найти мужа, который позволит ей сохранить работу, а ценность свободы и независимости явно превосходила маловероятную радость брака по-кшаански. Большинство медсестер рассуждали так же и оставались незамужними, если только не сходились с кем-то из санитаров. Однако санитаров было мало, и на всех их не хватало.

— Где тебя носит? — недовольно осведомился Ясень.

8:57. Он так и собирается ее все время шпынять? Надишь не намеревалась это терпеть.

— Остановилась на минуту поздороваться с Лесем.

— Ты слишком много общаешься с Лесем.

— Нет, — хладнокровно возразила Надишь. — С Лесем я общаюсь недостаточно. Слишком много я общаюсь с тобой.

— Давай не будем обсуждать личные дела на работе.

Надишь пожала плечами.

— Ты первый начал.

Они открыли прием. Ясень не был улыбчивым и добрым доктором как Лесь и вообще демонстрировал минимальные признаки человечности. Однако и нагрузки у него было значительно больше. Он работал как робот — переходил от действия к действию, не отвлекаясь на эмоции и не делая пауз. Понедельник был традиционно тяжелым днем по всей больнице, так как за выходные страдальцы накапливались. Но то, что происходило в хирургическом отделении, было очевидно за пределами нормы. После сорокового пациента Надишь сбилась и перестала считать. В целом впечатление было удручающее. Нанежа мечтала вернуться вот в это? Она точно сумасшедшая.

С легкими пациентами разбирались сразу же, в перевязочной. Сложных отправляли в стационар. Удивительно, но с пациентами Ясень полностью переходил на кшаанский, не пытаясь заставить их подстроиться под себя, как это делали некоторые ровеннские врачи, стоило им заметить, что пациент понимает их хотя бы частично. Кшаанский Ясеня был весьма беглый, хотя и с сильным акцентом, за счет которого все слова получались плавнее и округлее, чем должны были быть, а шипящие и жужжащие звуки, обильно наполняющие кшаанский язык — куда менее выраженными. Впрочем, Надишь по собственному опыту знала: даже говоря на языке пациента, объяснить ему что-то — большая проблема.

У пациентов хирургического отделения была своя специфика. Среди них было много молодых или относительно молодых сильно травмированных мужчин. Неважно, чем они занимались — строили дома, ремонтировали ирригационные каналы, работали на добыче — увечья были обычным делом. Удрученные потерей трудоспособности, втайне испуганные, к тому же взбешенные необходимостью обратиться за помощью к паскудному бледнолицему, они постоянно пытались как-то самоутвердиться. Они входили в кабинет шумно, смотрели подозрительно и с ходу начинали разговаривать на повышенных тонах — если только не предпочитали угрожающий рык. На случай физической угрозы у Ясеня была тревожная кнопка, но доходило до нее, судя по всему, редко. Ясень не был самым высоким или массивным из мужчин, но исходящая от него властность в большинстве случаев действовала охлаждающе. Оказавшись перед таким важным, ужасно занятым, одетым в белоснежный халат доктором, среди непривычной тревожащей обстановки и странных запахов хирургического кабинета, пациенты съеживались и притихали. Впрочем, на некоторых манеры Ясеня оказывали прямо противоположный эффект, вызывая желание с ним побороться. Тут Надишь обнаружила в себе неплохие качества миротворца. Красивая и изящная, она одаряла пациента очаровательной улыбкой, после чего даже самый буйный замолкал и покорно плелся за ширму раздеваться.

С женщинами была другая проблема. Большинство из них наотрез отказывались не то что снять, но даже приподнять одежду. «Постыдитесь позже», — недовольно бурчал Ясень, начисто лишенный деликатности. Надишь понимала затруднение пациенток, но в целом была согласна с Ясенем — следует забыть на время о приличиях и вспомнить в каком-нибудь другом месте, не на осмотре у врача. Уж она сама, испытывая такую боль, точно в момент согласилась бы раздеться хоть догола. Спустя какое-то время мягких уговоров ей удавалось успокоить женщин, но одна из пациенток оказалась крепким орешком.

На вид пациентке было лет тридцать, хотя в ее черной косе уже блестели серебряные прожилки. Просто по тому, как она сидела, оседая на левый бок, и ее частому мелкому дыханию можно было заподозрить перелом ребер. Лицо пациентки намокло от пота, кожные покровы были выраженно бледными, однако она продолжала настаивать: осмотр только через одежду. Измерив давление, которое оказалось пугающе низким, Надишь попыталась ее вразумить, но успеха не добилась. Тогда Ясень не выдержал. Он подошел к пациентке, присел перед ней на корточки и посмотрел ей прямо в глаза.

— Хорошо, не раздевайся, — произнес он безразлично. — Иди в коридор, посиди там еще часа три, пока не загнешься. Губы у тебя синие, ну да это твоя проблема. С кровью для переливания у нас напряженка. Зато морг хороший, большой. Поместишься.

