Отпусти меня

Глава 22

Месяц назад, когда Ясень забрал Надишь из больницы и увез к себе, она была одета в униформу. Сейчас униформа снова была на ней, выстиранная и выглаженная заботливыми руками Гортензии. Но Надишь не могла перестать думать о крови Леся, микроскопические частицы которой наверняка все еще оставались среди волокон ткани. Сидя на переднем сиденье машины, Надишь крутила головой, высматривая полицейских из сопровождения, но так никого и не увидела.

— Они больше не провожают тебя?

— Нет. Первое июля. С начала месяца они решили вернуться к своим основным обязанностям.

Это означало, что Ясеню снова может угрожать опасность, и Надишь угрюмо уставилась в окно, щуря глаза от яркого света. Несмотря на утро, температура уже подбиралась к сорока градусам, и над асфальтом дрожало марево.

Надишь, как всегда опасающаяся соглядатаев, вышла из машины на отдалении от больницы и проделала остаток пути пешком. Шагнув в хирургический кабинет, она обнаружила другую медсестру, сидящую за ее столом и мило беседующую с Ясенем.

— Это Санура, — представил Ясень. — Она заменяла тебя в июне.

При появлении Надишь медсестра поспешила встать.

— Доброе утро, — сказала она.

Надишь ответила на приветствие. Она уже видела Сануру в хирургическом стационаре. Санура была высокая — чуть ниже Ясеня, но стройная и гибкая. У нее была такая же длинная, как у Надишь, коса и черные задумчивые глаза с выражением несвойственной кшаанкам безмятежности. В стационаре Санура была на хорошем счету. Без сомнений, она отлично справлялась с новыми обязанностями, так же как отлично смотрелась рядом с Ясенем, и Надишь наполнилась бурлящей, ядовитой неприязнью, которую эта девушка ничем не заслужила.

— Иди пока в стационар, — приказал Ясень Сануре. — А насчет операционной решим.

Санура ушла. Стоило ей скрыться, как раздражение Надишь поутихло. Ее взгляд устремился к приоткрытой двери в перевязочную… Шторы в перевязочной были сдвинуты, внутри стоял полумрак, как будто помещение до краев наполняла мутная, грязная вода. Проследив, куда Надишь смотрит, Ясень шагнул было к ней, но она его остановила.

— Я сама.

Надишь зашла в перевязочную и села на кушетку, пережидая поднявшуюся в груди волну боли. Кровь Леся смыли с плиточного пола, но Надишь понимала, что ее воспоминания не поблекнут никогда. Стоит ей моргнуть — и перед глазами вспыхивает облаченное в белый халат длинное тело. Надишь запретила себе смотреть туда, но больше ее взгляд нигде не фиксировался, безразлично блуждая от объекта к объекту, пока не замер, наткнувшись на знакомую крылатую фигурку, красующуюся на шкафчике с лекарствами.

— Откуда это здесь? — возвратившись в хирургический кабинет, спросила Надишь у Ясеня и продемонстрировала статуэтку, брезгливо зажатую меж двух пальцев.

— Уборщица нашла ее на полу.

Вероятно, статуэтка выпала у Надишь из кармана. Выбросить подарок Леся рука не поднималась, но и смотреть на это безобразное глупое существо не было сил. Поразмыслив, Надишь сунула статуэтку в нижний ящик стола — тот, который открывала крайне редко. Что сломано, то сломано. Что испортилось, то не исправится. Кто умер, тот мертв.

— Мы опаздываем на пятиминутку, — поторопил Ясень.

Стоило Надишь войти в ординаторскую, как все взгляды устремились на нее. Человек, переживший трагедию, в принципе привлекает повышенное внимание окружающих, а кшаанская медсестра, увезенная ровеннским врачом и не появлявшаяся целый месяц, привлекает еще больше внимания.

Аиша наверняка была в курсе слухов и все же при появлении Надишь сердечно обняла ее.

— Наконец-то ты вернулась. И до чего исхудала, бедняжка!

— Знаю, — выдавила улыбку Надишь. — Мне надо съедать по свинье в день.

— Где же ты была все это время?

— Я проходила лечение в неврологическом стационаре. Ясень отвез меня туда и помог с госпитализацией. Меня выписали только в прошлую пятницу.

— Он так добр, — восхитилась Аиша.

— Да, очень.

— А как ты чувствуешь себя сейчас?

— Я все еще пью таблетки, но мне гораздо лучше, — ответила Надишь, как всегда, мешая ложь с правдой.

Она была уверена, что окружающие жадно прислушиваются к их разговору. Что ж, поверят ей или нет, а сплетни продолжатся. Позаботившись о ней после инцидента, Ясень выдал свое особое к ней отношение. Нацепив на лицо безразличную маску, Надишь заняла место у стены. Что ж, хотя бы Нанежа порадовала ее своим отсутствием.

Прием пациентов начался точно по времени и никакими эксцессами не сопровождался. Все же Надишь ощущала себя не очень хорошо. Она была растерянная, неловкая, реагировала на каждую фразу с задержкой на три такта и к полудню смертельно устала. Ясень не сделал ей ни единого замечания. Когда они закончили с последним пациентом, он даже решил ее похвалить:

— Ты была молодец. Ты очень хорошо справилась.

Надишь ощутила, как у нее щиплет в глазах.

— Я приберусь в перевязочной, — пробормотала она и скрылась за дверью.

Протирая поверхности, она услышала, как Ясень переговаривается с подошедшей Санурой. О том, чтобы сегодня Надишь отправилась с Ясенем в операционную, и речи не шло. С ее рассеянностью и заторможенностью можно было мириться на приеме, однако во время операции они могут стать для кого-то фатальными. Надишь не разбирала слова сквозь закрытую дверь, но голос Ясеня звучал расслабленно и спокойно. Три недели — достаточный срок, чтобы привыкнуть к новой ассистентке. А чтобы заметить, что ассистентка красива и очаровательна, достаточно и минуты… Периферическим зрением Надишь видела распростертый на полу белесый силуэт Леся. Даже в дневном свете силуэт был ярок и отчетлив. Что ж, хотя бы ей перестали являться оранжево-голубые плитки из аэропорта — таблетки, пусть и не излечили ее психику полностью, но все же сгладили большинство симптомов.

