Отпусти меня

Глава 21

— Твой звонок застал меня сразу, как я вошла в квартиру. Даже переодеться после перелета не успела.

— Извини. Спасибо, что приехала, — голос Ясеня звучал чуть гнусаво.

— Ты сам-то как? Выглядишь ужасно.

— Перелом носа никого не красит. Ну да вправлять кости я умею. Через три недели заживет, будет как новый. Плюс пара ребер. Это все несущественно. Меня больше беспокоит Нади.

В поле зрения Надишь попала нижняя часть дородной женщины в темно-зеленом платье. Женщина стояла возле кровати, глядя на Надишь сверху.

— Ее осмотрели на предмет травм?

— Разумеется. Обследования тоже ничего не выявили. Физически она в порядке, разве что запястье растянула, ударив террориста.

— Она ударила террориста? Храбрая девушка.

— Иногда даже чересчур.

Собеседница Ясеня наклонилась. Надишь увидела перед собой серьезное лицо со строгими темно-серыми глазами.

— Ты меня слышишь? — спросила она, заглянув в широко раскрытые глаза Надишь.

Надишь поняла ее вопрос, но не ответила. Ее наполняло страдание. Оно контролировало ее полностью: сковало все ее мышцы, заблокировало ее голосовые связки. Даже ощущая, что она горит изнутри, Надишь лежала молча и неподвижно. Матрас вздрогнул и прогнулся — кто-то сел рядом. Чья-то рука начала гладить ее по голове. Знакомые пальцы, знакомые прикосновения. Ясень.

Женщина (психиатр, как легко было догадаться) посветила Надишь фонариком в глаз — зрачок сузился, реагируя на свет. Однако от щипка Надишь даже не пошелохнулась.

— Давно она в таком состоянии?

— С того момента, как случилось то… что случилось.

Надишь ощутила щекотание на щеке.

— Она плачет, — прокомментировала психиатр.

— Значит, слышит нас и все понимает, — Ясень наклонился и поцеловал Надишь в висок. — Просто не может ответить.

— Это диссоциативный ступор. Реакция на эмоциональное потрясение. Из ступора она выйдет, но едва ли на этом ее проблемы закончатся. Ты можешь положить ее в психиатрический стационар.

— Думаю, ей будет лучше здесь со мной. Я на больничном всю следующую неделю и сам буду давать ей таблетки, делать уколы и все, что назначишь.

— Пойдем побеседуем в гостиной.

Они говорили довольно долго. Затем психиатр вернулась в спальню и, протерев кожу Надишь спиртом, что-то ввела ей внутривенно. Проводив психиатра, Ясень вернулся к Надишь и лег с ней рядом. Он поглаживал Надишь и шептал ей что-то успокаивающее до тех пор, пока лекарство не подействовало и она не уснула. К тому времени она провела без сна более полутора суток, так что ее выключило полностью, в ноль.

Проснувшись, Надишь обнаружила, что может немного двигаться, но говорить по-прежнему неспособна. Ясень сводил ее в туалет и покормил бульоном с ложки, но много она не съела. Даже полусидя на подушках, она ощущала огромную усталость, и вскоре ей снова пришлось лечь. Ясень устроился рядом. Кажется, он намеревался не отходить от Надишь ни на шаг, и она была ему благодарна. В этом океане страдания он был единственным, что не причиняло боль.

Уже в первые дни лета установилась страшная жара. На улицах Радамунда плавился асфальт. Крыши раскалились так, что птицы перестали садиться на них, опасаясь зажариться заживо. Плотный тяжелый воздух вызывал ощущение удушья. Для Надишь все это не имело значения. Она не покидала спальню, где кондиционер поддерживал стабильную температуру, не превышающую 25 градусов. День сменялся ночью, а Надишь не отличала одно от другого, спрятавшись с головой под одеяло. В ее разуме было всегда темно, как на дне ямы, наполненной нефтью. Иногда Надишь удавалось приподняться ближе к поверхности, но затем она вспоминала мягкую, пахнущую лосьоном, чуть шершавую от щетины щеку, которую она столько раз ощущала губами, и ее накрывало такое уныние, что она камнем шла на дно.