— Морг — это что? — спросила пациентка, поняв из его речи только то, что все у нее будет плохо.

— Приятное прохладное место, куда твой труп отнесут. Там еще таких бестолковых, как ты, десяток или два — и мужчин, и женщин. И кстати — лежать там будешь совершенно голая.

— Тогда я разденусь, — сказала пациентка.

— В перевязочную ее, сразу, — велел Ясень. — Размести полусидя. И слегка обезболь для осмотра.

Надишь помогла еле живой пациентке раздеться за ширмой, а затем проводила ее в перевязочную и сделала укол в травмированную область. С левой стороны ребра пациентки как будто осели вглубь, кожа над ними была вся в разводах массивного кровоизлияния.

— Как это случилось? — спросил Ясень.

— Дрались с мужем, он меня стулом треснул.

— А. Победил, значит. Но не голыми руками. Слабак.

— Он тоже получил. Там сидит, дальше в очереди. У него голова разбита, — сообщила пациентка, впервые продемонстрировав признаки оживления.

— А детей у вас сколько?

— Четверо.

— Вот ты щас помрешь, и станет он победителем по жизни. С четырьмя детьми и без жены.

— Помру все-таки? — всполошилась пациентка.

— Сиди не дергайся.

Ясень осторожно пальпировал. Послышался нежный костный хруст — обломки ребер перемещались относительно друг друга. Ясень поочередно постучал затянутым в перчатку пальцем по левой стороне грудной клетки, затем по правой, затем снова по левой. Перкуторный звук по левой стороне был приглушен; дыхание ослаблено.

— Гемоторакс, как я и думал. Подготовь ее к пункции.

Надишь протерла кожу пациентки хлоргексидиновым спиртом, затем обколола участок новокаином. Ясень ввел пункционную иглу в межреберный промежуток и потянул на себя поршень. В шприц засочилась кровь. Скапливаясь в плевральной полости, она сжимала легкое пациентки, уменьшая его в объеме. Зажав канюлю пункционной иглы пальцем во избежание попадания воздуха, Ясень выдавил первую порцию крови из шприца в пробирку.

— Засеки десять минут, — приказал он Надишь.

Вставив шприц обратно в канюлю, Ясень продолжил откачивать кровь. Емкость для сбора постепенно наполнялась. Пациентка притихла, уже едва ли переживая за свой непристойный вид.

Надишь посмотрела на пробирку. Спустя десять минут кровь свернулась. Значит, кровотечение продолжалось.

— В операционную, — решил Ясень. — Прямо сейчас.

Когда они увозили несчастную кровоточащую изнутри пациентку в операционную, со стороны очереди неслась отборная брань. Пациенты были не в курсе, насколько хорошо их доктор понимал кшаанскую речь. На то, чтобы дренировать пациентку, подлатать травмированные сосуды и извлечь все реберные отломки, ушло немало времени. По возвращении Ясеня ожидали горящие ненавистью взгляды. Судя по всему, его долгое отсутствие пациенты сочли намеренной и персональной обидой. Он же ровеннец — вот и издевается над больными людьми.

Во второй половине дня Надишь нащупала ритм работы и ощущение паники начало спадать. Переняв манеру Ясеня, она четко, как на конвейере, делала перевязки, инъекции, инфузии, помогала пациентам раздеться или одеться, кого-то сопровождала на рентген, кого-то в стационар. Не все манипуляции получались у нее идеально, а чему-то пришлось учиться прямо на ходу. Надишь уже знала из предыдущего опыта: Ясень все объясняет терпеливо и доступно, но это только в первый раз. С каждым последующим его голос будет холодеть на несколько градусов и быстро достигнет замораживающей температуры, после чего уже начнутся репрессии, так что Надишь старалась слушать в оба, реагируя на каждое его замечание. Все же она не сомневалась: вскоре она всему научится и будет чувствовать себя как рыба в воде, пусть даже водичка временами закипает.

Неприятный инцидент с Нанежей наконец-то поблек в памяти, а с ним и раздражение по отношению к Ясеню. Он выполнял свою работу организованно и сосредоточенно, и это не могло не вызывать у Надишь восхищения. Какая разница, что было между этими двумя. Судя по тому, как трагично Нанежа восприняла их разрыв, ни о каком принуждении и речи не шло, так что это их личное дело.

К четырем часам поток пациентов иссяк, и они перешли в операционную. Операций сегодня было всего три и все рядовые — без крайней необходимости Ясень ничего не назначал на понедельник, зная, какое бедствие ожидает его на приеме.

К половине восьмого операции были выполнены, но их ожидала еще такая гора писанины, что ни о каком уходе домой вовремя и речи не шло.

— Сходи поешь, — приказал Ясень, и только тут Надишь сообразила, что за весь этот долгий день даже глотка воды не выпила.