Санура что-то сказала, и Ясень рассмеялся. Санура определенно ему нравилась, и, судя по всему, могла успешно заменить Надишь не только в операционной. На секунду Надишь ощутила жгучую, метастазами расползающуюся по всей груди ревность. Будь она благороднее, то порадовалась бы за Ясеня — ведь она в любом случае не намеревалась оставить его себе. Однако благородство в ней иссякло, как и прочие лучшие чувства. Жизнь казалась невыносимой. Впрочем, у Надишь возникла идея, как притупить страдания… После секундного колебания она достала из шкафчика пузырек с семидесятипроцентным спиртом, щедро плеснула спирт в стакан, наполовину разбавила дистиллированной водой и, зажав нос двумя пальцами, залпом выпила. В разведенном виде спирт был безопасен для гортани и пищевода, а все равно жег огнем, и Надишь, закашлявшись, зажала рот ладонями.

— Я хочу немного прогуляться, — проинформировала она Ясеня, откашлявшись и выйдя из перевязочной. — Я давно не была на улице.

Она увидела в глазах Ясеня сомнение. Он действительно хотел бы вцепиться в нее, ни на минуту не оставлять ее без присмотра в этом опасном мире. Но рядом стояла Санура, мешая затеять препирательства, к тому же Ясень спешил в операционную. Да и как он удержит Надишь, если она твердо вознамерилась уйти? Разве что привяжет ее к стулу.

— Здесь поблизости, — смирился он. — И не дальше.

Надишь кивнула и устремилась к выходу, обойдя Ясеня по дуге, так как боялась, что он учует запах спирта.

В пустующей среди дня раздевалке она переоделась в свое блекло-красное кшаанское платье, месяц провалявшееся в шкафчике, и вышла из больницы. Дежурящий у входа охранник проводил ее недоуменным взглядом, но ничего не сказал. Июльское солнце наяривало как бешеное, испуская слепяще-яркий свет и волны удушливого, невыносимого зноя. Надишь даже стало плохо от жары. Впрочем, это могло быть и от спирта. Она долго шла вдоль дороги, пока не добрела до полицейского участка, который накануне разыскала на имеющейся в квартире Ясеня карте города.

Полицейский стоял снаружи и курил.

— Я убила человека, — сказала Надишь, встав возле него.

Полицейский смерил ее безразличным взглядом и снова присосался к сигарете. У него были взъерошенные волосы невнятного светлого оттенка, лишенные типичной для ровеннцев рыжины, набрякшие мешки под глазами и удлиненное асимметричное лицо. Надишь не нравилась лицевая асимметрия — для нее это был признак изъяна либо же внутреннего неблагополучия. Впрочем, она сама была неблагополучной и ущербной, а потому сочла недостатки полицейского успокаивающими.

— Я действительно убила человека, — еще раз призналась Надишь — на случай, если в первый раз полицейский ее не так расслышал.

— Да? — безразлично произнес полицейский и, посмотрев вниз на свои запыленные ботинки, выдохнул целое облако табачного дыма. Дым был такой едкий, что у Надишь защипало глаза.

— Ровеннца, — уточнила Надишь.

Полицейский развернулся и потушил сигарету о дверь участка.

— Пошли расскажешь.

Изнутри участок выглядел тесным и хаотичным. Здесь стояли три стола, но другие сотрудники отсутствовали. Прежде чем полицейский занял свое место, Надишь догадалась, какой из трех столов принадлежит ему. Разумеется, самый неряшливый. По центру стола, окруженная нагромождениями бумаг, керамическими кружками и переполненными пепельницами, стояла старомодная печатная машинка.

— Значит, явка с повинной, — заглянув в забитый доверху ящик стола, полицейский отыскал несколько чистых листов бумаги и вставил один из них в печатную машинку. — Фиксируем?

— Да, — Надишь упала на обшарпанный стул напротив и нервно зажала кулаки между коленями.

— Имя, дата рождения, место жительства, место работы…

Надишь все продиктовала.

— С речью у тебя что? — спросил полицейский.

— А что у меня с речью?

— Смазанная.

— Я принимаю антидепрессанты, успокоительные… и еще выпила немного спирта.

— Спирта?

— Да. Я в больнице медсестрой работаю.

— Ну, вы, медсестрички, знаете, что с чем мешать, чтобы конкретно захорошело… Так кого ты убила? Только говори медленно — я печатаю.

— Нет, — мотнула головой Надишь. — Убийство было потом. А началось все с того, что меня разыскал Джамал. В то время я была рада его возвращению… я думала, что он мой друг.

— Джамал? Который Джамал? Низкий и тупой или высокий и красивый?

— Высокий и красивый, — удивленно пояснила Надишь. — У него еще волосы кудрявые.

— Не повезло тебе. Тот, который низкий и тупой, куда приятнее как личность.

— Вы знаете Джамала?

— Многие знают Джамала, — буркнул полицейский. — Так что было дальше?

— Мы начали общаться. Впервые я что-то заподозрила, когда…

Вскоре Надишь поняла, что на работу сегодня уже не вернется. Такими темпами они и до ночи не управятся. Полицейский печатал двумя пальцами, порой подолгу выискивая клавиши. Ускориться он, однако же, не пытался. Даже в участке он продолжал курить, стряхивая сигареты в пепельницу или кружку — что первым подвернулось под руку. Надишь обратила внимание, что его пальцы так пожелтели от никотина, что каемки ногтей стали ярко-оранжевыми.

— Как долго вы в Кшаане? — спросила она, внезапно прервав свой рассказ о Джамале и обожженном.

— Три года.

— А там, в Ровенне, вы курили?

— Нет.

— Вам надо ехать домой, — посоветовала Надишь. — На вас заклятие плохо действует.

Полицейский посмотрел на нее как на помешанную.

— Какое такое заклятие?

— Спросите вашего психиатра, он расскажет.

— Я своего психиатра в глаза не вижу. Просто отправляю ему чек, а он мне — нужную бумажку.

— Кажется, это называется коррупция.

— Ты не отвлекайся, — скривился полицейский. — Что было дальше с обожженным?