Каждое утро Ясень вытаскивал ее из постели, вел в ванную комнату, заставлял умываться и чистить зубы. С лонгетой, фиксирующей запястье правой руки, чистить зубы было крайне неудобно, а левой рукой у Надишь не получалось вовсе, поэтому иногда Ясень чистил ей зубы сам. Затем он переодевал ее в чистую сорочку и расчесывал ей волосы. Надишь не понимала, зачем это нужно. Даже если ее зубы выпадут все до единого, а волосы сваляются в ком, какая разница? Ее жизнь закончена. Что-то сломалось в ней так безнадежно, так необратимо, что она не могла стоять вертикально, все время кренясь, как смятый стебель.

— Лесь не для того умер, чтобы ты по нему убивалась. Он желал тебе счастья, — не выдержал Ясень однажды утром.

Надишь ничего на это не ответила — она до сих пор не разговаривала. Она просто уронила зубную щетку, вцепилась в край раковины и начала плакать.

— Прости… — испугался Ясень. Обхватив Надишь, он опустился на пол возле ванны и пристроил Надишь у себя на коленях. — Утешитель из меня сильно так себе. Но я пытаюсь.

Он укачивал и гладил Надишь, и постепенно она притихла, обессиленно уткнувшись ему в шею.

Приведя Надишь в относительно вменяемый вид, Ясень кормил ее завтраком — обычно на диване в гостиной, вручал ей все таблетки по списку, а затем возвращался с ней в постель. Телефон теперь размещался на прикроватном столике в спальне и регулярно звонил. В отсутствие Ясеня всех хирургических пациентов перенаправляли в другие больницы, но по поводу тех, что уже лежали в стационаре, возникала масса вопросов. К тому же никакой больничный не освобождал Ясеня от его административных дел. Глядя, как он рядами раскладывает бумаги по одеялу, Надишь подозревала, что в гостиной ему было бы удобнее, но он очевидно не хотел бросать ее одну. Вечером, покончив с работой, Ясень читал Надишь вслух. Он начал с книг на медицинскую тематику, но Надишь угрюмо покачала головой: она и слышать не желала про медицину. Тогда Ясень отыскал у себя на полках какой-то исторический роман и начал зачитывать его. Надишь не вникала в содержание, но голос Ясеня успокаивал ее сам по себе, отвлекая от той саднящей боли, что теперь сидела в ней постоянно.

По вечерам приходила психиатр. Надишь покорно выполняла все ее указания, какими бы странными они ни были: вспомни, как тот человек напал на тебя; одновременно следи за движениями моей руки влево-вправо. Психиатр объяснила, что травматические воспоминания хранятся в мозге изолированно, вызывая сильные эмоции. Чтобы переработать эти воспоминания быстрее и ослабить эмоциональную нагрузку, необходимо вовлечь в этот процесс и другие участки мозга. Метод имел научное обоснование и, как утверждала психиатр, доказанную эффективность. Надишь не подвергала слова специалиста сомнению — вероятно, многим это действительно помогло. Проблема в том, что Надишь являлась не жертвой, а преступницей, и терзали ее не воспоминания, а совесть. К сожалению, для борьбы с совестью не были разработаны психотерапевтические методики.

Ночи были мучительны. Надишь снились кошмары. Она их не запоминала, но начинала метаться и плакать во сне. Ясень будил ее и принимался успокаивать. Хотя днем она молчала так, будто кошка унесла ее язык, во время кошмаров у нее вырывались отдельные невнятные слова. К концу недели лекарства наконец-то возымели эффект и кошмары прекратились.

В воскресенье, девятого июня, Надишь исполнилось двадцать лет. Она была не в том состоянии, чтобы следить за числами, и о событии ее уведомил Ясень.

— Что ты хочешь в подарок? — спросил он, лежа рядом с ней.

Надишь хотела живого Леся обратно. Все остальное ее не интересовало. Так что она просто уткнулась лицом в подушку.

