Отпусти меня

Глава 18

Надишь летела по коридору как пуля. Она растянула губы в улыбке в ответ на приветствие Аиши, но не остановилась и даже не замедлилась. Остановить ее могло только одно: попадание в цель. Ей не удалось застать цель в раздевалке, однако, заглянув в один из шкафчиков через прорезь в дверце и обнаружив внутри аккуратно сложенные вещи, она удостоверилась: цель на месте. Что ж, Надишь не против пролететь через весь этаж, чтобы настигнуть ее.

Нанежа, стоящая посреди кабинета и выслушивающая указания от Леся, обернулась на резкий звук распахнувшейся двери. В следующий момент в нос ей врезался кулак. Вскрикнув, Нанежа рухнула на задницу.

— Стерва, — оттерев хлынувшую по губам кровь, прошипела она, но уже секунду спустя вскочила на ноги и изготовилась к бою.

— Девочки, — пролепетал ошеломленный Лесь.

Девочки его не слушали, полностью сосредоточившись на смертоубийстве. Нанежа резко выпростала руку, попытавшись ногтями осаднить Надишь по щеке. Надишь увернулась и яростно пнула Нанежу по щиколотке. Ответный пинок едва не сбил Надишь с ног. Затем Нанежа вцепилась в нее, Надишь все-таки не удержалась, и вместе они рухнули на пол, продолжая награждать друг друга тумаками.

Глубоко шокированный, Лесь наблюдал за разворачивающимися перед ним боевыми действиями. Он попытался было вмешаться, но одной попытки хватило, чтобы понять: накостыляют и ему. Поэтому он снял трубку и торопливо набрал номер хирургического кабинета.

— Приди и забери свою медсестру, пока она не прикончила мою!

Растрепанный, порозовевший Ясень явился уже через пару минут. Пытаясь отдышаться после бега, он внимательно пригляделся к кошачьему клубку, а потом безошибочно цапанул из двух черных кошек нужную.

— Ты! — взвыла Надишь, осознав, в чьи лапы попала, и яростно затрепыхалась, но тщетно: сложно сказать, на ком так отлично натренировался Ясень, но свои захваты для укрощения буйных он отточил до совершенства.

Нанежа попыталась было воспользоваться скованным состоянием Надишь, чтобы всласть садануть ее по физиономии, но отчаянно вцепившийся в нее Лесь не дал этому свершиться.

— Стоп! — рявкнул Ясень. — Уволю обеих к чертовой матери!

Надишь продолжала рваться у него из рук, но Нанежа, кажется, вняла предупреждению. Почувствовав, что она обмякла, Лесь отпустил ее и поспешил вытереть ладони о халат.

— Ужас какой! — выпалил он, задыхаясь. — Ты в Ровенне видел когда-нибудь, чтобы девушки так дрались?

— Даже в Кшаане это только в третий раз, — ответил Ясень и, крепче притиснув к себе Надишь, поволок ее вон из кабинета.

— Я ей отомстила! — процедила Надишь сквозь стиснутые зубы. — Отомстила!

— Отомстила, — тяжело вздохнул Ясень и оглядел коридор на предмет свидетелей. — Нади, сейчас я отпущу тебя, чтобы не волочь через всю больницу на глазах у персонала. Договорились?

— Да! — злобно прошипела Надишь.

— Ну, тогда я отпускаю…

Стоило Ясеню освободить ее, как в лицо ему полетел кулак. Ясень был готов к нападению и моментально перехватил кулак, после чего снова скрутил Надишь в захват.

— Нет, пожалуй, я все-таки тебя поволоку…

— А ты сволочь, Ясень! — выкрикнула Надишь. — Однажды я прирежу тебя во сне!

— Ори громче, — шепотом посоветовал Ясень ей на ухо, — чтобы все знали, что спишь ты со мной.

Внезапно вся энергия ушла из Надишь.

— Отпусти меня, я сама пойду, — попросила она и, действительно, покорно поплелась рядом.

Несмотря на то, что до приема оставалось больше часа, возле хирургического кабинета уже начала собираться очередь. Игнорируя очередь, Ясень втолкнул Надишь в кабинет, после чего вошел сам и решительно щелкнул дверной задвижкой.

— Ты ужасно поступила, Нади, — сказал он. — Просто из ряда вон. Это непростительно.

Надишь обхватила руками встрепанную голову и громко зарыдала. Покосившись на хлипкую, пропускающую все звуки дверь, Ясень поспешил увести Надишь в перевязочную. Там он сел на кушетку для пациентов и притянул Надишь к себе на колени.

— Вот что мне теперь делать? — осведомился он. — По-хорошему я бы должен показать на дверь вам обеим, но я на это не решусь.

Надишь тоже не знала, что ей делать, поэтому продолжала плакать, вцепившись в Ясеня словно утопающая. Ткань халата на его плече быстро пропиталась слезами. Ясень поглаживал Надишь по голове, пытаясь ее успокоить, но от его нежности становилось еще больнее. Надишь хотелось отмотать время назад. Выслушать еще раз разглагольствования Ясеня, что в ее девятнадцать лет она не в состоянии рассуждать здраво, и на этот раз согласиться. Она все испортила, она все потеряла.

— Мне надо идти… пятиминутка. А ты посиди пока здесь, успокойся, — поцеловав Надишь в соленые от слез губы, Ясень с сожалением оставил ее.