После ужина Надишь захватила две чашки чая и одну поставила перед Ясенем. Судя по всему, он был удивлен этому проявлению заботы, но поблагодарить все равно не утрудился.

Они выжили, и Надишь была в приподнятом настроении. После всего пережитого за день заполнение бесчисленных бумаг ощущалось как релаксация — ведь никто не стонал, никто не истекал кровью, очередь не буйствовала под дверью и при всем этом она даже сидела. Посматривая на Ясеня, Надишь ощущала к нему почти симпатию. В конце концов, сегодня он весь день спасал людей, еще и демонстрируя при этом редкостную работоспособность. Ясень выглядел таким же собранным и аккуратным, как утром, разве что чуть взъерошенным. Вспомнив, что сегодня он вскрыл фурункул непосредственно на покрытой седой шерстью заднице кшаанского старика, Надишь не выдержала и ухмыльнулась.

— Что тебя так забавляет? — послав ей колкий взгляд сквозь стекла очков, подозрительно осведомился Ясень.

— Наверное, тяжело тебе терпеть примитивность и грубость наших пациентов. С твоим-то характером.

— Если пациенты вдруг начинают меня раздражать, то я напоминаю себе, что они — несчастные убогие люди, без образования и надежды, а у меня отец — ректор в торикинском университете, — бросил Ясень, не прекращая заполнять протокол операции.

Вот как. Что ж, Надишь не удивилась. По надменной манере держаться можно было догадаться, что Ясень из непростой семьи. Надишь снова глянула на него исподтишка. Ясень сосредоточился на работе и не обращал на нее внимания. Казалось, это совсем не тот человек, что целовал ее под падающими каплями. Но Надишь-то помнила, как выглядит его тело без одежды и как гладка его кожа, когда скользишь по ней пальцами.

Стоило ее мыслям получить какое-то пространство для маневра, как они устремились к тому, что занимало ее весь вчерашний вечер и помешало ей быстро уснуть ночью. К сексу. К алкоголю. К комбинации секса и алкоголя.

Надишь жалела, что никогда раньше не напивалась. Возможно, тогда ей было бы проще разобраться в том, что произошло в ночь с субботы на воскресенье. Как так получилось, что у нее не вызвало отвращения то, что он с ней делал? Порождает ли алкоголь влечение? Или же разжигает то, что уже скрытно присутствовало? Предположим, что верно первое, потому что о втором даже думать не хотелось. Но тогда сработает ли это с любым мужчиной, хоть сколько-то физически привлекательным? А ведь Ясень, как ни крути, уродом не являлся. Возможно, кто-то бы даже счел его красивым с его золотисто поблескивающими волосами и белой мерцающей изнутри кожей.

Медицинские книги растолковали ей физиологию мужчины и женщины, на клеточном уровне описали процесс зачатия, предупредили обо всех болезнях, которыми можно заразиться в процессе совокупления. Но ничего не рассказали о собственно сексе. Некоторые девочки в приюте рукоблудили. Надишь этого не делала. В условиях общей спальни любая затея, совмещающая элементы порока, исследования и эксперимента, отмирала сама собой. В училище ситуация осталась прежней, тем более что Надишь использовала ночи для того, чтобы доучить то, что не успела выучить днем. Она знала, что теоретически клитор способен приходить в возбужденное состояние и даже набухать, подобно пенису, но не представляла, как это происходит на практике. Прикасаясь к нему в процессе мытья, она не испытывала никаких специфических ощущений.

Все, что она знала о сексе, сводилось к тому, что незамужние девушки им не занимаются. Если, конечно, они не проститутки. А с проститутками ни одна порядочная женщина говорить не станет. Что касается замужних, так если им уже все известно, то и обсуждать нечего.

Сейчас Надишь пребывала в состоянии крайне растерянности. Исподтишка она продолжала поглядывать на Ясеня. Его тело, чинно прикрытое белым халатом, могло бы ей многое прояснить.

— Не смотри на меня так. Мне становится неловко, — буркнул Ясень. Он сложил амбулаторные карты в стопку, отодвинул их от себя и посмотрел на часы. — Почти девять. Я могу тебя отвезти.

— Я доеду на автобусе.

У Надишь не было уверенности, где она окажется сегодня, если согласится сесть к нему в машину. Наедине с ней Ясень-доктор исчезнет, вместо него явится Ясень-маньяк. К тому же от одной мысли, что кто-то из больницы увидит их, уезжающих вместе, все ее внутренности сжимались в узел.

— Как хочешь.

Она добралась до дома уже ближе к десяти, но не пошла к баракам, а вместо этого, с трудом находя путь в темноте и цепляясь за заборчик, побрела к домишке Ками.

Свет в окнах горел, изнутри доносилась привычная перебранка. Надишь хотела было стукнуть в дверь, но увидела Ками в окошке и помахала ей рукой.