— Мы вернемся к этой теме позже, — сказал Ясень. — Ты только приди в себя. Я женюсь на тебе. Оплачу тебе университет. Что угодно для тебя сделаю.

В понедельник Ясеню пришлось выйти на работу. Начальника тюрьмы, пережившего неудачное покушение, к тому времени уже выписали и где-то спрятали. Преступников задержать не удалось. Тот факт, что они проникли и скрылись через аптечный пункт, был установлен уже позже, после их бегства.

— Полагаю, я теперь на плохом счету у террористов, — заметил Ясень.

Полиция полагала так же, поэтому приставила к нему охрану. Ясень уехал на работу в сопровождении двух полицейских машин и должен был вернуться в их же компании. Надишь могла не бояться за него.

На время отсутствия Ясеня в квартиру пришла его домработница Гортензия. Это была полноватая, но шустрая женщина лет шестидесяти, чьи поседевшие добела волосы были выкрашены в рыжий цвет. Стоило ей шагнуть за порог, как она пожаловалась на беспорядок, хотя никакой беспорядок вокруг Ясеня не образовывался в принципе, и рьяно принялась за уборку. Лежа в постели, Надишь слушала шум пылесоса и конкурирующее с ним пение. Гортензия не попадала ни в одну ноту. Забыть о ее присутствии в квартире было невозможно. Явившись для уборки в спальню, Гортензия бойко разговаривала с запрятавшейся под одеяло Надишь, хотя та ничего ей не отвечала. Позже, столкнувшись с Надишь, выходящей из туалета, она разразилась пронзительным воплем.

— Ты прямо как призрак! Эти твои волосы черные до колен…

Волосы до колен были явным преувеличением — разве что на ладонь ниже талии. К тому же призраков обычно изображали белыми и сияющими, а Надишь была темная и смуглая. Тем не менее Гортензия продолжила так ее называть. Надишь не возражала. Надишь вообще никому теперь не возражала.

Вечером вернулся Ясень, и Надишь вцепилась в него как утопающая. Она понимала, что все идет к тому, что она останется без него, но пока изо всех сил старалась не думать об этом. В тишине и покое спальни с плотно задернутыми шторами, под монотонное гудение кондиционера, Ясень наконец-то решился рассказать ей о той ночи в больнице. Надишь слушала его очень внимательно. Только теперь она начала понимать, что произошло в действительности.

В среду, за двое суток до нападения на больницу, в машину начальника тюрьмы подложили взрывное устройство. Поздно вечером, когда начальник тюрьмы возвращался домой после работы, машина взорвалась. Шофер погиб на месте, начальник тюрьмы отделался ранениями средней тяжести. Ровеннские власти инцидент не афишировали. Пациент поступил в больницу уже в десятом часу вечера. Ясень оперировал его без Надишь, возможно, при помощи кого-то из ровеннцев. Затем пациента разместили в отдельной палате, запретив всем вовлеченным раскрывать информацию о его присутствии. Ничего из этого Надишь не знала и знать не могла.

Разумеется, это было просто совпадение, что начальник тюрьмы прибыл именно в ту больницу, где работала подружка Джамала, тем не менее террористы решили воспользоваться удачей и быстро составили план. Джамал образцово провел Надишь. Вся эта история про тюремный долг была ложью от начала до конца. Предлагая ей выкрасть лекарства, он уже знал, что это невозможно, что в конечном итоге Надишь придется обеспечить доступ в здание, чтобы Джамал вынес лекарства самостоятельно... Террористам также требовалось обязательное присутствие хирурга — единственного доктора, гарантированно осведомленного о местонахождении начальника тюрьмы. И здесь Надишь тоже оказалась весьма полезной…

Хотя по периметру здания расхаживали полицейские (немногочисленные, но вооруженные), проникнуть внутрь сквозь открытое окно было не проблемой. Взломав дверь аптечного пункта, террористы прямиком устремились в хирургический кабинет. Их план был рискованным и все же вполне мог сработать. Окажись докторишка побоязливее и поуступчивее и согласись отвести их к начальнику тюрьмы, они действительно смогли бы похитить недобитую жертву покушения прежде, чем полицейские опомнятся. Вот это был бы успех. Но Ясень заартачился.