Когда он вернулся, глаза Надишь были сухи, волосы снова аккуратно заплетены, и только оставленная когтями Нанежи длинная царапина на шее напоминала о недавнем непотребном поведении.

— Обе работаете за голый оклад в этом месяце, — уведомил Ясень, продезинфицировав царапину антисептиком. Если учесть, кто ее поцарапал, Надишь требовался еще и антидот. — Никакой вам премии.

Надишь угрюмо кивнула.

— Убери эту поганую суку подальше от меня, — только и сказала она.

— Хорошо, — вздохнул Ясень. — Я уберу эту поганую суку подальше от тебя. А сейчас мы должны сосредоточиться на работе.

Он приоткрыл дверь, сигнализируя пациентам, что прием начался.

После перенесенного утром срыва Надишь была ослабшая и притихшая весь остаток дня. Стоило ей посмотреть на Ясеня, как она ощущала подступающие к глазам слезы, а потому старалась не смотреть на Ясеня вовсе.

Вечером, наконец-то дотащившись до своего барака, она упала вниз лицом на кровать и некоторое время лежала, радуясь хотя бы тому, что теперь, в одиночестве, ей не приходится скрывать тот факт, что она переживает жизненную катастрофу. Затем она протянула руку и подцепила брошенную на пол возле кровати сумку. Ощупью отыскав блистер с таблетками, вытащила его. Наклейка с днями недели, идущая по верхнему краю блистера, была весьма удобна, позволяя не запутаться. Одна маленькая проблема: таблетка, помеченная «среда», все еще оставалась в своей прозрачной ячейке, а сегодня был уже четверг. Вчера Надишь позабыла о ней начисто.

Утром в пятницу подошел Лесь с известием, что Нанежа больше не работает в педиатрическом отделении. Он был не в курсе, куда ее перевели, и не очень-то этим интересовался, испытывая откровенное облегчение.

— Ее нос стал похож на помидорку. Мне пришлось отвести ее на рентген. К счастью, кости целы, а то я даже не знаю, что бы тебе грозило. Почему ты вообще напала на нее?

— Тебе лучше не знать, — ответила Надишь.

Лесь заглянул в ее тусклые, измученные глаза и смягчился.

— Понимаю… она умеет достать. И… знаешь, Нади, я конечно против насилия и жестокости… но, когда вы дрались, я болел за тебя.

Двигаясь как сонная черепаха, Надишь с трудом доползла до конца дня. Каждая рабочая обязанность воспринималась как мучение.

В субботу она встала поздно, оделась и поехала к Ясеню. На улице было невыносимо жарко, машибаж поднял в воздух тонны песка, и Надишь задыхалась, вынужденная дышать сквозь три слоя ткани. К тому времени как она добралась до квартиры Ясеня, у нее отчетливо темнело в глазах. Она приняла душ, но легче не стало, ведь основной причиной ее недомогания была не жара и даже не машибаж, а скорее то безнадежное уныние, что пропитало ее целиком, выдавив всю энергию и отравив надежды на будущее.

Надишь вышла из ванной, вытащила из шкафа одну из маек Ясеня, набросила ее на себя и легла в кровать. Вскоре появился Ясень и пробрался к ней под одеяло. Его прикосновение заставило ее вздрогнуть. Чувство вины было разлито под кожей, словно горючая смесь, вспыхивающая под его ладонями. Надишь чувствовала, что она горит изнутри.

— Я не хочу заниматься сексом.

— Почему?

— Не знаю. Просто не хочу.

— Тогда я тебя обниму.

— Обними.

Надишь чувствовала себя такой плохой, что ей хотелось умереть, лишь бы перестать быть.

— У тебя стояк, — упрекнула она.

— Ну, конечно, — вздохнул Ясень. — Ты лежишь рядом, такая красивая, а я же живой человек. Но ведь я тебя не трогаю…

— Ладно, — блекло ответила Надишь и плотно закрыла глаза.

— Да что с тобой? Ты заболела? — Ясень поцеловал ее в лоб, пытаясь губами определить температуру. — Ты всю вторую половину недели была полудохлая.

— У меня ломят суставы, — соврала Надишь.

Ясень принес ей градусник, но намерил только 37.3 — типичная субфебрильная температура, сопутствующая стрессу.

— Полежи-ка ты в кровати сегодня. Я принесу тебе что-нибудь попить.

Вечером Ясень включил какой-то ровеннский фильм на видеокассете. Надишь не возражала — просто потому, что ей требовалось чем-то отвлечь себя, избежав при этом необходимости говорить или двигаться. Это был первый художественный фильм в ее жизни, да еще и цветной. До этого Надишь видела только обучающие ролики для медиков — черно-белые, с зернистым, подрагивающим изображением. Лежа в кровати с плечом Ясеня вместо подушки, Надишь смотрела в экран, но за сюжетом не следила. Она была слишком придавлена реальной драмой своей жизни, чтобы воспринимать чьи-то надуманные переживания. Единственное, что ее действительно заинтересовало, так это город, запечатленный в фильме. Торикин, родной город Ясеня. Неужели где-то действительно существуют такие города? Изящные, полные пространства и света, осыпанные мерцающим снегом. В это едва верилось, особенно после того, как за окном целый день вздымал пыль до небес машибаж.

— В Ровенне и сейчас снег?