— У меня только минута, — прошептала Ками, прокравшись во двор. — Отец заметил мое отсутствие в тот раз, когда я к тебе сбежала, и устроил мне взбучку. Теперь из дома совсем не выпускают.

— Он передумал? — спросила Надишь.

— Нет, — ответила Ками сиплым придушенным голосом. — Мне конец.

— Я поговорю с ним, — решила Надишь.

Ками не считала, что это хорошая идея.

— Не надо. Он и так зол, что я артачусь. Еще сильнее разозлится.

— Я постараюсь его убедить. Тебе слишком рано выходить замуж.

— Только не сегодня. Они с матерью весь день ругались, он до сих пор в бешенстве.

Крайне расстроенная, Надишь поплелась по темноте к баракам. Что-то ей подсказывало, что во время первой брачной ночи Ками не поможет бутылка вина. Разве что она приложит ею новоиспеченного супруга по темечку.

Во вторник они закончили так поздно, что у Надишь едва хватило сил доползти до дома. Среда была не лучше, тем более что Ясеня все время дергали в стационар, оставляя Надишь наедине с толпой взвинченных пациентов. В четверг, после шести операций, у нее так отваливались ноги, что она едва не зарыдала, обнаружив, что в автобусе нет сидячих мест и ей придется ехать стоя. Она больше не ела в комнатушке в подвале, просто забирала тарелки и несла их в хирургический кабинет, чтобы они могли совместить прием пищи с писаниной. Что ж, это было даже к лучшему. В тот единственный раз, когда она все-таки спустилась в подвал поесть, ей пришлось соседствовать с подоспевшей чуть позже Нанежей. Нанежа посылала ей лучи злобы и ненависти, так что кусок не лез в горло.

И все это время Надишь не отпускала тревога за Ками — ее широкоскулое, четко очерченное лицо вводило в заблуждение, но под одеждой скрывалось неразвитое, узкобедрое детское тело, не готовое к тому, на что отец собирался обречь ее. Надишь обязана с ним поговорить, переубедить его… вот только найти бы на это время. Не может же она явиться к старику среди ночи.

К пятнице они оказались совершенно завалены бумажной работой, и им пришлось доделывать все урывками, совмещая с приемом пациентов и оперированием — и это несмотря на то, что Ясень частенько забирал протоколы операций с собой, чтобы дописать их дома. Как он все это совмещает с частичными обязанностями главного врача, Надишь просто не представляла.

В восемь вечера, когда они заполняли послеоперационную документацию, Ясень бросил на нее взгляд сквозь стекла очков и сказал:

— Иди домой. У тебя усталый вид. Я сам все доделаю.

Надишь так и подскочила, стремясь ускользнуть, пока ей позволяют.

— Или… ты можешь подождать меня полчаса, и тогда мы поедем ко мне, — продолжил Ясень.

Лицо Надишь не выразило энтузиазма, поэтому он дополнил:

— Я не буду тебя трогать. Ты можешь просто съесть нормальный ужин, полежать в теплой ванне, поспать в удобной постели.

— Ясень, — сказала Надишь, впервые обращаясь к нему по имени, — я действительно считаю, что мы проводим вместе слишком много времени.

— Меня это устраивает.

— А меня — нет.

Пользуясь тем, что она вернулась с работы в относительно приличное время, Надишь стиснула волю в кулак и решительно направилась к дому Ками поговорить с ее отцом. Отец Ками отреагировал на ее затею настороженно, впускать в дом ее отказался, но во двор вышел.

Надишь начала с традиционного кшаанского приветствия: «Хороший день!» Это звучало тем более нелепо, что их окружала липкая, непроглядная кшаанская тьма, и лишь окно давало какую-то подсветку. Затем они подробно обсудили сегодняшнюю погоду, хотя уже две недели погода не менялась вовсе и каждый день был идентичен предыдущему — душный, жаркий, без дуновения ветерка. После Надишь приступила к расспросам о семье (все ли хорошо, все ли в доме здоровы?), на что получила уверения, что все прекрасно себя чувствуют и счастливы — и это несмотря на то, что старик отлично понимал: Надишь явилась сюда по той самой причине, что Ками уже не счастлива, а скоро, возможно, будет и не здорова. Затем Надишь расспросила про здоровье самого старика. Как сердце, желудок, не мучает ли кашель? Старик посетовал на колику, что в последнее время донимает. Надишь пожелала ему скорейшего выздоровления.

На протяжении всего разговора она называла старика «мушарам» — почтенный, так как обращение к старшему мужчине по имени считалось крайне невежливым, и держала голову так низко, что шея начала ныть. Она все старалась делать по правилам, но в процессе обнаружила, что это дается ей нелегко. Общаясь с пациентами, она была слишком занята, чтобы соблюдать формальности, а в прочее время едва ли вообще разговаривала с кшаанскими мужчинами, несоизмеримо чаще взаимодействуя с ровеннскими. Те вечно где-то витали и были так небрежны, что запросто пропускали мимо ушей даже обращение на «ты». Спустя пятнадцать минут пустопорожнего обмена репликами, она начала испытывать нечто, похожее на уныние, и была рада наконец-то перейти к теме, пусть даже столь непростой.