— Я очень хотела помочь ему, поэтому украла у моего врача бланк с проставленной печатью и выписала рецепт самостоятельно, хотя не имела на это права. Ведь промедол — это наркотическое средство…

— Как же твой врач прошляпил такую важную штуку, как рецепт?

— Он хорошо ко мне относился. Он мне доверял.

— Тоже друг, значит?

Надишь опустила глаза, ощущая предательское пощипывание в носу.

— Да, друг. Он ни в чем не виноват. Когда он узнает, что я сделала, он будет в ярости. Можно его вообще не трогать? Это полностью моя вина.

— Посмотрим. Не растекайся мыслью по древу. Продолжай.

— Рецепт я отнесла в аптеку по адресу…

Ее темп речи постепенно снижался, подстраиваясь под скорость печатания полицейского. Иногда полицейский задавал дополнительные вопросы, но нечасто. Надишь рассказывала все как есть, умалчивая лишь об одном: своих отношениях с Ясенем. Если она предоставит полиции достаточно обвинительного материала, может быть, они не станут копать дальше… Изнасилование, совершенное Джамалом, Надишь упомянула, но мельком, зная, что спустя столько времени едва ли возможно что-то доказать, и полицейский не выразил ни сочувствия, ни интереса к ее вагинальным проблемам. О шантаже, предшествующем нападению на больницу, она рассказала подробно, но опять-таки не упомянула Ясеня, вместо этого упирая на то, что Джамал грозил расправиться с ней лично.

— Я сделала все так, как он потребовал… подменила ключи на новые, а старые спрятала в цветочном горшке…

— Мне бы раздобыть их, — сказал полицейский.

— Сегодня утром я их выкопала. Они у меня в сумке.

— Отдай.

— Возьмите, — Надишь протянула ключи.

Полицейский не стал к ним прикасаться, подставив бумажный конверт.

— Ключи мы приложим к делу. Что дальше?

К тому моменту, как Надишь дошла до событий в перевязочной, оглушающее воздействие спирта ослабло, сменившись пульсирующей головной болью, и она пожалела, что не может закинуться следующей порцией.

— Джамал замахнулся на меня ножом… я посмотрела на него… и увидела знакомые глаза…

— Помолчи-ка минуту, — прервал ее полицейский и бросил взгляд на блок кондиционера, висящий в углу. — Кондиционер опять отрубился…

Действительно, кондиционер молчал, перестав гнать едва охлажденный воздух. Полицейский встал, подошел к кондиционеру, приподнялся на цыпочки и вдарил по блоку кулаком. Кондиционер чихнул, хрюкнул и снова заработал, заполнив тишину шумным гудением.

— Блядский кондиционер, — прокомментировал полицейский. Он вернулся к столу и, не сдержав себя, отвесил ножке стола пинка. — Блядская страна.

Со стола посыпались бумаги. Полицейский не обратил на это внимания. Пристроившись на стуле, он положил пальцы на клавиши печатной машинки.

— Продолжай.

Надишь продолжила.

— Джамал точно убил бы меня, но Лесь… Алесиус, педиатр, вмешался. Он заслонил меня собой.

— С чего бы педиатр вдруг пустил себя под нож из-за тебя?

— Мы дружили, — бесцветно ответила Надишь, но затем ее губы скорбно скривились. — Очень близко дружили. И он просто не мог не вмешаться, не попытаться защитить меня.

— Ясно, — ухмыльнулся полицейский. Выдохнув дым в ее сторону, он оглядел ее ниже плеч и усмехнулся. — Похоже, у тебя много друзей.

Надишь проигнорировала этот гнусный намек. Она вспомнила, как Лесь вздрогнул и упал. Ее нижняя челюсть начала дрожать. Полицейский выдернул лист бумаги из печатной машинки и протянул его Надишь вместе с теми, что он напечатал ранее.

— Просмотри протокол и поставь подпись вот здесь… — показал полицейский оранжевым ногтем. — А, нет, подожди! — вдруг припомнил он. — Ты же говорила, что кого-то убила?

— Алесиуса. Не напрямую. Но я всячески поспособствовала его смерти, а потому виновата, — сухо пояснила Надишь.

— Ну, это ладно, — махнул рукой полицейский. — Виновата ты или нет, суд решит. А твои душевные терзания мы в протокол вносить не будем. Ставь подпись.

Пробежавшись по строчкам, Надишь указала:

— Опечаток много.

— Пальцы дрожат. Я промахиваюсь.

Надишь пожала плечами и расписалась.

— Я тебя поздравляю, — сказал полицейский, зашвырнув протокол на одну из стопок. — Лет на пять ты себе наговорила. А может, и на все десять.

— Десять? — флегматично повторила Надишь. Отсидит она пять лет, десять или пятнадцать, итог один — по выходе из тюрьмы она будет никому не нужна. Ясень найдет себе другую. Может быть, уже нашел и сейчас оперирует, наслаждаясь ее прекрасной компанией. С судимостью ни одна больница не примет ее на работу. Прозябать в Кшаане, весь день копошась в грязи за мелкую монету, или гнить в тюрьме — какая разница. Ей будет одинаково плохо.

— А чего ты хотела? Подделка рецепта, незаконное приобретение наркотических средств и так далее… Ну, может немного скостят за явку с повинной, да и то не факт, ведь ты целый месяц думала, прежде чем явиться.

Большую часть этого месяца Надишь провела в квартире Ясеня, едва способная двигаться, но этот факт она раскрывать не собиралась.

— Ты зачем пришла-то вообще? — спросил полицейский, впервые проявляя живое любопытство. — Сидела бы тише воды, ниже травы, может, и выкрутилась бы.

— Моя совесть не позволила бы мне уйти от наказания, — объяснила Надишь. — Но я также хочу, чтобы был наказан Джамал — по справедливости и по заслугам. Если мне грозит десятка, то какой срок светит ему?

— Джамал? — полицейский небрежно смахнул пепел мимо пепельницы. — А Джамал, скорее всего, выкрутится.

— Как — выкрутится? — недоверчиво переспросила Надишь. Она бросила на полицейского изучающий взгляд: не шутит ли он? Но полицейский казался абсолютно серьезным.