— Конец апреля. Нет, конечно. Все стаяло. На деревьях уже листья начинают появляться. Однажды ты увидишь все это собственными глазами.

Надишь так не думала. Каждый день ее трусливого молчания оставлял на ней отметку в виде длинного пореза. Однажды она не выдержит пытки и признается Ясеню — это просто вопрос времени. Он будет чудовищно зол. Он никогда не простит ее. По факту их отношения уже закончены — просто Ясень пока не знает об этом.

Когда по экрану побежали титры, Надишь спросила:

— Какого роста была твоя девушка? Высокая?

— Выше среднего.

— Красивая? — кажется, Надишь твердо вознамерилась доконать себя окончательно.

— Очень.

— Блондинка?

Ясень улыбнулся.

— Да, моя маленькая ревнивица. У нее были хорошие манеры, диплом престижного университета, стильная одежда и прекрасная квартира в центре города. Соответствует твоим представлениям?

Надишь на секунду стиснула челюсти.

— Соответствует. Вы познакомились в Торикине?

— Да, — она дочь приятеля моего отца. Вскоре мы с ней съехались. Три года мы прожили в Торикине, затем я решил поработать в Кшаане, а она согласилась отправиться со мной. Она дизайнер по интерьеру. В Радамунде она продолжила работать, обставляя и декорируя квартиры для ровеннцев, в том числе и ту, где мы сейчас находимся.

Надишь пошевелилась, вдруг ощутив резкий дискомфорт. Когда-то здесь жила другая женщина, спала в этой постели и обнимала Ясеня вместо нее. И даже в этой квартире все так, как она захотела, соответствует ее вкусам. Надишь попыталась бы утешить себя тем, что сейчас эта женщина — не более чем призрак, воспоминание, но ее собственное положение было не менее зыбким.

— И вас были бы красивые светленькие дети, — вдруг выдала она надтреснутым голосом, и Ясень, фыркнув, притиснул ее к себе.

— Вообще-то это предполагалось… Мы не обсуждали наши планы в этом направлении, просто регулярно пренебрегали контрацепцией, предоставив случаю сделать выбор за нас. В итоге она заподозрила, что забеременела. Мы договорились, что, если беременность подтвердится, мы вернемся в Ровенну и поженимся.

— Что же вас остановило? — Надишь ощущала иррациональную ревность и чувство вины, и это было убийственное сочетание.

— Беременность оказалась внематочной. Ей сделали чистку. Она была крайне расстроена — рухнули ее надежды не только на ребенка, но и на скорый отлет из Кшаана. Два года, проведенные здесь, были для нее мучительными. К тому же строительство новых домов приостановилось, и у нее было все меньше работы. Она с ума сходила от одиночества, дожидаясь меня целыми днями в пустой квартире. В итоге она объявила, что больше не может и что мы должны уехать. У меня не было замены, помощника, никого. И я отказался покинуть Кшаан. Провожая ее в аэропорт, я уже понимал, что это конец.

— Не жалеешь о своем решении?

— Иногда я думаю о том, что сейчас мог бы находиться дома, в Торикине. Я был бы женат, у меня был бы ребенок, скорее всего, не один. Не могу сказать, что эта альтернативная реальность не кажется мне привлекательной... Но нет, я не жалею.

— Неужели тебе было просто расстаться с ней? Вы же прожили вместе пять лет...

— Мне не было просто. Я надолго впал в уныние. Я скучал по ней. Много раз я порывался ей позвонить, но меня останавливала мысль, что в конечном итоге это было правильное решение. Мы не подходили друг другу.

— Почему?

— Я с трудом удерживался от зевка, когда она обсуждала со мной мебель и отделочные материалы. Ее совершенно не интересовало, кого и зачем я резал в течение дня. Ей хотелось, чтобы мы отрабатывали положенное время, а по вечерам забывали о работе начисто, но мне никогда это не удавалось — кажется, я спаян со своей профессией воедино; я ощущаю себя врачом даже когда принимаю душ. Некоторым людям мало выполнить необходимый минимум. У них есть устремления. Она не хотела или не могла это понять. В этом плане ты подходишь мне лучше. Нет, не лучше… ты идеально мне подходишь.

— Почему?

— Потому что твои глаза всегда открыты и все замечают. И если ты видишь что-то, что считаешь неправильным или несправедливым, ты готова приложить все силы, чтобы это исправить. Такие люди, как ты, меняют мир, Нади.

Надишь скептически нахмурилась.

— Я всего лишь бедная кшаанская медсестра. О чем ты, Ясень?

— У тебя сильный характер — как и у меня. Вместе мы могли бы добиться в два раза больше, чем поодиночке. Нет, во много раз больше. Чего-то грандиозного. И эта страна… просто идеальный плацдарм. Здесь столько всего еще не сделано, что не знаешь за что браться первым.

В голосе Ясеня звучало воодушевление, но в данный момент Надишь могла думать лишь о том, как по собственной глупости разрушила то, в чем нуждалась больше всего. А еще она думала о красной таблетке. Такой яркой и круглой, как капля крови, упавшая на белый кафель. Чем чревата одна пропущенная таблетка? Инструкция уведомляла о риске, но каков был этот риск в действительности? Что ж, на следующей неделе все прояснится. Может быть, она вздохнет с облегчением. Или же вся ее жизнь рухнет. Одно из двух.