По итогу беседа получилась удручающей. Отец Ками не собирался менять свое решение и еще меньше был согласен принять во внимание мнение бестолковой подружки его бестолковой дочери.

Нужно всего-то подождать пару лет, дать Ками дозреть, пыталась убедить его Надишь.

Это какие такие пару лет? Ее сейчас замуж зовут. Вот пусть и идет сейчас. А потом, может, и желающих не найдется.

Шариф — не подходит, мягко настаивала Надишь. Он грубый, вспыльчивый. Он доведет Ками до смерти. Ей нужен кто-то более сдержанный… и адекватный, не стала добавлять Надишь. Кто-то, кому она смогла бы объяснить, что рожать Ками должна в больнице и под наблюдением. Также очень желательно, чтобы он был более деликатной комплекции, чем шкафообразный Шариф.

Старик слушал ее с раздражением, а в конце начал прикрикивать. В конце концов, это она тут была женщиной и младшей, с ней можно было и вовсе не церемониться.

Шариф — подходящий муж для Ками, отрезал старик. Даже выкуп за нее согласен заплатить. Вот только доберет еще немного денег, и заплатит.

Тут-то Надишь все стало ясно, и она окончательно впала в уныние. Продал дочь, как козу, старая сволочь. Неудивительно, что Шариф расщедрился. С его репутацией выбор невест весьма ограничен — какая приличная семья согласится с таким породниться.

Но нельзя же дочь ради денег гробить, нет? — спросила она запальчиво.

С чего она ему указывает, считает, она самая умная?

Я медсестра, объяснила Надишь, я вижу, что у Ками есть некоторые проблемы с телосложением.

Нечего его дочери якшаться с какими-то там медсестрами, которые ходят в больницу к бледным и незнамо что там с ними творят. Камиже шестнадцать лет. Значит, ей пора. Точка.

Надишь ничего не оставалось, как только признать поражение и поплестись домой, поскрипывая зубами в бессильном гневе. В Ровенне шестнадцатилетние девочки считались детьми и ходили в школу. В Кшаане шестнадцатилетние девочки занимались тем, чем им не следовало заниматься в принципе.

Надишь вдруг задумалась, сколько лет было самому старику. Мысленно она его только так всегда и называла — «старик». Седина в его бороде и морщины вокруг вечно прищуренных глаз очень тому способствовали. А ведь не так много, внезапно осознала она, меньше пятидесяти. Ровеннцы выглядели иначе. Ясень, с их тринадцатилетней разницей в возрасте, казался ей разве что чуть старше ее самой. Может, это светлый оттенок кожи сбивал ее с толку? Надишь знала, что тому же Лесю, несмотря на все его юношеское обаяние, уже под сорок, а значит, он незначительно младше отца Ками, но Надишь никогда не назвала бы Леся стариком.

Кшаан с его трудной жизнью разрушал людей. Высасывал из них здоровье и молодость с такой скоростью, с какой вода впитывается в песок.

В этот раз Надишь не стала переживать из-за скользкой улыбки консьержа. Пусть лыбится сколько хочет, придурок. Колошматить по звонку она тоже не стала. Звонок был не виноват в ее бедах.

Ясень опять красовался в шортах.

— Почему вы, ровеннцы, вообще решили, что шорты — это нормальная одежда? Это как будто ты постоянно ходишь передо мной в трусах, — пробурчала Надишь, снимая сандалии.

— Мне жарко.

— А мне тут вечно холодно, — угрюмо буркнула она. — Убавь кондиционер.

— Тогда ты смой стрелки.

Надишь выдавила из себя наигранно услужливую улыбку.

— Да, мой господин.

— Не паясничай, — нахмурился Ясень, но ушел искать пульт от кондиционеров.

В ванной Надишь смыла кайал. На улице было страшно жарко, и вода, стекающая с ее лица, была солоноватой от пота. Плюнув на все, Надишь все-таки встала под душ, обретая желанное ощущение свежести. После душа лезть обратно в пропотевшее пыльное платье не хотелось. Надишь схватила висевший здесь халатик, тот самый белый, и, хорошо запахнувшись, туго завязала его на талии. Вероятно, она попривыкла, но в данный момент ее вид не казался ей столь уж вызывающим. По ровеннским меркам она и вовсе не считалась голой.

На кухне Ясень возился с чем-то, разложенным по кухонной столешнице.

— Что мы готовим сегодня? — Надишь подошла к нему.

— Рыбу.