— Ненавижу террористов, — буркнул он, поглаживая волосы прижавшейся к нему Надишь. — Если бы я подчинился, то прожил бы остаток жизни с ощущением, что меня не отмыть. Сдать пациента на растерзание отморозкам. Какой позор! К тому же я очень сомневался, что они оставят меня в живых после того, как я проведу их к жертве. Прирезали бы сразу, как во мне пропала потребность.

Надишь судорожно стиснула в пальцах мягкую ткань его рубашки.

— Не бойся, — Ясень поцеловал ее в макушку. — Я жив. В действительности ситуация была лучше, чем казалось со стороны. В связи с нахождением на территории больницы столь важного лица уровень безопасности был поднят. Кроме тревожных кнопок заработали кнопки безопасности, установленные на нижней поверхности врачебных столов. Суть этих кнопок в том, что во время ночного дежурства хотя бы одна из них должна быть нажата прежде, чем истечет очередной час. Это отправляет полиции уведомление: все в порядке. Отсутствие уведомления воспринимается как сигнал тревоги. Когда террористы напали на меня, они немедленно связали мне руки, мешая дотянуться до тревожной кнопки. Но то, что кроме нее есть и другая, на которую я должен нажать, они не знали. Я посмотрел на часы. Мне требовалось продержаться порядка пятнадцати минут.

Для человека, чьи ребра еще побаливали, а с носа не сошел отек, Ясень вспоминал произошедшее поразительно спокойно, и Надишь позавидовала его хладнокровию.

— Я осознавал, что, учитывая необходимость добыть от меня сведения, они едва ли убьют меня за это время — разве только случайно. Я также осознавал, что мне следует удерживать их в кабинете — ведь если, пытаясь тянуть время, я начну водить этих прекрасных людей по коридорам больницы, любой, кто попадется им на глаза, будет немедленно убит — а это, в основном, беззащитные медсестры. Так что мне осталось только вступить с ними в пространный диалог и надеяться, что я стану единственным пострадавшим. И тут в кабинет вошла ты…

Надишь, чья голова лежала на груди Ясеня, словно на подушке, услышала, как ускорилось его сердце.

— Я держался с тобой безразлично. Если бы они догадались, какие чувства я к тебе испытываю, то, пытаясь развязать мне язык, принялись бы пытать тебя, а не меня. А потом ты бросилась меня защищать… Вот тогда мне стало по-настоящему страшно. Нади… — Ясень прижался к ее макушке подбородком. — Меня не надо спасать. Я сам в состоянии справиться. И… касательно Леся. Я знаю, что тебе больно говорить о его смерти, но мы должны, тем более что ты все равно постоянно об этом думаешь. Лесь умер как храбрец, как мужчина. Но это было его решение — защитить тебя. Ты не виновата в том, что с ним случилось.

Если бы Ясень не был так неправ, его слова даже могли бы ее утешить. Однако нехватка ключевой информации лишала людей возможности сделать верные выводы. Будь Надишь осведомлена о кнопке безопасности, знай она, что вот-вот прибудет помощь, она не впала бы в истерику, приведшую к фатальным последствиям. Будь Ясень в курсе, какую роль в произошедшем сыграла та, что сейчас пригрелась у него на груди, подобно змее, он отшвырнул бы ее от себя и начал бы набирать номер полиции.

— Одного я не понимаю… — пробормотал он задумчиво. — Почему тот тип вдруг набросился на тебя? Что привело его в такую ярость?

У Надишь была версия. Она держала ее при себе.

В пятницу Ясеня дернули среди ночи. Ощутив его отсутствие, Надишь проснулась и больше уснуть не смогла. Ясень вернулся незадолго до рассвета и обнаружил Надишь сидящей на краю кровати — поджав под себя ноги, как птица на жердочке. К тому времени она уже вся заледенела под потоком воздуха из кондиционера. Ясень накрыл ее одеялом, лег рядом и обхватил своими теплыми ступнями ее ледяные ступни, пытаясь согреть их.