Уловив ее подавленное состояние, Ясень поцеловал ее в макушку.

— Ты такая грустная с тех пор, как узнала правду о своем друге. Я все же считаю, что поступил правильно, разоблачив его. Ты должна была это знать. Но мне следовало мягче донести до тебя информацию. Вечно я что-то делаю на эмоциях, а потом жалею об этом…

— Да, — чуть слышно произнесла Надишь. — Я знаю, как это бывает.

У Леся теперь была новая медсестра. Маленькая, изящная, а главное, спокойная и тихая — просто прекрасно. И все же Надишь, восседая на кушетке для пациентов, сверлила ее недовольным взглядом. Ощущая на себе этот взгляд, девушка заметно нервничала.

— Педиатр не вернется в ближайшие пятнадцать минут, — уведомила она. — В это время он занят в стационаре.

Надишь это отлично знала — потому и пришла именно сейчас.

— Ой, я только что вспомнила: Алесиус просил тебя подойти к нему в стационар.

— Правда? — тоненькие бровки медсестры подозрительно нахмурились.

— Правда-правда. Ты иди, а я здесь подожду.

Как только медсестра скрылась за дверью, Надишь метнулась к столу Леся и, распахнув ящик, выхватила несколько тестов на беременность. Конечно, Лесь может начать расспрашивать, с чего это вдруг она вздумала гонять его медсестру. Ну ничего, Надишь что-нибудь придумает. Что угодно лучше, чем рассказать ему правду.

Заперевшись в туалетной кабинке, Надишь прилежно помочилась на тест-полоску и начала ждать результата. Четверг… всего-то один день задержки. Ей не стоит нервничать. И все же ее зубы начали ритмично постукивать, как всегда, когда она ударялась в панику. Дыхание ускользало. Надишь удавалось ухватить его в последний момент. Учащающиеся вдох-выдох, вдох-выдох…

Прищурившись от страха, она посмотрела на тест-полоску. Первая отметка, проверочная, уже появилась. Ее соседки пока не было видно. Надишь отсчитывала секунды. Одна минута… три… пять… ничего. Надишь выдохнула. Однако за кратким чувством облегчения последовало осознание: на этом сроке количество ложноотрицательных результатов так велико, что тесту вообще не стоит верить. Если сейчас она пыталась себя успокоить, то это определенно не сработало. Нужно выждать хотя бы пару дней… и постараться не свихнуться в процессе. Прежде чем выбросить тест-полоску в ведро, Надишь тщательно обернула ее туалетной бумагой — еще не хватало, чтобы эту штуку кто-то увидел. Вдохвыдохвдохвыдох. В ушах часто пульсировала кровь.

К тому времени, как она вернулась в хирургический кабинет, ей удалось принять нормальный вид. И все же Ясень что-то заметил.

— Что с тобой? — спросил он. — Живот болит?

Надишь не поняла его вопроса.

— Нет. А должен?

— Тебе лучше знать.

Надишь была слишком взвинчена, чтобы обдумывать этот вопрос. Она села за стол и притворилась, что просматривает бумаги. Пристальный взгляд несносного докторишки продолжал жечь ее кожу.

— Иногда я жалею, что не могу читать твои мысли, — тихо произнес Ясень.

— Ты уже влез в меня ровно на ту глубину, на какую только смог протиснуться. Если ты еще и мысли мои будешь читать, я окончательно рехнусь, Ясень, — огрызнулась Надишь.

К пятнице ситуация не прояснилась, и Надишь ощущала себя откровенно больной. Впрочем, работа пыталась отвлечь ее от переживаний всеми доступными способами…

Повернув голову, Надишь бросила взгляд на Ясеня. Его лицо было непроницаемо, как лист картона. Губы плотно сомкнуты, ни один мускул не шевельнется, в глазах чуть брезгливое и одновременно изучающее выражение, как будто он заприметил на стене уродливое, но любопытное насекомое. Несомненно, Ясень был в бешенстве.

Мать их маленького пациента едва ли осознавала, что уже практически спровоцировала доктора на самые решительные меры — ведь если кто-то не орет, так значит, он спокоен, ведь был бы неспокоен, сразу начал бы орать. Вздохнув, Надишь продолжила увещевать, и призывать к разумности, и приводить аргументы, но едва слышала себя сквозь барабанную дробь кшаанских слов, доносящуюся от оппонентки. Ситуация была абсурдная: с одной стороны, мамаша решительно отказывалась подпустить к сыну врача; с другой стороны, она требовала, чтобы какая-то помощь была оказана, так как мальчик корчился от боли в животе и тихо подвывал, уже слишком измученный, чтобы плакать. В какой-то момент, подскакивая на эмоциях, мамаша так тряхнула ребенка, что тот разразился тихим взвизгом, и это переполнило чашу терпения Ясеня. Он сел за стол, решительно хлопнул по тревожной кнопке, расположенной на нижней поверхности столешницы, скрестил руки на груди и начал ждать.

Тридцать секунд спустя прибежала парочка запыхавшихся санитаров.

— Уберите эту дуру отсюда, — приказал Ясень по-ровеннски. — И осторожнее с мальчишкой.

Последовала совершенно омерзительная потасовка: санитары пытались отобрать у мамаши ребенка, а та вцепилась в него мертвой хваткой. Мальчик, чьи болевые ощущения от всех этих рывков и тисканий многократно усилились, зашелся в отчаянных рыданиях.

