После развода. В его плену

Глава 14

— Привет, — тихо произношу, когда Макс берет трубку. — Это Инга. Извини, я не смогу приехать в студию. Отмени запись.

Мой третий сингл.

Я мечтала его записать, были огромные планы: Сабуров проплатил маркетинговую поддержку, ротацию на радио, съемки клипа…

Хочешь рассмешить бога, расскажи о своих планах.

— Что-то случилось, дорогая?

Даже слышать голос Макса невыносимо больно. Наверное, Сабуров с ним не говорил.

Он ничего не знает.

Не знает, что случилось неделю назад.

Не знает об изнасиловании.

О разводе.

Для него я та же Инга, какой была в то утро, когда мы расстались после работы в студии звукозаписи.

— Я заболела.

— Голос не больной.

Глубоко вдыхаю.

— Знаю, но я не в состоянии записываться, — еще один глубокий вдох, как перед прыжком в пропасть. — Мы с Эдом разводимся.

Макс ошарашенно молчит.

— А что за мужик отвечал вчера по твоему номеру?

Кошусь на Дика.

Он разбудил меня с утра, заставил принять душ. Я все делаю, как он велит, и все из-под палки.

Затем сварил кофе для двоих.

И положил передо мной телефон.

Вчерашний разговор я помнила.

Пора выполнять обещание.

Сейчас Дик сидит напротив. Контролирует, чтобы не ляпнула лишнего.

— Влад Диканов, — тихо произношу я. — Мой новый…

Кто?

Кто он вообще?

Мой новый — мужчина, спонсор, хозяин — или все вместе?

«Вместе» — вот хорошее слово.

— Мы вместе, — заканчиваю я.

— Да уж, дорогая, — выдыхает Макс от шока. — Эдуард ничего не сказал. Время оплачено, а что с продвижением? Весь график рухнет.

Я молчу, переживая все это.

Обидно, что я потеряла карьеру.

Но для меня давно все рухнуло.

Это просто осколки.

— Боюсь, ничего не получится. Скорее всего, он скоро отзовет контракт. Наверное, Эдуарду не до этого. Но вряд ли договоренности останутся в силе, раз уж мы в разгаре развода. У него другая.

— О, Инга. Не расстраивайся. Уверен, все наладится. Давай перенесу на неделю, и если…

— Нет. Больше ничего не будет, Макс. Я не смогу петь.

Его молчание оглушает.

Кажется, он понял, что все намного хуже, чем говорю.

— Ну что ж… Уверен, мы еще о тебе услышим. Когда станет лучше, ждем обратно.

— Спасибо, — я отключаюсь до того, как начинаю рыдать.

Горло перехватывает, но слез нет.

Вкусно пахнет кофе, солнечное утро не сочетается с моим настроением и телом, которое хранит память о том, что с ним сделали. Фантомная боль. Физическая прошла, а эта — осталась.

— Молодец, — Влад никогда не улыбается. — Я нашел адвоката. Сабуров уже подал заявление на развод, я не буду мешать. Дадут взятки кому надо, чтобы ускорить дело. А когда вы будете разведены, мы оформим доверенность.

— Хорошо.

Я не хочу ничего подписывать. Даже звонок Максу дался с трудом. Но время еще есть, чтобы смириться с неизбежным.

Влад кивает, хлопает меня по руке и уходит, оставив дальше погружаться в траурные мысли.

Разговор с Максом пробудил боль снова.

Когда Дик принес меня домой и я обещала ему в ванной стать его рабыней, я была на все готова, лишь бы найти опору под ногами.

Теперь, когда я получила его покровительство мне больно. Старая жизнь умирает в агонии. Впереди — неизвестность.

Кофе горчит.

Возвращаюсь в спальню и ложусь.

Я чувствую себя в безопасности только здесь. Во сне нет боли.

Накрываюсь с головой.

Влад ушел…

Незнакомый мужчина, с которым я провела всего одну ночь. Самую страшную в жизни.

Он дал мне передышку, но что дальше?

Что будет после развода?

Я оформлю доверенность.

Влад получит, что хочет — деньги Сабурова.

Что будет после этого со мной?

Я не хочу отвечать на вопрос даже мысленно.

Хотя догадываюсь.

Он меня убьет.

Наверное, убьет.

Неизвестность так пугает. Еще один повод уходить в себя, во внутренний мир.

За неделю я совсем теряю счет времени. Из-за спутанных мыслей это трудно. Зачем время в западне или в камере осужденных смертников?