— Ну подумай сама, красотка. Что из того, что я от тебя услышал, поможет мне пригвоздить его? Разберем по пунктам, начиная с промедола. Против тебя имеется рецепт, который сейчас лежит и ждет, когда его в суд вызовут. Экспертизу почерка проведут, твое авторство определят — ты и отвечать будешь. А что Джамал? Попросил он тебя какого-то его приятеля вылечить… и? Приятелям помогать — это законом не запрещается.

— Это был не какой-то приятель, а беглый преступник! В том нашем разговоре Джамал даже не попытался это опровергнуть!

— То, что кто-то, сидя на заборе, не стал отпираться, для суда аргументом в пользу его виновности не является. Внешность приятеля помнишь?

— Бородатый, лысый.

— Выдам я тебе пятьдесят фоток. А там половина бородатых и лысых — и все на одно лицо. А остальные волосатые и бритые — твой тайный пациент мог затаиться и среди них, ведь преступники часто меняют внешность. Опознаешь?

— Не знаю, — растерялась Надишь, вдруг осознав, что едва ли помнит лицо обожженного, — ведь в последний раз она видела его в январе, да и тогда чаще смотрела на ожог, чем на его противную физиономию. — Сомневаюсь…

— Вот видишь.

— В любом случае эпизод с промедолом — это не главное, — возразила Надишь. — Основное — это нападение на больницу и связь Джамала с террористами.

— Так ведь ее, эту связь, ничего не подтверждает, — возразил полицейский. — Может, ее и вовсе нет.

— То есть? — оторопела Надишь. — Он втравил меня во все это… обманул… придумал, что ему угрожают, что ему нужны лекарства…

— Это мы только с твоих слов знаем.

— Вы утверждаете, что я вру? — вскинулась Надишь.

— Нет, я утверждаю, что твои заявления голословны. Правдивы они или лживы — какая разница, им все равно грош цена.

— Он был там, в больнице, вместе с террористами! Я видела его!

— Нет, не видела. Разве только глаза, причем всего-то на пару секунд, будучи при этом в слезах, соплях и истерике. Тут легко опознаться. Ни один суд не вынесет обвинительный приговор на основании такого хлипкого свидетельства.

— Я не опозналась! Я абсолютно уверена, что это был он! К тому же только ему было известно, что окно будет открыто и какое именно!

— Там мы уже определились, что — без доказательств и свидетелей — вашего разговора с Джамалом считай вовсе не было… Может, кто-то все-таки подтвердит, что Джамал приходил к тебе?

— Мы встретились ночью… а потом рано утром… где-то в пять часов, может быть, еще раньше… — плечи Надишь поникли. — Не думаю, что в такое время нас кто-то видел. Но, послушайте, я ведь отдала вам ключи! Замок, который я открыла, Джамал собирался забрать с собой, заменив сломанным. Судя по тому, что в больнице все тихо и никого из сотрудников не таскают на допросы, полиция поверила, что преступники проникли в здание посредством взлома… значит, Джамал поступил как намеревался. Если арестовать Джамала… обыскать его жилище… найти больничный замок… сопоставить с ключами… то тогда причастность Джамала будет полностью доказана.

— Месяц спустя? — усомнился полицейский. — Ты действительно думаешь, что такой хитрожопый тип, как Джамал, все еще хранит замок, связывающий его с преступлением, на тумбочке возле кровати?

Поднеся руку ко рту, Надишь отчаянно прикусила костяшку.

— Впрочем, что касается ключей, то тут я припомнил кое-что интересное… И теперь вижу, что они действительно являются веской уликой. Но — учитывая, что замок едва ли когда-то будет найден — не против Джамала, а против тебя. Лучше бы ты оставила их в горшке.

— Поясните, — потребовала Надишь.

— К каждому приличному замку прилагается серийный номер. Пользуясь этим номером, завод-производитель может изготовить дополнительный ключ. Уверен, что та контора, что установила решетки на окна вашей больницы, хранит все эти номера. Мы отправимся к ним, установим, какой номер зарегистрирован за замком, что висел на окне аптечного пункта, попросим изготовить по номеру дополнительный ключик и сравним. И если тот ключ, что нам предоставят, совпадет с теми, что я получил от тебя, то факт, что окно открыла именно ты, можно считать доказанным. Тем более что на ключах наверняка отыщется твой хороший, отчетливый отпечаток пальца. Ну а дальше, пользуясь подготовленным тобою путем, в больницу заявились террористы — не важно, с Джамалом или без. Поняла? Увидела, на что это тянет? Ты женщина, без веских оснований к стенке тебя не поставят, особенно если не выявят других случаев твоего пособничества террористам. Но и десяткой тебе уже не отделаться.

Надишь почувствовала, как с ее лица схлынули все краски.

— То есть я уже почти террористка? А Джамал все еще невиновен? Да если бы я действительно якшалась с террористами, явилась бы я к вам, чтобы все это рассказать? С риском получить по приговору пулю в затылок? Я что — сумасшедшая?

— Почему же? Причин для твоего признания может быть множество, в том числе весьма рациональных. Помогла дружкам — так сказать, по доброте душевной, а они, неблагодарные, попытались тебя устранить как лишнего свидетеля. С первого раза не получилось — благородный педиатр вмешался, но ведь будет и второй. Вот ты и решила, что в тюрьме живее будешь. Ну а чтобы не загреметь по полной программе, придумала всю эту историю с Джамалом — террористов знать не знаешь, окно открыла для воришки-приятеля. Это совсем другая статья, совсем другой срок.

— С чего бы я решила подставить Джамала? Он был моим другом — помните?

— Ну да — был, — усмехнулся полицейский. — А потом он тебя изнасиловал — чем не причина для мести. Или не изнасиловал. Может, ты сама ему дала, а он не оценил. Нашел себе другую красотку или даже двух. Вот ты и решила подставить парня — попутно решая собственные проблемы. Тем более что он уже сидел, а потому на карандаше у полиции — легкая мишень. Состряпала историю… он тебя принуждал, он тебя втянул. Небось рассчитывала, что присядешь всего-то на пару лет, а за это время, глядишь, полиция с остальными твоими бывшими друзьями разберется. Вылетишь как птичка из клетки, будешь летать свободно.