— Да отпусти ты его! — рявкнула Надишь. — Ты же его убиваешь!

Вероятно, где-то в смутном сознании мамаши еще тлела последняя искорка разума, потому что этому аргументу она вняла. После секундного колебания она разжала руки, после чего была немедленно схвачена санитарами и выволочена вон.

Оказавшись без материнской защиты, мальчик немедленно притих. Часто дыша, он прилег набок на кушетке и притянул ноги к животу. Когда Надишь попыталась перевернуть мальчика на спину, он заверещал от боли и вернулся в прежнее положение. Это само по себе было симптомом. Надишь обернулась на Ясеня.

— Я вечный бука в этой стране — злой ровеннец, — сказал Ясень на родном языке. — Мною буквально пугают детей.

Стоило ему встать из-за стола, как ребенок вздрогнул, сжался в клубок и обхватил голову руками.

— Тебе придется как-то уговорить его на осмотр, — сказал Ясень по-ровеннски. — И быстрее. Меня тревожит его состояние.

Учитывая бледность ребенка и его одышку, которую едва ли можно было объяснить только стрессом, беспокоиться было с чего. Надишь заговорила с мальчиком ласковым голосом, однако он едва ее слушал, в ужасе поглядывая на Ясеня сквозь прикрывающие лицо раздвинутые пальцы.

— Он вовсе не страшный! — в жесте отчаяния Надишь подошла к Ясеню, приобняла его за плечи и выдала первое, что пришло в голову: — Смотри, я — кшаанка, но я же его не боюсь. Он хороший, добрый. Я его люблю, — она поцеловала Ясеня в щеку.

Ясень бросил на нее долгий внимательный взгляд, но Надишь этого не заметила, внимательно отслеживая реакцию мальчика. Тот был настолько поражен странным зрелищем кшаанской женщины, обнимающей жуткого белокожего мужчину, что даже убрал руки от лица. Ясень воспользовался этой заминкой. Шагнув к койке, он присел на корточки, чтобы его глаза оказались на уровне глаз ребенка.

— Маме ничего плохого не сделают, — объяснил он по-кшаански. С детьми он всегда разговаривал как со взрослыми, никогда не переходя на сюсюкающий тон. — Просто она слишком нервничала, а когда люди слишком нервничают, с ними не получается договориться. Она сейчас посидит немного, ей принесут чашку пижмиша. Может, кто-нибудь найдет для нее конфетку. Она выпьет пижмиш, успокоится и сразу поймет, что мы здесь пытаемся тебе помочь.

Размеренный, как метроном, спокойный голос Ясеня оказал нужный эффект: мальчик чуть расслабился и даже слабо кивнул.

— Меня зовут Ясень, — представился Ясень. — Так у нас в Ровенне дерево называется. У него древесина желтоватая, с чуть оранжевым оттенком. У меня такого же цвета волосы были, когда я родился. Вот родители и назвали меня в честь дерева.

Мальчик едва ли что-то понял про дерево, ведь деревьев, кроме пальм, он в жизни не видел — да и пальмы по факту деревьями не являлись, будучи древовидными растениями. Однако то обстоятельство, что у этого бледного взрослого дядьки тоже есть родители, несомненно такие же странно бледные, его очевидно поразило.

— А меня зовут Адджу, — тихо сообщил он.

— Красивое имя. Сколько тебе лет?

— Пять, — чтобы Ясень точно уяснил, мальчик показал ему пять пальцев.

— А мне тридцать три, — сказал Ясень. — Столько пальцев у меня нет.

Адджу вдруг прыснул и сразу же скорчился от боли.

— Мы сейчас посмотрим твой живот, разберемся, отчего он так болит, и начнем тебя лечить. С тобой все будет хорошо, вот увидишь, — пообещал Ясень.

Притихшая Надишь внимательно наблюдала за ними. Ясеню не впервые пришлось успокаивать перепуганного ребенка, и все же сегодняшняя ситуация почему-то зацепила ее особенно сильно. Теперь, когда Адджу перестал рыдать и прятать лицо, Надишь рассмотрела, какой он очаровательный. У него были темно-карие глаза с длинными ресницами (типично кшаанскими — у ровеннцев и близко не было таких роскошных ресниц) и пухлые губы бантиком. А ведь может получиться так, что через несколько лет и у нее будет похожий мальчик… Утром она сделала еще один тест на беременность. Вторая полоска не окрасилась ярко, и все же при долгом рассматривании Надишь смогла различить ее — бледную, слабо просвечивающую сквозь поверхность. Она не знала, что это значит.

Осмелев, Адджу указал пальцем на висящий на шее Ясеня стетоскоп.

— А что это за штука?

— С ее помощью можно услышать, что происходит у человека внутри, — Ясень снял с себя стетоскоп и протянул ребенку. — Хочешь послушать, как стучит твое сердце? Надишь тебе поможет.

Надишь без всякого стетоскопа слышала, как стучит ее сердце: частые удары, отдававшиеся шумом в ушах. Все же она достала из ящика запасной стетоскоп для Ясеня, а сама села на кушетку со стороны головы ребенка. При такой-то одышке его сердце тоже бьется как бешеное.