Не спастись.

Не уйти.

Только ждать неотвратимого.

Время идет, а мне все равно.

Я ничего не хочу.

Кроме Макса меня больше не ищет.

С Владом я пересекаюсь не часто.

Еда, душ, вылазки на улице под конвоем — он пытается вдохнуть в меня жизнь, а мне это не нужно.

Я его боюсь.

Но потом я как-то открыла глаза. В комнате были сумерки, спустила ноги с дивана — сама, он не заставлял, кажется, его вообще не было дома — и подошла к окну.

Зима, понимаю я.

Скоро зима.

За окном слякоть, похоже, на промозглую осень. На мрачный ноябрь.

Я здесь уже долго.

И ничего не меняется.

Я все еще жива, все еще мыслю.

Вцепляюсь пальцами в подоконник и жадно смотрю на улицу. Пока я пряталась от жизни, она шла без меня.

Нахожу свой телефон и смотрю входящие.

Были еще какие-то звонки.

Но от знакомых — нет.

Наверное, Сабуров уже всем рассказал, что между нами все кончено. Развелся он со мной или еще нет?

Зато мой продюсер сбросил видео.

На мгновение меня ослепляет воспоминание: как я кричу и извиваюсь на кровати, а меня снимают… Где эта запись, что с ней сделали?

От страха съеживаюсь в комок.

Но Макс прислал что-то другое.

Включаю.

Мелания.

В облегающем черном платье.

У меня было похожее. В той, другой жизни. Комкая у рта край черной простыни, раскачиваюсь, наблюдая, как она выходит на сцену.

Она заняла мое место.

Скоро живот полезет на нос — будет не до сцены.

Каждое движение подруги, слизанное у меня, каждая нота моих песен. Она все украла.

Сраная воровка.

Ты — сраная воровка.

Мои песни, мой муж, моя жизнь.

Слышу, как открывается дверь. У меня за последнее время возник рефлекс, реакция на звуки.

Мой механизм выживания.

Сигнал опасности.

Поворачиваюсь к выходу, неосознанно сжимаясь в комок. Под кожей словно ползают черви. Оказывается, так проявляется последняя стадия страха.

Под простыней я голая.

В последнее время оказалось, что я не могу ходить одетой — меня как будто кто-то касается, а это вызывает истерику. Я сегодня не расчесывалась и волосы спутаны. В последнее время я просыпаюсь, а я затем сижу в кровати, поджав ноги. И больше ничего не хочу.

Ничего.

Я думала, Дик пришел…

Но это сквозняк.

Мелания на экране все пляшет, снимается в клипах, живет полной жизнью.

Моей жизнью.

Хотя на самом деле… Моя жизнь теперь здесь, с Владом Дикановым.

Выключаю телефон.

Подбираю простынь и набрасываю на плечи, как халат.

Иду через комнату.

У меня слабость, какая бывает после долгой болезни. Когда нет сил даже стоять, не то, что идти.

Выхожу в холл.

Тихо и пусто.

Слушаю с замиранием сердца и, убедившись, что в квартире никого нет, чувствую облегчение.

Одна.

Иду через холл, слушая свое дыхание и шелест простыни. Это словно компенсация: сосредотачиваться на мелких деталях после того, как почти потеряла себя.

Сейчас я здесь.

Провожу ладонью по руке, ощущая мурашки. Мне здесь не нравится — не только в квартире Влада, а в моей нынешней жизни. В новой правде.

Я словно без кожи и на оголенные нервы капают горячий воск. Больно все: идти, дышать, думать.

Особенно думать.

Захожу в ванную и стою.

Здесь зеркало в полстены и страшно включать свет. Пускаю в душевой кабине воду. Рука дрожит, одновременно больно и приятно ощущать на предплечье колкие струи воды.

Простынь набрасываю сверху на зеркало и включаю свет.

К счастью, я не вижу, как голая и растрепанная, потерянно стою в центре ванной.

Чисто и приятно пахнет. Значит, в мое «отсутствие», когда я была глубоко в себе, приходила прислуга.

На полке нахожу не только мужские гели и шампуни, Дик покупал мне средства гигиены. Чищу зубы, наконец, замечая, что делаю…

Я как будто была в коме.

Слишком силен оказался удар.

Предательство и…

Все остальное.

Ощущая, что сейчас снова испугаюсь и с визгом сбегу в небытие — останавливаю мысли.