— Какой бред! Ваши домыслы никуда не годятся! — произнесла Надишь звенящим голосом. — Если сейчас вы вцепитесь в меня, игнорируя мои показания о Джамале, то позволите человеку, который убил одного из вас, ровеннцев, причем связанного и беззащитного, гулять на свободе!

— Так на свободе столько мразей разгуливает, и не сосчитать. Мне что же, из-за каждой переживать?

— Вы гнусный человек! — сорвалась Надишь.

— Нет, я просто знакомлю тебя с реалиями. Ты только не реви. У меня жена все время ревела. Так бесило, аж развелся.

— Уверена, вы давали ей массу причин для слез! — огрызнулась Надишь.

Полицейский хмыкнул и вытянул из пачки очередную сигарету.

— Ладно, допустим, я тебе поверю. Вот прям сейчас возьму — и поверю. Ты — сплошь жертва обстоятельств; Джамал — злодейский злодей. Но что поменяется-то? Доказательств на него как не было, так нет. Выдернем мы его в участок, начнем допрашивать, а он в ответ начнет нам гнать. А гнать он умеет, это ты сама недавно поняла, а мы давно уже знаем. А что в итоге? Он себя палить не станет, основания для задержания отсутствуют. Пожурим мы его — и придется нам его выпустить.

— Я буду свидетельствовать против него!

— А его приятели — за. И самое главное: пока мы Джамала окучиваем, его основные подельники всполошатся и смотают удочки. Вот, например, те три типа, что были с ним в больнице… Ты кого-то узнала?

— Нет.

— То-то. Не-а, в такое я лезть не буду. А вот тебя загрести — это легко. Прямо сейчас.

Надишь начала дрожать.

— Это неправильно, — сказала она. — Это все очень неправильно. Неужели ничего нельзя сделать?

— Ну почему же ничего. Кое-что возможно. Но тебе придется мне помочь.

— О чем вы? — Надишь вперила в полицейского мрачный недоумевающий взгляд.

— Из того, что я от тебя услышал, у меня сложилось впечатление, что Джамал не планировал тебя убить, а вознамерился спонтанно…

— Похоже на то.

— Что могло его подвигнуть?

— Я не знаю, — солгала Надишь. — Хотя… Я кричала, плакала, совершенно себя не контролировала. Меня могли услышать сотрудники больницы. Вероятно, Джамал запаниковал. Разозлился, что я могу сорвать их план. К тому же он уже был зол на меня, так как я не сразу согласилась помочь ему, несмотря на все его заверения, что тот тип, который требовал от него добыть анальгетики, угрожает лишить его жизни. Вероятно, сработало все в сумме.

— При условии, что ты не узнала его среди террористов, у Джамала не было веской причины устранять тебя. Ведь ты могла дать показания только касательно кражи лекарств, да и того бы не сделала, так как у тебя у самой рыльце в пушку.

— Видимо, — осторожно согласилась Надишь, не понимая, куда клонит полицейский.

— Джамал в курсе, что ты его узнала?

— Сложно сказать. Все происходило очень быстро. Но у меня во рту был кляп, так что я совершенно точно не могла позвать его по имени.

— Ты сказала, он изнасиловал тебя…

— Верно.

— А до этого он к тебе приставал?

— Много раз.

— То есть он тебя хочет…

— Да, — подумав, согласилась Надишь, вспомнив последний насильственный поцелуй Джамала. — Презирает, ненавидит, но хочет.

— Презирает, ненавидит — это неважно. Самое главное, что хочет, — откинувшись на спинку стула, полицейский прошелся по Надишь сальным, оценивающим взглядом. — Выглядишь ты как голодная сиротка. Впрочем, кому-то такое как раз по вкусу.

— Я не всегда была такой тощей, — сердито возразила Надишь и, чувствуя себя неуютно, подтянула горловину платья повыше.

— Как ты думаешь, если ты придешь к нему — ласковая, виноватая, истосковавшаяся по его «дружбе», он возьмет тебя обратно?

— О чем вы?

— Ты хочешь, чтобы я его засадил. И я тоже хочу прижать к ногтю эту сволочь. Сейчас я убираю твои показания в дальний ящик и не даю им хода. А ты идешь к Джамалу.

— Вы хотите, чтобы я следила за ним?

— За ним, за его друзьями… Проводи с ними время, держи ушки на макушке. Раздобудешь полезную информацию — и это зачтется тебе в суде. Может, таки уложишься в десятку.

— Я согласна.

Полицейский выгнул бровь.

— Вот так сразу, не раздумывая? Я ведь предлагаю тебе опасное дельце. Впрочем, альтернатива у тебя тоже не сахар…

— Я сделаю что угодно, если это поможет мне добиться моей цели.

— И какова твоя цель?

— Я хочу, чтобы Джамала осудили как террориста, — бесстрастно объяснила Надишь. — Чтобы он издох от ровеннской пули, пущенной ему в затылок. И это будет лучшее завершение его паршивой вредительской жизни.

— А если не получится?

— Тогда я сама его прирежу.

— Ты бы полегче с разговорами…

— А что вы мне сделаете? — язвительно осведомилась Надишь. — В тюрьму посадите?

Полицейский откинулся на спинку стула и закурил.

— Вы, женщины, вроде как слабый пол, плаксивые, нежные, — ухмыльнулся он. — Но стоит вас как следует выбесить, так вы в жуть какую-то превращаетесь. Каждый раз поражаюсь.

Когда Надишь вышла из полицейского участка, уже перевалило за восемь вечера. Она дождалась автобуса и поехала в барак. Оказавшись в своей комнатушке, которую вот уже сколько недель не видела, она присела на край жесткой, узкой кровати и угрюмо огляделась. Это место было уродливым и абсолютно чуждым. Здесь почти не было ее вещей, только платье, красная кофта и медицинские книги. Но книги ей были больше не нужны.

На пятиминутке Ясень бросал на нее столь раненые, столь пронзительные взгляды, что Надишь поспешила спрятаться за пышную фигуру Аиши, заодно скрывшись и от явившейся в последний момент Нанежи. Однако в хирургическом кабинете от разговора будет не отвертеться, и по пути туда Надишь ощущала, что на щиколотки ей навесили гири.