— Сердце располагается здесь, — она прикоснулась к груди Адджу. — Наконечники стетоскопа надо вставить в уши. Вот так…

Надишь всегда поражало, что детей, даже испытывающих значительные боли, частенько удается отвлечь с помощью интересных предметов — в конечном итоге их любопытство перевешивало все. Пока Адджу был увлечен стетоскопом, Ясень произвел осмотр. Живот мальчика был равномерно вздут, приняв форму мяча, резко болезнен по всей поверхности, брюшная стенка напряжена. В акте дыхания живот не участвовал.

— Открой рот, покажи язык.

Адджу подчинился, завороженно прислушиваясь к собственным внутренним звукам. Слизистые оболочки его губ пересохли, язык покрывал белесый налет. Артериальное давление было снижено, частота сердечных сокращений на 40 % превышала возрастную норму, температура подбиралась к 38 градусам. Мраморный узор было сложно рассмотреть на темной кшаанской коже, но некоторая неоднородность окраса просматривалась.

— Аппендикулярный перитонит, — обращаясь к Надишь, почти беззвучно произнес Ясень.

Аппендикулярный перитонит был тяжелым осложнением аппендицита, возникающим в случае длительного отсутствия медицинской помощи. При закупорке просвета червеобразного отростка слепой кишки внутри скапливался гной и происходил избыточный рост микроорганизмов. В результате воспаления и некроза стенка червеобразного отростка повреждалась, и все его содержимое выплескивалось в стерильную брюшную полость, вызывая воспаление брюшины — перитонит. В тяжелых случаях смертность от перитонита превышала пятьдесят процентов. При отсутствии хирургического лечения летальный исход этому мальчику был гарантирован.

— Я сейчас привезу такую особую кроватку, и мы покатаем тебя по больнице, — бодро объявила Надишь Адджу. — Будет весело.

В стационаре у Адджу собрали кровь и мочу для анализа, положили ему на живот пузырь со льдом, ввели внутривенно антибиотик широкого спектра действия и начали инфузионную терапию — полиглюкин, плазма, альбумин для устранения гиповолемии, гемодез для дезинтоксикации, раствор глюкозы с инсулином для компенсации энергетических потерь.

— Как только он будет готов, прооперируем его, — проинформировал Ясень по выходе из стационара. — В любом случае у нас не больше двух-трех часов. Отправляйся пока к его мамаше и проведи с ней воспитательную беседу.

— Нам нужно ее письменное согласие. И я не думаю, что мы его получим.

— Я поставлю ее кривой крестик за нее.

— Это незаконно, — напомнила Надишь просто для проформы.

— Нади, мы тут все уже на сорок лет тюремного заключения крестиков понаставили. Взрослые ладно — помирайте сколько хотите. Но дети-то почему должны гибнуть из-за родительской глупости? Вот эта овца, например. Сколько дней она держала ребенка с аппендицитом дома, прежде чем до нее дошло, что его надо отвести в больницу?

— Я попробую все ей объяснить, — пообещала Надишь. — Чтобы тебе не пришлось удерживать ребенка против воли родителей. Все-таки это неправильно.

— Неправильно. Но приходится. В случае чего она всегда может подойти ко мне в кабинет при ординаторской и мне на меня нажаловаться. Серьезно. Они так делают. Для них все ровеннцы на одно лицо.

Надишь улыбнулась.

— Ты был очень мил с этим мальчиком.

— Несчастный звереныш не виноват, что родился в этой кошмарной стране у матери-идиотки, — поморщился Ясень.

Спустя два часа состояние Адджу улучшилось, температура снизилась, тахикардия уменьшилась, и его перевезли в операционную. Там его уложили на стол, разместив под поясницей маленькую подушечку — при таком положении свободно лежащие петли кишок легко смещались в нижележащие отделы живота, не мешая операции. Затем лицо ребенка накрыли маской, погрузив его в сон.

Им предстояла срединная лапаротомия — то есть вскрытие брюшной полости по средней линии для обеспечения широкого доступа внутрь. Надишь обработала операционное поле антисептиком и отграничила его пеленками. Удерживая скальпель в правой руке, Ясень провел по животу ребенка длинный вертикальный надрез, огибающий пупок слева, после чего продолжил движениями скальпеля углубляться в рану, рассекая подкожно-жировую клетчатку и поверхностную фасцию. Надишь помогла перевязать кровоточащие сосуды и развела края раны крючками. Даже сейчас, в операционной, она продолжала прислушиваться к собственным ощущениям. Она была бы вне себя от счастья ощутить менструальные спазмы, но в животе было тихо и спокойно. А ведь раньше все было четко, час в час.

После того, как Надишь обложила края раны салфетками с целью защиты тканей брюшной стенки от содержимого брюшной полости, Ясень пинцетами захватил в складку брюшину и подтянул ее в рану. При рассечении брюшины следовало соблюдать особую осторожность во избежание повреждения прилегающих изнутри сальника и тонкой кишки. Надишь перехватила пинцеты. Ясень надсек брюшину тупоконечными ножницами и далее, изнутри приподнимая ткани пальцами левой руки, разрезал брюшину на всем протяжении. Брюшина выглядела уплотненной, с массивными напластованиями фибрина. В брюшной полости скопилось большое количество гнойного экссудата, который требовалось удалить.