Надишь в растерянности посмотрела на безголовую рыбную тушку, не зная, как к ней подступиться.

— Я не умею.

— Я тебя научу.

Он выдавал ей указания; Надишь им следовала. Все это местами до смешного напоминало работу, вот только на этот раз они разделывали не человека. И все же готовка ее увлекла. Кто знает, вдруг однажды ей пригодятся эти навыки.

— Ну и как тебе первая неделя в хирургическом?

— Это кошмар, — честно призналась Надишь. — Ты действительно поехавший, если не сбежал через полгода.

— Мой психиатр не находит у меня грубых нарушений, — возразил Ясень.

— У тебя есть психиатр?

— У нас всех.

— У врачей?

— У ровеннцев. Раз в полгода мы ходим на диагностику.

— Сколько лет ты уже в Кшаане?

— Шесть.

— Ты ни разу не уезжал домой?

— Нет.

— А как же отпуска? Ты проводил их здесь?

— Я не брал отпуск.

— Ты псих, — убежденно заявила Надишь. — Твой психиатр ни в чем не разбирается.

К тому моменту они уже разделили рыбу на ровные аккуратные куски.

— Это правда, что твой отец — ректор в университете?

— Правда.

— Это медицинский университет?

— Нет, технический.

— Как же тебя занесло в медицину?

— А я вообще ренегат, отщепенец, — ухмыльнулся Ясень. — Уже достал родителей своими выходками. Они, наверное, рады, что у них только один ребенок.

— Где работает твоя мама?

— В министерстве образования.

— То есть ты из богатой семьи?

— Скорее состоятельной. Но ко мне это не имеет отношения. У меня своя жизнь.

— И ты здесь, в Кшаане…

— Говорила мне мама: моя импульсивность не доведет меня до добра, — наигранно печально вздохнул Ясень.

— А ведь ты мог бы работать в хорошей современной клинике. Там бы у тебя было новейшее оборудование, нормальный распорядок дня…

— …травматолог, детский хирург, кардиохирург, нейрохирург, к которым я перенаправлял бы профильные случаи, — продолжил Ясень. — У меня была бы своя специализация. Я выполнял бы лишь те операции, что не простираются за ее пределы. По любому поводу собирался бы консилиум. Я знаю. Я так работал. Это было скучно до смерти.

Надишь искренне пыталась понять его мотивацию, но пока не нащупала суть.

— А здесь тебе весело? Ты делаешь все. Своими двумя руками, когда нужны четыре или шесть.

— Никогда не искал легкой жизни.

— Наверное, поначалу было трудно…

— Ну да, в университете меня не готовили быть одним за всех. Но ведь я не просто так привез с собой книги. Они меня очень выручили. К тому же я люблю самостоятельность. И ненавижу работать в подчинении.

— Ты поэтому выжил главного врача из нашей больницы?

— У нас уговор. Я делаю его работу. Он не вмешивается в мою, — Ясень придвинул к ней глубокую стеклянную миску. — Давай займемся маринадом.

Слушая его инструкции, Надишь смешала соевый соус, мед, горчицу, оливковое масло, лимонный сок. Все это время она не переставала обдумывать слова Ясеня. Хотя вслух она назвала его сумасшедшим, в действительности же мечтала оказаться на его месте. Принимать решения. Нести ответственность. Быть способной изменить ситуацию. Сложив кусочки рыбы в форму для запекания, они присыпали рыбу перцем, залили маринадом, накрыли фольгой и отправили в холодильник пропитываться.

— Ты подозрительно смирная сегодня, — отметил Ясень, искоса поглядывая на нее. — Притихшая. Тебя что-то беспокоит? Хотела еще о чем-то меня спросить?

— Нет! — заявила Надишь. — Да… По правде, меня кое-что очень тревожит.

— Расскажи мне. Попутно займемся салатом.

Сбиваясь и вздрагивая от гнева, она обрисовала ему ситуацию с Камижей и пересказала вчерашний разговор с ее отцом.

— Я не знаю, что мне делать. Но этого нельзя допустить, — сердито закончила она. — Я много слышала об этом парне. Он настоящий мудак.

— А какие тут, собственно, варианты? Она идет в полицию и пишет заявление. Ровеннские власти смотрят на принудительные браки очень косо, полиции даны указания на этот счет. Ее заявление рассмотрят со всем вниманием. Властного папашу и так называемого жениха доставят в участок и проведут с ними подробную разъяснительную беседу.

Надишь нахмурилась. Это был разочаровывающий ответ. Сама того не осознавая, она ожидала, что Ясень предоставит ей решение — просто вынет его из кармана, как волшебную таблетку или склянку с чудодейственной кшаанской мазью от всех болезней. Он же ежедневно вытаскивает пациентов из когтей смерти. А в этой ситуации пока никто даже не умирает.