— Однажды этот кошмар закончится. Ты станешь такой, как прежде, — пообещал он.

Надишь в это не верила. Ее прежней больше не существует. После некоторых поступков, ранее немыслимых и неприемлемых, ты перестаешь быть собой и превращаешься в кого-то другого. И эту другую Надишь едва могла выносить.

На третьей неделе Ясень начал выходить на дежурства. Синяки, расплывшиеся под его глазами в результате перелома носа, сошли, да и ребра почти срослись. В ночи, когда Ясень отсутствовал, Гортензия оставалась в квартире. Она обосновалась в свободной комнате и, уходя вечером к себе, никогда не закрывала дверь. Слух у нее был как у кошки. Стоило Надишь всхлипнуть или завозиться, как Гортензия объявлялась в спальне, решительно включала свет и, засев в кресле, начинала читать вслух привезенную с собой книжку — никогда не с начала, всегда с того места, где она остановилась ранее. Лежа под одеялом, Надишь покорно слушала — хотя бы потому, что деваться ей было некуда. Гортензия предпочитала роанские любовные романы. Слова она произносила внятно и отчетливо, тем же невозмутимым четким голосом зачитывая все эротические сцены. Сначала Надишь поражалась тому, что кто-то не постеснялся описать столь интимные вещи, а потом все затмила общая маразматичность повествования.

Однажды она не выдержала.

— Это абсурд, — сказала она. После долгого молчания ее голос звучал слабо и хрипло. — Одна сюжетная несостыковка за другой.

— Надо же, призрак, ты наконец-то заговорила! — крякнула Гортензия. — И начала сразу с критики. Люди читают любовные романы не для того, чтобы искать сюжетные несостыковки. А чтобы успокоиться и расслабиться.

— А я ищу, — упрямо возразила Надишь.

— Умела бы расслабляться — так бы не съехала, — отрезала Гортензия.

Надишь промолчала. Не потому, что у нее случился рецидив мутизма, а потому, что возразить ей было нечего. Гортензия шумно захлопнула книжку и встала.

— Раз ты все равно не спишь и даже разговариваешь, почему бы тебе не встать, не набросить на себя какое-нибудь платье и не сварить со мной какао?

Кивнув, Надишь выбралась из-под одеяла. Под внимательным взглядом Гортензии она вытащила из шкафа первое попавшееся платье и, сбросив сорочку, надела его на себя.

— Ну и худышка же ты, — прищурилась Гортензия. — Тебе по свинье в день нужно скармливать. Но красивая. Он так тебя любит. Он обязательно на тебе женится.

— Нет, не женится, — немедленно возразила Надишь. — Я грязная кшаанка. Я умру в тюрьме.

— Ты в депрессии. Вот тебе и лезут в голову всякие глупости, — взяв Надишь за запястье, Гортензия потащила ее в сторону кухни.

— Я не в депрессии. Я просто осознаю, что превратила свою жизнь в дерьмо.

— Если врач сказала, что в депрессии, значит — в депрессии. Вытащи-ка молоко из холодильника.

Надишь достала из холодильника пачку молока. Гортензия перелила молоко в кастрюльку и поставила ее на плиту.

— Я совершила ошибку, — призналась Надишь. — Нет. Я совершала одну ошибку за другой. И это привело к катастрофическому результату.

Она была рада, что обрела речь. Теперь она хотя бы могла кому-то пожаловаться. По крайней мере, пока снова не заткнет себе рот.

— Мы все совершаем ошибки, — небрежно пожала плечами Гортензия. — Автоматический приниматель правильных решений в нас не встроен. Уж ты-то должна это знать. Ты с хирургом живешь. У плохого хирурга ошибок на большое кладбище, у хорошего — на маленькое.

— Это меня никак не оправдывает, — резко возразила Надишь, задетая еще и тем, что кто-то осмелился усомниться в блестящем, незамутненном профессионализме Ясеня.

Гортензия прищурилась.