«А ведь я могу обратиться в перинатальный центр, — подумала Надишь отчужденно, отслеживая взглядом аккуратные перемещения наконечника электроотсоса. — И там… они избавят меня от этой проблемы. Если мне очень повезет и я не наткнусь на знакомых, то все удастся сохранить в секрете. И тогда Ясень ничего не узнает… разве что я сама ему проболтаюсь». Надишь не осуждала женщин, прибегнувших к аборту — в конце концов, в жизни бывают разные обстоятельства. Но решится ли она сама так безжалостно оборвать развивающуюся в ней маленькую жизнь? Ведь это и ее ребенок. Как она может причинить ему вред?

Ясень удалил фибрин, рассек образовавшиеся спайки, затем выполнил блокаду корня брыжейки раствором новокаина и приступил к удалению червеобразного отростка. Привычная манипуляция не вызывала у Надишь напряжения — она неоднократно ассистировала Ясеню при аппендэктомии еще на этапе стажировки. Ее руки знали, что делать, а вот разум пребывал в отчаянном поиске решения.

Будь она уверена, что беременность от Ясеня, она бы преодолела свой страх и рассказала ему, несмотря на то, что не представляла, какой будет его реакция. Едва ли он был бы в восторге. Одно дело завести очаровательного ребеночка с ровеннской красавицей из хорошей семьи. И совсем другое — обзавестись смуглым, разительно отличающимся от папочки младенцем, рожденным безродной кшаанской девицей. Все же у Надишь были основания надеяться, что Ясень проявил бы немного сострадания к ней и ребенку. Возможно, он даже выделил бы какую-то сумму на его содержание. Однако в возможное отцовство Ясеня она не верила — не с ним она была в тот злосчастный вечер, когда пропустила таблетку…

Ясень отсек отросток. Надишь обработала культю йодом, после чего Ясень кисетным швом погрузил ее в стенку слепой кишки. Затем они приступили к промыванию брюшной полости водным раствором хлоргексидина. В зависимости от степени загрязнения, для этой процедуры требовалось не менее трех-четырех литров жидкости.

Вероятно, будь Надишь поизворотливее, она попыталась бы ввести Ясеня в заблуждение — как минимум до тех пор, пока не родится ребенок, очевидно не имеющий и капли ровеннской крови. Однако одна мысль об этом вызывала у Надишь столь интенсивные стыд и чувство вины, что уже сейчас было ясно — она и неделю не протянет с этой ложью…

В нескольких сантиметрах от операционной раны Ясень установил дренажную трубку и зафиксировал ее швами. Сквозь эту трубку гной может выводиться наружу, а раствор антибиотиков вводиться внутрь. Через несколько дней, если все будет в порядке, трубку удалят.

Надишь думала о Джамале. Для гнева и злости, что скопились в ее сердце, дренажа не существовало. Даже если бы зачатие произошло в более цивилизованной манере, Надишь не видела в Джамале хорошего отца. Мальчику он привил бы свои ложные установки. А если бы родилась девочка… Он определенно попытался бы воспитать ее в лучших кшаанских традициях, даже если бы покорность пришлось вбивать в нее подзатыльниками. Лучшее, что Надишь могла сделать для своего ребенка — это избавить его от такого отца.

Они приступили к сшиванию раны. Швы должны быть достаточно частые, чтобы края раны плотно сомкнулись. Но и не слишком мелкие — иначе нити прорежут кожу и швы разойдутся. Внутренние швы — рассасывающийся кетгут; наружный шов — шелковая нить.

К тому времени, как операция завершилась, Надишь точно знала три вещи: если все пойдет по худшему сценарию и беременность подтвердится, она не сделает аборт, ничего не скажет Джамалу и расскажет всю правду Ясеню. Она воспитает своего ребенка одна. Работа у нее будет — едва ли Ясень оставит ее мозолить ему глаза в хирургическом отделении, но и на улицу не вышвырнет. Какое-то пособие по беременности и уходу за ребенком ей будут платить, далее она отыщет няню и начнет выходить на смены, так что с голоду они не умрут. Что касается общественного презрения… что ж, Надишь уже смирилась с мыслью, что его в любом случае не избежать.

— Нади, ты ничего не хочешь мне сообщить? — спросил Ясень вечером, приподняв взгляд от протокола.

— Я больше не вижусь с Джамалом, — бесцветно произнесла Надишь, не глядя на Ясеня. — Теперь он мне глубоко отвратителен.

— Это прекрасно. Но я не об этом.

— Я не знаю, о чем ты, — Надишь бросила взгляд на часы. Через десять минут ей следует уйти. Пожалуй, она сделает это раньше. Она сдвинула бумаги в угол стола и встала.

— Завтра ты должна быть у меня, — напомнил Ясень.

— Я буду, — угрюмо пообещала Надишь и, выйдя из кабинета, плотно прикрыла за собой дверь.

Сразу по приезде Надишь метнулась в ванную, воспользовавшись этим предлогом чтобы спрятаться от Ясеня. Она приняла душ, переоделась, расчесала мокрые волосы — все очень неспешно, всячески оттягивая тот момент, когда ей придется предстать перед Ясенем. Будет сложно притвориться, что с ней все в порядке… Надишь не знала, на что и сослаться. Второй раз соврать про простуду не получится.

Стоило ей высунуть нос в коридор, как ее позвал Ясень из спальни:

— Подойди ко мне. Нужно поговорить.