— Сомневаюсь, что она решится обратиться в полицию. Представляешь, как это обострит ее отношения с отцом? А ведь ей жить с ним под одной крышей. Может быть… я могла бы написать заявление за нее? Пусть старик злится на меня.

— А что ты напишешь: считаю, что моей подружке этот мужик не нравится? С юридической точки зрения ваши традиционные браки, заключенные в ближайшем дворе, не значат вообще ничего. Это не более чем сожительство. И все же сожительство с шестнадцатилетней само по себе нарушением закона не является. С этого возраста сексуальные отношения легальны. Нет, она сама должна подать заявление. Указать письменно, как именно ее принуждают и чем грозят в случае неповиновения. Это заставит полицию действовать.

— Ну, приедут они, заберут ее отца и Шарифа, поговорят с ними, отпустят. А дальше-то что? За такую выходку отец может ее и из дома выгнать. К тому же Шарифу ничего не мешает жениться на ней позже, когда пыль осядет.

— Тем хуже для него. После реализации этого так называемого брака он может быть обвинен в похищении и изнасиловании — а это уголовный срок, и весьма продолжительный. Тот факт, что невеста несовершеннолетняя, накинет еще пару годков — если, конечно, жених сам не является несовершеннолетним.

— Думаю, ему лет двадцать — двадцать пять, — предположила Надишь. — Ты говоришь про уголовный срок… однако же подобные навязанные браки у нас происходят постоянно. И еще никто не был за них наказан.

— Просто потому, что о них не докладывают куда следует. Если же твоя подруга сдаст муженька властям, процесс будет запущен. Как только благоверного закроют в каталажке, она свободна.

В разъяснении Ясеня все звучало просто. Раздражающе просто.

— Да, свободна, — сердито буркнула Надишь. — Свободна сдохнуть в канаве. Потому что отец вышвырнет ее из дома, а для соседей она будет опороченная женщина, предавшая своего мужа. Ей даже стакан воды никто не вынесет.

— Для таких женщин организованы приюты. Их не очень много, но они есть. Я раздобуду тебе адрес. Там ей предоставят кров, пищу, помощь, помогут с работой. Она совсем юная. У нее еще есть шанс чему-то научиться и начать жить самостоятельно.

— Она не сможет, — отрезала Надишь. — Даже представить такое не могу.

— Ты же выживаешь одна.

— Я — другое дело. Я сильная. А она… нет, она никогда не решится отказаться от всего.

Ясень пожал плечами.

— Тогда она выйдет замуж. И будет терпеть своего муженька.

— Неужели нет хорошего пути?

— В данном случае их только два, и оба сильно так себе. Один требует немалой решительности. Второй обещает физические и психологические увечья.

— Давай закроем эту тему, — помрачнела Надишь и начала яростно рубить зелень для салата.

— Ты злишься? — спросил Ясень, рассматривая ее.

— Нет, — процедила Надишь.

— В чем дело? Мне иногда кажется, что я рта не могу открыть, чтобы на меня кто-нибудь не обиделся. А ведь я говорю тебе разумные вещи.

— Все в порядке. Просто все это наши глупые кшаанские проблемы, и тебе плевать. Я поняла.

— Мне не плевать, — голос Ясеня смягчился. — Я сочувствую той девушке. Но что я могу для нее сделать? Мне поехать скандалить с ее папашей, с ее женихом, женихом и папашей одновременно? Где один кшаанец, там их двадцать. Сбежится толпа, меня прирежут, приедет полиция, кого-то посадят. Что будет дальше с ее замужеством, я не знаю, но не считаю это рациональной тратой моей жизни. Да и потом я уже немного занят в больнице, если ты не заметила. Уж лучше спасать людей там, где у меня это хорошо получается.

— Ладно, — сдалась Надишь. — Ты прав. Я просто переживаю за нее… — она потерла лицо ладонями. — Если ваше правительство осуждает принудительные браки, почему они просто не введут закон, запрещающий их полностью? Раз — и все.

— А кто будет следить за исполнением закона? Текущей численности полиции для этого явно недостаточно, и нарастить ее едва ли получится — ровеннцы неохотно едут в Кшаан, я говорил тебе. Да и строптивых невест начнут бить еще сильнее, чтобы принудить их озвучить согласие. Как отследить, что происходит за закрытыми дверями? — Ясень отобрал у Надишь нож, пока она не превратила зелень в труху. — Уверен, Ровенна была бы рада изменить эту ситуацию. Но у нее не хватает на это ресурсов.

— Конечно, ты будешь защищать свою страну…

— Чего ты хочешь от меня? Я ровеннец. Абсолютно любой ровеннец патриот. Или националист. Определяй это как хочешь.

— А я не знаю, что думать о моей стране, — запальчиво произнесла Надишь. — Ненавижу всю эту систему. Чувствую тщетность. Иногда я вообще жалею, что родилась здесь.