— Злишься? А у меня ведь тоже такое было — когда мой муж умер, я ополчилась на весь свет и на себя в первую очередь. Так что я тебя понимаю. Даже если и не одобряю.

— Что с ним случилось?

— Переходил дорогу. Думал о своем. Его сбила машина.

Надишь моргнула.

— Мне очень жаль.

— Не жалей. Это был удар, но я от него оправилась. И ты оправишься.

— Я никогда не восстановлюсь. Я безнадежно сломана.

— Все чинится. Даже люди.

— Это все ваш ровеннский иррациональный оптимизм, знаю, — запальчиво произнесла Надишь. — Зачем вы отрицаете реальность? Почему бы не признать правду, какой бы горькой она ни была? Ваш муж умер, его не вернуть. Мой друг тоже мертв. Нам остались только тоска, только осознание, что их с нами нет.

— Все люди рано или поздно умирают. Мы не вечные. Но это не значит, что мы теряем друг друга навсегда.

— О чем вы?

— У нас с мужем родились трое сыновей. Они уже давно взрослые, они сами родители. Когда я смотрю на детей и внуков, я вижу — мой муж продолжает жить. В каждом из них осталась его частичка. Твой друг, я уверена, тоже оставил что-то после себя.

— Это очень слабое утешение, — отчеканила Надишь. — Оно совсем мне не помогает. Как чувствовала горе, так и чувствую. Всегда буду чувствовать!

— Достань какао и сахар, — приказала Гортензия. — Левый шкафчик, нижняя полка.

Надишь подчинилась.

— Сколько тебе лет?

— Двадцать исполнилось.

— В двадцать все навсегда, а что не навсегда, то навечно, — фыркнула Гортензия. — Молодость и глупость почти синонимы. Мой покойный муж был меня на пять лет старше и на пятнадцать умнее. Он меня научил трем простым правилам: если дают — бери, хочешь сказать — говори, а говорят — так слушай. Ты ничего из этих трех вещей не делаешь. Потому и несчастна. А ведь у тебя все есть, чтобы быть счастливой: дом, любимый человек и призвание. Ты не как остальные несчастные кшаанские девочки, которые кроме своих глиняных скорлупок и мужей-скотов больше в жизни ничего не увидят. Тебе повезло. Три чайных ложки какао-порошка. Четыре ложки сахара.

— Да уж, повезло! — воскликнула Надишь. Притиснув к себе банку рукой в лонгете, второй рукой она сдернула крышку — так резко, что какао-порошок взметнулся облаком. — Какая прекрасная у меня жизнь!

— Ни одну, — покачала головой Гортензия. — Ни одну из трех.

Утром, дождавшись возвращения Ясеня с дежурства, Гортензия уехала. Ясень был вне себя от счастья, обнаружив, что Надишь заговорила, даже если ничего жизнеутверждающего она сказать ему не могла. Он поспал несколько часов и во второй половине дня снова отправился в больницу, а Гортензия вернулась, чтобы приготовить ужин. Несмотря на фрустрирующий диалог, состоявшийся между ними накануне, Надишь вышла к ней.

— Я помогу вам с ужином. Я не могу все время лежать. К тому же я люблю готовить.

Перед отъездом Ясень снял с нее лонгету, так что ее правая рука худо-бедно, но работала. Все же Надишь быстро устала и была вынуждена вернуться в кровать, но на следующий день она снова вызвалась на подмогу и на этот раз продержалась дольше, несмотря на утомительную, идущую одним сплошным потоком болтовню Гортензии.

— Все же ты мне нравишься, призрак, — резюмировала Гортензия. — Хотя сначала я отнеслась к тебе настороженно. Эти твои черные волосы в постели и пижмиш на кухне. Но теперь я вижу: ты такая же, как мы.

— Я не такая, как вы.

— Ну, мы все не такие как остальные. Мы такие, как мы, и больше никто.

Надишь была слишком озадачена, чтобы что-то ответить на это заявление.