Надишь на ватных ногах прошла к нему, села на край кровати и испуганно съежилась.

— Сколько дней у тебя задержка? — прямо спросил Ясень. — Два, три?

Надишь вздрогнула и бросила на него панический взгляд, прежде чем снова уставиться в пол.

— Откуда ты знаешь?

— Не смотри на меня как загнанный в угол параноик. Я знаю твой цикл. Посчитать несложно. Арифметика на уровне первого класса начальной школы.

— Три дня, — обреченно созналась Надишь.

— Это может быть из-за стресса, — предположил Ясень. — Тем более что причин перенервничать у тебя было более чем достаточно. Один теракт в аэропорту чего стоил…

— Может быть, — произнесла Надишь чуть слышно.

— Анализ крови покажет. В понедельник я соберу у тебя кровь из вены и сдам в лабораторию.

— Если кто-то узнает… меня будут обсуждать.

— Оформим под чужим именем. Никто ничего не узнает.

У Надишь не было сил спорить, поэтому она просто кивнула. Ей было так плохо. Она едва различала предметы обстановки вокруг. Казалось, ее окружает тьма несмотря на то, что машибажа сегодня не было и день стоял ясный. Ясень сел рядом — Надишь ощутила, как толстый матрас примялся под его весом. Затем рука Ясеня обвила ее плечи.

— Нади… все не так страшно, как тебе кажется. В свои тридцать три года я давно чувствую, что упускаю время. Я буду рад этому ребенку. Да и ты не похожа на женщину, способную сделать аборт и забыть об этом.

— Ты не понимаешь. Он будет кшаанцем! — все это время Надишь держалась, даже после нападения Джамала она не заплакала, но сейчас разразилась фонтаном слез.

— Ну, технически он будет полукровкой, — возразил Ясень. — Хотя какая разница, какой оттенок кожи у него получится? Мы все оформим официально. Это будет наш законнорожденный ребенок.

— Ты хоть представляешь, какой получится скандал? Люди будут говорить...

— Ну и что? Люди всегда говорят. Если бы я всех их слушал, у меня бы голова лопнула.

— У тебя всегда все просто! — психанула Надишь. — Ненавижу тебя за это!

Ясень усмехнулся, а затем притянул ее к себе и мягко поцеловал в губы.

— Я тебя тоже ненавижу. Сильно-сильно.

Уложив Надишь, он лег рядом, обнимая ее. Уткнувшись лицом ему в грудь, Надишь плакала, пока не уснула.

Проснувшись только к вечеру, она сразу ощутила знакомые боли в животе. Ясень выдал Надишь таблетку спазмолитика и поменял простыню, закапанную кровью.

— Я несколько разочарован, — признался он.

За последние две недели Надишь настолько истощилась эмоционально, что сейчас едва ли вообще была способна что-то чувствовать. Однако, все еще лежа в постели, она позволила своему воображению побродить…

На протяжении жизни, начиная уже лет с десяти, мысли Надишь порой устремлялись к ребенку, которого она могла бы иметь в будущем. Почему-то это всегда была девочка. Родись у них с Ясенем совместная дочь, какая бы она была — вспыльчивая, как мать, или хладнокровная, как отец? Как бы она выглядела? Надишь не доводилось видеть полукровок, и она не представляла, к какому результату приведет смешение двух рас. Одно известно: будучи рожденной от ровеннского отца, дочь была бы гражданкой Ровенны, а это предполагало уровень свободы, совершенно недоступный матери. Ясень был бы строгим и требовательным отцом, но едва ли безразличным или жестоким — да он и пальцем бы ее не ударил. Он бы терпеливо отвечал на все ее вопросы и дал бы ей лучшее образование, какое только сумел бы. Она сама выбрала бы для себя профессию, мужа и количество детей…

Все это представилось Надишь так ярко… Что ж, теперь она тоже ощущала разочарование.

Надишь увидела Джамала в понедельник после работы. Он ждал ее в машине и внешне являл собой чистое сожаление. Надишь не собиралась садиться в его машину, поэтому просто встала возле и скрестила руки на груди. Она рассматривала Джамала так холодно и безэмоционально, как будто он действительно был не больше, чем хищное насекомое. Примитивный разум, отсутствие чувств. Живет инстинктами. Увидел — хватай. Попытки объяснить ему, почему он поступил гнусно, — бесполезны. Не поймет.

Впрочем, сам по себе его поступок не был фатальным. Со временем боль и омерзение забылись бы, и Надишь бы успокоилась, спрятав воспоминания о Джамале в темный уголок памяти. Однако то обстоятельство, что она совершила измену, пусть и не добровольную, заложило динамит под ее отношения с Ясенем, и вот это ввергало Надишь в такое уныние, что она не знала, как ей с этим жить.

Джамал опустил стекло. Его рот приоткрылся, собираясь извергнуть очередной поток невнятных оправданий. Дешевая имитация человечности. Надишь не желала его слушать. Все уже кончилось. Осталось только поставить точку.

— Я больше не хочу тебя видеть, Джамал. Никогда.

Он оторопел.

— Неужели это все, что ты мне скажешь?

— Ах да… Еще кое-что: мне очень жаль твоих будущих женщин. Им не повезет с мужчиной, — произнесла Надишь и, развернувшись, направилась в сторону остановки. Она не чувствовала ничего. Как будто муху прихлопнула.