— Догадываюсь…

Ей снова подумалось, что, будь она ровеннкой, вся эта ситуация с Ясенем вообще не стала бы возможной. У него не было бы средств надавить на нее. С другой стороны, внезапно поняла она, если бы не ее страх и все социальные предрассудки, которые их разделяли, ему бы не составило труда ее соблазнить. Это было дискомфортное осознание. Как будто Ясень не отпускал ее даже в теоретическом воображаемом мире.

Надишь совсем скисла.

— Может быть, поговорим о чем-то более приятном? — предложил Ясень. — Ты прочитала ту книгу, которую брала у меня?

— Да… — Надишь сбегала в коридор, достала книгу из сумки и принесла ее в кухню. — У меня есть несколько вопросов. Ты сможешь на них ответить?

— Это далеко от моей специальности, но я постараюсь. Один момент… только заброшу рыбу в духовку.

Он действительно оказался очень полезен, терпеливо разъясняя непонятные моменты. Наедине, в спокойной обстановке, он расслабился и смягчился, и Надишь вдруг обнаружила, что весьма неплохо себя рядом с ним чувствует. Это было безумное осознание, учитывая, через что Ясень заставил ее пройти. И тем не менее сложно ощущать напряженность с кем-то после того, как вы неделю напряженно проработали бок о бок, подхватывая и дополняя действия друг друга… Они продолжили обсуждать книгу даже за ужином. Розовая, жирно поблескивающая рыба, разложенная по тарелкам в окружении овощей и зелени, потрясающе смотрелась и была великолепной на вкус. Все-то у Ясеня было красивым и аккуратным. Сын ректора, и как она сразу не догадалась.

— Почему ты выбрала эту книгу? — спросил Ясень и отпил глоток воды из стакана.

— Я женщина. Было логично побольше разузнать о том направлении медицины, которое помогает именно женщинам. А почему ты из всех специальностей предпочел хирургию?

— Потому что в большинстве случаев ты получаешь результат мгновенно. Стоит лигировать верный сосуд — и опасное кровотечение прекратилось.

— Это дает ощущение контроля над ситуацией.

— В том числе.

— То, что я прочла… там, в книге. Все эти медицинские манипуляции требуют знаний, но не кажутся чем-то неосуществимым.

— Разумеется. Ведь врачи выполняют их регулярно.

— Я бы справилась? Если бы меня обучили, я имею в виду.

— Конечно. А что, ты хочешь попробовать?

— Какое это имеет значение? — горько усмехнулась Надишь. — Кшаанки не становятся врачами. Твое добренькое ровеннское правительство не разрешает нам получать высшее образование, помнишь? Так что вопрос закрыт.

— Если только кшаанка не станет ровеннкой.

— Как ты это себе представляешь? Я вмиг побелею или что? Мои глаза посветлеют? Волосы окрасятся в рыжий?

— Не побелеешь. Но способ есть.

Надишь не собиралась обсуждать все эти глупости. Несбыточные мечты — развлечение не для нее, так что она встала и направилась к шкафчику с вином — в поисках более реальных наслаждений.

— Опять?

— Намерен препираться со мной и дальше или предпочтешь, чтобы мы провели приятный вечер?

Обычно его глаза были непроницаемы, словно оконные стекла, подернутые инеем, но сейчас она смогла увидеть все его колебания, а затем — как воспоминание о предыдущей ночи затмило все его сомнения. Он достал штопор.

В этот раз он не пытался разбавлять ее вино водой, и опьянение начало проявлять себя гораздо быстрее. Теперь Надишь могла откинуться на груду подушек на диване и позволить себе свободно думать о том, о чем так или иначе думала всю неделю.

— Я уже тебя не пугаю? — он провел кончиками пальцев вверх по ее ноге.

Нога была идеально гладкой. Как и большинство женщин в Кшаане, Надишь использовала гушмун. При регулярном втирании в кожу масляная вытяжка этого растения повреждала волосяные луковицы, со временем разрушая их полностью. Однако избыточное его применение приводило к тяжелому хроническому отравлению.

Надишь ощутила возбуждение, мягко покачивающееся в животе.

— Нет. У меня есть еще вопрос.

— По книге?

— Не по книге.

— Какой вопрос?

— Способны ли женщины достичь кульминации, как мужчины?

— Да. Но одних только фрикций для этого, как правило, недостаточно. Впрочем, есть и простой способ.

— Какой?

— Я тебе покажу. Прямо сейчас, — он небрежно развязал поясок ее халата и раздвинул ее ноги.

— Что ты делаешь?! — взвизгнула от ужаса Надишь. — Перестань!

Она попыталась сопротивляться, но мягкие движения его языка быстро зафиксировали ее на месте.

На следующее утро Ясеню снова пришлось делать ей укол. Ее мучили головная боль, тошнота и дискомфорт в желудке. Все что угодно, кроме сожалений.