— Ты выздоровеешь. Вы с Ясенем поженитесь, заведете детей. Вы будете счастливы. У меня ведь сердце кровью обливалось смотреть на него. Такой хороший человек, доктор. Разве что странный немного, ну да все врачи с придурью, особенно хирурги. Ведь ему, кроме меня, и поговорить было не с кем. Весь зачерствел, как хлеб, брошенный на землю.

Надишь нисколько не сомневалась, что эта женщина, с ее безудержной общительностью, изрядно досаждала Ясеню, который общительностью не отличался. Все же, несмотря на всю навязчивость Ясеневой домработницы, Надишь ощущала пробивающиеся ростки симпатии. Даже эта прямолинейность, свойственная ровеннцам в целом, но у Гортензии выраженная в особой степени, уже почти не вызывала раздражения.

— Завтра я помогу вам с уборкой. Мне нужно двигаться.

День шел за днем. В моральном плане состояние Надишь не улучшалось, но по мере того, как у нее прибавлялись физические силы, ей становилось все проще это скрывать. Она понимала, что ее не выпустят из квартиры раньше, чем она докажет Ясеню, что способна провести день вне постели и при этом не пошатываться. А ей очень хотелось вырваться. У нее были планы.

Вечером воскресенья, тридцатого июня, Ясень выключил свет в комнате и лег рядом с Надишь. От него пахло шампунем и зубной пастой. Когда он обнял Надишь со спины, она прижалась бедрами к его паху и чуть поерзала.

— Если ты продолжишь в таком духе, я приму это за намек.

Судя по тому, как он отвердел, его тело уже приняло это за намек. Заведя руку назад, Надишь обхватила пальцами его член и ввела в себя. Она уже давно не пила противозачаточные таблетки, однако последствия ее не заботили — потому что ее вообще не заботило ее будущее. Она сомневалась, что будет в нем присутствовать. Закрыв глаза, она попыталась настроиться на происходящее и возбудиться, но у нее не получилось. Мысль, что это может быть их последний раз, лишь усугубила ее подавленность. И все же даже в таком состоянии ей нравилось быть притиснутой к Ясеню и ощущать его кожу своей.

После долгого перерыва Ясеню было сложно себя контролировать, но в последний момент он успел перевернуть Надишь на спину и кончил ей на живот.

— Однажды я буду просто счастлив оплодотворить тебя, — заявил он, тяжело дыша. — Но не когда ты месяц принимала коктейль из антидепрессантов и успокоительных с сомнительным влиянием на плод.

Надишь дошла до ванной комнаты и приняла душ. Когда она взглянула на себя в зеркало, в ответ на нее посмотрели пустые, обманчиво спокойные глаза.

— Ясень, — сказала она, вернувшись в спальню и сев на угол кровати. — Ты должен меня отпустить. Я выздоровела.

— Нет, не выздоровела, — тихо возразил Ясень.

Надишь не могла видеть его в темноте, но различала слабое мерцание его кожи.

— И все же ты должен.

Ясень приподнялся и сел.

— Я это понимаю. Но когда я вспоминаю, как тот тип потащил тебя в перевязочную… мне хочется вцепиться в тебя и не отпускать. Где-то в моей голове та ночь еще длится. Я все еще связан, окружен, ничего не могу сделать, а обстоятельства пытаются отнять тебя у меня… и мне страшно.

— И все-таки я не могу вечно оставаться в твоей квартире, — возразила Надишь. — Завтра я поеду с тобой на работу.

— Ты так соскучилась по работе?

— Я хочу начать действовать.

Как только Надишь легла, Ясень вытянулся рядом и оплел ее объятиями. Это было так хорошо. Хотелось притвориться, что ничего не случилось. Забыть о справедливости ради маленькой, эгоистичной любви. Ведь если она ничего не скажет им, они ничего не узнают…

Но затем Надишь подумала о жене Леся. Молодой девушке, одержимой идеей соблазнить врача по соседству. Ее маленьком ребенке, который теперь никогда не увидит своего хорошего, доброго отца. Никто так не пострадал, как Лесь и его семья. И все это несчастье было причинено Джамалом… и еще одним человеком. Теперь они оба должны быть наказаны.