Ясень накинулся на нее сразу, как она вошла.

— Ты пропала вчера.

— Я уехала к себе, — произнесла Надишь неживым голосом. — Мне все равно было нечем заняться в больнице. Ты не выдал мне никаких поручений.

— Ты хоть представляешь, как я волновался? Не явись ты сегодня, я бы отменил пятиминутку и отправился бы прямиком в полицию! На самом деле я вчера едва удержался от того, чтобы начать им звонить!

Ясень хоть и опустил голос до шепота, но фактически все равно орал. Никогда Надишь не видела его таким заведенным. Террористы его не пробили. Неадекватные пациенты, бессонные ночи, работа на износ его не пробили. Но стоило Надишь потеряться на один вечер, и он в истерике. Надишь предпочла бы, чтобы он просто забыл о ее существовании.

— Незачем было себя накручивать, — сказала она сухо, и Ясень моргнул, пораженный.

— Серьезно? Моя девушка, которая еще не восстановилась после нервного срыва, берет и исчезает, а я должен не нервничать?

— Я не твоя девушка.

— Даже комментировать не буду это абсурдное заявление… — скрипнул зубами Ясень.

— Ты уже прокомментировал. И после работы я имею право ехать куда мне угодно.

— Нади, зачем ехать куда угодно, когда у тебя есть дом?

— Это не мой дом.

— Там твоя зубная щетка, книги, платья и целый ящик твоего нижнего белья. Это твой дом.

— Нет, твой, — упрямо возразила Надишь. Ей было так муторно от этого разговора, что хотелось развернуться и сбежать. Одно останавливало: Ясень бросится вдогонку.

— Иногда, когда люди любят друг друга, они начинают жить вместе, — разъяснил Ясень снисходительным тоном. — И тогда дом одного из них становится домом для другого.

— Мы не живем вместе. Ты просто держал меня в своей квартире, пользуясь тем, что я не в состоянии уйти.

— Разве? — изумился Ясень. — Я думал, что забочусь о тебе. А сейчас выясняется, что я тебя похитил и пленил. Неужто я настолько утратил связь с реальностью? Или это ты, пропустив вечернюю порцию таблеток, ударилась в странные измышления?

— Нет, я абсолютно рациональна, — возразила Надишь все тем же мертвенно-спокойным тоном. — Я бросаю тебя, Ясень. И заодно ухожу из хирургического отделения.

— Что? — Ясень отступил, наткнулся на кушетку для пациентов и сел.

— Я сказала.

Ясень посмотрел на Надишь, потом себе на колени, потом снова на Надишь. Он выглядел оглушенным, словно человек, которого ударили по голове мешком с мукой.

— Это бессмысленно.

— Нет, у меня есть серьезная причина для этого, — Надишь думала над ней всю дорогу до больницы, перебирая то одно, то другое и пытаясь отыскать что-нибудь хоть сколько-то убедительное. — Когда я смотрю на тебя, я вспоминаю ту ночь, когда Леся убили. Прокручиваю эту сцену снова и снова у себя в голове. Я хочу оставить все это в прошлом. Даже если вместе с тобой.

— Это очень странный способ решить свои психологические проблемы, — пораженно мотнул головой Ясень. — Если тебя терзают воспоминания, сосредоточься на психотерапии. Ты халтуришь во время сессий. Витаешь в облаках, отмалчиваешься. Работай в полную силу! Принимай, наконец, те таблетки, которые ты вчера оставила на стойке у меня в кухне. Ты привязана ко мне, Нади, ты во мне нуждаешься. Оттолкнув меня, ты не почувствуешь себя лучше!

— Я больше не хочу заниматься психотерапией. Это все пустая трата времени. Да и к тебе я не настолько привязана, как ты думаешь. Недельку поскучаю — и забуду. Перестань спорить со мной, Ясень. Решение принято. Переведи меня к другому врачу.

Ясень упрямо задрал нос. За прошедший месяц кости, тщательно вправленные на место, срослись, отек сошел, нос принял первоначальную форму — будто и не было никакого перелома. Ясень действительно был прекрасным хирургом. Стоило Надишь лишь задуматься о том, что она никогда больше не окажется с ним в одной операционной, как она испытывала такую боль, будто ее в живот пырнули.

— Нет, ты не уйдешь из моего отделения. Я тебя не отпущу.

— Ты не имеешь права меня удерживать.

— Имею. Я твой начальник.

— Я все путаю. Я быстро устаю. Я не в состоянии работать так хорошо, как раньше. Ты не подвергнешь опасности жизни пациентов.

— Я переведу тебя в стационар и поставлю выполнять простейшие процедуры. Но совсем из моего поля зрения я тебя не выпущу. Днем, хотя бы до часа дня, ты будешь на приеме со мной.

— Тогда я уволюсь.

— Я порву твое заявление в клочья и сделаю вид, что никогда его не видел.

— В этом случае я просто перестану являться на работу.

— Попробуй. Я накатаю заявление о пропаже человека и приеду прочесывать твой район вместе с полицией. Заодно наконец-то разведаю, где ты вообще живешь.

Это было худшее, что Ясень мог сделать. Что ж, зато его несдержанность обеспечила Надишь прекрасный повод психануть. Развернувшись к стене, Надишь изо всех сил приложилась о нее лбом. Бдыщь! На стене остался красный след. Надишь попыталась удариться снова, но Ясень уже скрутил ее. За дверью роптали ожидающие прием пациенты.

Ясень утащил Надишь в перевязочную, усадил ее на кушетку и, смочив марлевый шарик антисептиком, начал обрабатывать ушиб.

— Нади, что ты творишь? — спросил он тихо. — У тебя лоб кровоточит. Будет огромный синяк. Хорошо, если обошлось без сотрясения.

— Это было предупреждение, Ясень. Если ты будешь меня преследовать, заставлять меня возобновить наши отношения… тебе я ничего не могу сделать. А вот навредить себе — в любой момент. Не доводи меня.

— Да что с тобой случилось? В тебя будто злой дух вселился, — Ясень снял очки, на секунду прижал ладони к глазам, после чего трясущимися руками водрузил очки на место. — Откуда эта ненависть? Что я тебе сделал?

— А ты забыл? — спросила Надишь. — Напомнить?

— Да, я поступил с тобой как подонок! — выпалил Ясень. — Но с тех пор у нас было много хорошего. Очень много хорошего. Я не заслуживаю к себе такого отношения!

Наклеивая пластырь ей на лоб, он посмотрел на Надишь столь печально, что внезапно вся ее ледяная решимость иссякла. «Ясень — непробиваемый», — напомнила она себе. А еще он гордый и надменный. Сейчас он так на нее обидится, что уже к вечеру вытравит из себя остатки сожаления. Надишь не представляла, что кто-то способен всерьез расстроиться из-за расставания с такой, как она. Идиотка, жалкая идиотка, такую потерять — приобретение. И все же обида и боль буквально струились от Ясеня, и Надишь попыталась подобрать слова, которые могли бы подбодрить его.

— Санура очень красивая. Вы можете стать прекрасной парой. Только, пожалуйста, не накачивай ее снотворным. Ты привлекательный мужчина. Поухаживай как положено. И тогда у тебя не возникнут с ней те проблемы, что были со мной.

— Ты правда пытаешься утешить меня, предлагая мне другую женщину? — поразился Ясень. — Кажется, моя психиатр просмотрела что-то очень серьезное…

В дверь замолотили.

— Почему бы и нет? — продолжила Надишь, будто Ясень не намекал, что она умом тронулась. — К тому же Санура гораздо лучше меня.

Сануру не трахали грязные автомеханики, она не пособничала террористам, не убивала своих лучших друзей и не отправится в тюрьму. С Санурой можно встречаться, не опасаясь быть за это убитым или вовлеченным в огромный криминальный скандал. Все это были мощные аргументы в пользу новой медсестры Ясеня, но Надишь не решилась их озвучить.

— Пять минут! — злобно крикнул Ясень пациентам. — Нади, женщин не сравнивают, как платья на рынке. И не заменяют одну на другую, стоит первой чуть порваться.

— Я не платье. Я овца. И я сдохла, — сказала Надишь.

Ясень сел рядом с Надишь и обнял ее.

— Нади… ты всегда была такая упорная, — прошептал он ей на ухо. — Как волна — попробуй останови. Неужели сейчас ты сдашься? Позволишь обстоятельствам сломить тебя?

«Лучше бы Лесь никогда за меня не вступался, — подумала Надишь. — Тогда он остался бы жив, а я была бы мертва. И это был бы лучший для меня исход». Нежные поглаживания Ясеня грозили обрушить все то немногое, что еще в ней как-то держалось, поэтому она сбросила с себя его руки и встала.

— Я пойду впущу первого пациента.

Чуть позже Ясень вручил ей стакан воды и таблетки — синюю и розовую. Ее лекарства. Надишь выпила их без возражений, пряча от Ясеня взгляд. Даже работа не помогла ему прийти в чувства. Он все еще выглядел растерянным и несчастным. Но Надишь знала, что так лучше: чем жестче будет их разрыв, тем меньше бесплодных надежд на примирение останется у Ясеня.

«Главный… тот, кто всем заправляет…»

Шагая вдоль темного шоссе, Надишь в тысячный раз перебирала слова Джамала. Ей опять посигналил какой-то придурок на встречной машине, но на этот раз она даже не вздрогнула.

А ведь если подумать, то Джамал, грозясь убить ее «любовничка», ни разу не назвал Ясеня по имени… В тот момент, уверенная, что Джамал проследил за ними, Надишь не поставила его осведомленность под сомнение, однако определение «главный» могло относиться не только к Ясеню, который управлял больницей фактически, но и к главврачу, который делал это номинально… Не избегал ли Джамал имен умышленно, пытаясь скрыть свою неосведомленность? Могла ли она сама в какой-то момент сказать что-то, что навело его на мысль, что человек, с которым она встречается, занимает руководящую должность? А ведь еще есть Нанежа… злобная черная кошка, что так и норовит вцепиться в Надишь зубами. Она следила за Джамалом. Что, если в какой-то момент Джамал заметил ее и потребовал объясниться? Что, если Нанежа, хоть и запуганная Надишь, все же выдала ему какую-то информацию, которую Джамал проинтерпретировал неправильно?

Сложно сказать. В одном Надишь была убеждена: момент, когда Джамал осознал, что в его руках находится тот самый ровеннец, с которым Надишь поддерживает ненавистную ему связь, стал для него шоковым. Под напором гнева и ревности Джамал сорвался, и… Бедный Лесь. Надишь сделала все, чтобы не оставить ему и шанса.

Ошибка за ошибкой вела ее к той роковой ночи. Надишь не вонзила нож, но она была пособницей и катализатором. С этой виной ей жить до конца жизни. Осознавая это, Надишь едва ли печалилась, что жизнь может продлиться весьма недолго. Но Джамал… Джамала она утащит с собой в могилу.

В этот раз она не стала кричать с улицы и решительно прошла в автомастерскую. Внутри было людно, но Надишь видела только Джамала. Он снова жевал. На нем был тот же рыжий заляпанный комбинезон, сидящий несколько свободно. Каковы бы ни были причины его продолжающейся потери веса, это точно были не муки совести.

— Надишь? — поразился он, завидев ее. На секунду его челюсти застыли, лицо отобразило широкий спектр эмоций: гнев, презрение, подозрительность. Но затем Джамал все заслонил сияющей белозубой улыбкой.

Зарыдав, Надишь бросилась ему на грудь. Ей вспомнились последние прикосновения Джамала: он взял ее за волосы и потащил к перевязочной. Ее ненависть была так остра, что ранила ее саму.

— О, Джамал! Как я соскучилась! И сколько кошмарных вещей случилось!

— Поговорим на улице, Надишь.

Они вышли из автомастерской и отошли к дальней пальме. Здесь был свет от фонаря, но тусклый и отдаленный. Надишь это порадовало, потому что она собиралась много, очень много лгать, а в темноте это всегда проще.

— Что же произошло? — спросил Джамал. — Я месяц тебя не видел…

— К нам в больницу пробрались бандиты! — всхлипнула Надишь. — Убили врача прямо при мне!

— Ну и ужасы ты рассказываешь, — изумился Джамал. Жвачка мешала ему говорить и, развернувшись, он выплюнул ее в темноту. — Поверить не могу. Зачем вообще бандитам нападать на больницу?

— Они искали какого-то начальника тюрьмы… это то, что я сама слышала. Но больше я ничего не знаю. Нам полиция ничего не рассказала, а ровеннцы обсуждают такие дела только между собой.

— Как хорошо, что я вовремя смотался той ночью, — с облегчением выдохнул Джамал. — А ведь мог угодить в такую заварушку… Объясняй потом, что я не один из бандитов.

— Так ты все-таки приходил? В больнице ничего не пропало, и я решила, что у тебя не получилось…

— Я приходил. И даже попытался вскрыть шкаф, — объяснил Джамал. — Но это оказалось сложнее, чем я думал. Десять минут спустя у меня сдали нервы, и я сбежал.

— А как же тот преступник, что тебя третировал? Ты говорил, он убьет тебя, если ты не принесешь лекарства…

Джамал усмехнулся.

— Мне так фортануло: едва он появился на моем горизонте, как его опять за что-то повязали. Можно расслабиться лет этак на семь. Ты-то где пропадала? И что у тебя со лбом?

— Ах, это… — Надишь потрогала пластырь и внезапно замолчала. Когда она заговорила снова, ее голос дрожал. — Ты был прав, Джамал. Я ненавидела тебя, злилась на тебя… но в конечном итоге ты был прав.

— Прав? В чем прав?

Надишь начала рассказывать. После инцидента любовник списал ее на больничный и увез к себе.

— Никогда мы не проводили вместе столько времени. Я думала, это будет чудесно. Ты вообразить не можешь, как он богат, как прекрасно он живет… Его квартира, Джамал… на полу настоящий мрамор, в него можно смотреться, как в зеркало… а ванная… она огромная, как целая комната!

Надишь продолжала перечислять богатства Ясеня, додумывая и придумывая. Деньги. Потрясающая еда. Прислуга. Она знала, какой предстает перед Джамалом — глупая шлюха, готовая отдаться на полу, лишь бы тот был из мрамора. Хотя Джамал помалкивал, но источал презрение каждой порой. И это было прекрасно. Она будет вести себя так, как он от нее ожидает, и тогда он проглядит, что она представляет из себя на самом деле и что намерена сделать.

— Он мне столько всего обещал… что возьмет меня с собой в отпуск в Ровенну… и даже что женится на мне! И я была такая дура… такая никчемная дура… и верила ему! — причитания Надишь становились все отчаяннее. — Однако не прошло и недели, как он начал уставать от меня… с каждым днем он относился ко мне все хуже… унижал все чаще...

Напрягая фантазию, она перешла к самой сладкой части: ровеннец бил ее по щекам, называл грязной кшаанкой, заставлял работать вместе с его прислугой. Он лил ей на голову холодную воду и швырял в нее тарелки. Слезы Надишь текли потоком, и все же она продолжала перечислять придирки и оскорбления, зная, что Джамалу приятно это слушать. Он ждал этот момент, видел его в мечтах: Надишь приползает к нему на брюхе, скуля и подвывая, словно обоссанный щеночек с переломанными лапками…

— А потом он меня ударил, — Надишь прикоснулась ко лбу. — Залепил с размаху кулаком и выволок меня вон на лестницу. У меня текла кровь. Я плакала всю дорогу до дома. Это была последняя капля… Ненавижу его… ненавижу их всех. Взрывать их готова.

— Дай-ка посмотрю… развернись к свету, — оторвав край пластыря, Джамал заглянул под него. — Ничего себе, какой синяк. И опухло…

Хотя Джамал скорчил сочувствующую физиономию, Надишь знала, что вид ушиба доставил ему удовольствие. Она надеялась, что теперь, когда Джамал получил свой триумф, он откажется от планов мстить Ясеню, тем более что после нападения на больницу и начавшегося расследования затея представлялась особенно рискованной. Да и какие причины злиться на ровеннца остались у Джамала? Ведь, в конечном итоге, тот поступил как полагается: вбил потаскуху в грязь. Если Надишь не предоставит новый повод для ревности, Джамал позабудет о Ясене. А Надишь не предоставит. Она будет держаться от Ясеня так далеко, как сможет.

Ей вспомнился несчастный, полный ужаса взгляд Ясеня, когда она долбанулась головой о стену, чуть не пробив себе череп. Надишь было жаль, что она заставила его наблюдать такую сцену, но для того, чтобы убедить Джамала в разрыве с ровеннцем, ей требовалось нечто более существенное, чем просто слезы или пара мелких синячков. Нанеся себе травму при Ясене, она хотя бы избавила себя от необходимости отчитываться, кто и зачем с ней это сделал.

— Я больше не вернусь к нему. Никогда больше он ко мне не прикоснется…

Наконец-то, после всего этого вала слов, Надишь сказала два предложения правды, и ее фальшивые рыдания сменились настоящими. Она села под пальму, увлажняя почву слезами. Она думала о коже Ясеня и его волосах, таких мягких под пальцами. Она думала о белой ванной в квартире Ясеня и книге по оперативной гинекологии. Все обрушилось, остался только Джамал. Ей хотелось бы облить его бензином, поджечь и стоять возле, наблюдая, как он сгорает заживо, а затем прыгнуть в огонь самой. Когда она подняла глаза, то увидела, что Джамал улыбается.

— Только ты мне близок… только ты — мой настоящий друг… — пробормотала Надишь и, опираясь на пальму, встала.

Обняв Джамала, Надишь прижалась к нему. От Джамала исходили возбуждение и вонь машинного масла. Надишь ненавидела этот запах. Ей нравился запах антисептика.

— Жаль, что я так загружен сегодня вечером… — вздохнул Джамал ей в ухо. — А то занялся бы тобой… но на один поцелуй я найду время.

В его слюне снова присутствовал горький вкус. Что бы он ни жевал, это была не жвачка. Тем не менее Надишь покорно открыла рот, изображая страсть. Ее пальцы обхватили затылок Джамала, проникли под волосы, нащупали под кожей кость. Надишь потерлась языком о язык Джамала и представила, как однажды эту кость проломит пуля.