Не помнить — это не чувствовать.

Но если ты не помнишь — ты и не живешь.

И я нашла компромисс.

Сосредоточилась на том, что делаю сейчас.

Сплевываю в раковину и по привычке поднимаю голову. Но вместо своего отражения вижу черный атлас простыни.

Я здесь.

Я здесь…

Умываюсь, нахожу простую расческу Влада, не совсем подходящую под длинные женские волосы. Терпеливо разбираю пряди.

Одна еще красная…

Так до конца и не смылась после клуба.

Остолбенев, смотрю на нее и заживо умираю. Снова просыпается эта черная бездна. И даже жить в настоящем — не помогает, потому что эта долбанная прядь тоже здесь.

Взгляд падает на ножницы.

Наощупь нахожу окрашенную прядь и отделяю от остальных волос. Обрезаю под корень.

Волосы падают на пол.

Надеюсь, обрезаю эту прядь вместе с прошлым.

Я плохо отделила: отрезала красные еще и небольшой пучок темных волос.

Заставляю себя отвернуться и влезаю под душ.

Душевая кабина прогрелась.

Вода неожиданно хлещет по спине, заставив меня вскрикнуть. И этот приглушенный крик становится триггером.

Сначала тихо хныкаю, без слез. Боли так много, она такая желчная, горькая, что я давлюсь ею. Хныкаю, реву беззвучно, уперевшись ладонями в пластиковую стену и зажмурившись.

И никак не могу выдавить из горла настоящий плач.

Не могу плакать.

Если бы я ревела в голос, устроила истерику, стало бы легче. А так я только давлюсь болью.

— И раз… — шепчу я, открывая глаза.

Передо мной расплывается прозрачная стенка кабины, а за ней сине-черный кафель.

— Два, — повторяю, пытаясь вернуться в себя.

Как я ненавижу свою песню…

Все свои песни!

Своего мужа!

Себя.

Меня захлестывает такая ненависть и ярость, что сжимаю кулаки, раня ладони ногтями.

Я ненавижу себя.

Гель для душа пахнет мятой.

Размазываю его по телу, мою волосы. Эти простые действия лишают остатка сил.

Стою под струями воды и просто отдыхаю, закрыв глаза.

Из холла доносится звук и дрожащей рукой закрываю воду.

Так и есть…

Страх накрывает с головой, когда открывается дверь ванной.

Протираю рукой стекло.

— Инга? — долетает хриплый голос.

На пороге ванной стоит Влад.

Смотрит на меня без выражения.

Внутри все сжимается и хочется исчезнуть. Зачем я вышла из комнаты…

Начала приходить в себя.

А это больно. Я как будто иду ободранными ногами по иглам.

Больно смотреть ему в глаза.

Все вокруг меня сейчас — вязкая, пульсирующая боль.

— Надо поговорить, — хрипло бросает Влад.

А я смотрю и молчу…

В глаза врезаются детали: ярко-белая сорочка, небрежно расстегнутый воротник, в руке черный пиджак.

В другой — папка.

— Одевайся, — ее он кидает на раковину. — И выходи на разговор. Сабуров с тобой развелся.

Я не хочу идти…

Сил хватает только на то, чтобы выбраться из душа и натянуть на плечи полотенце. Ноги подгибаются, и я падаю на теплый кафель.

Влад что-то делает в кухне.

Дверь он не закрыл. Вижу отсюда небрежно брошенный на кресло пиджак.

Дрожащей рукой беру папку с раковины.

Свидетельство о разводе.

Задеваю простынь, и она падает с зеркала рядом со мной.

Эдуард развелся со мной в одностороннем порядке.

Перелистываю бумаги, не веря себе.

Они от юриста.

Всю грязь, что от него остается, он поручает специально обученным людям, которые убирают за ним.

Вот и меня им поручил.

Вот и все…

— Инга.

Влад ждет.

Завернувшись в простыню, иду в кухню.

Зачем я на это согласилась?

Дик на кухне со стаканом виски.

Похож на бизнесмена после трудного дня.

Окидывает меня полумертвым взглядом.

— Сама встала. Хорошо. Садись, — со вздохом кивает на стул. — У меня несколько новостей.

Ноги подгибаются сами.

Вопросительно смотрю на Дика.

— Сабуров улетел за границу, — хрипло сообщает он. — Вместе с новой подружкой.

— С Меланией?

Он кивает.

— Это значит, скоро будет сделка. Это ничего, — хрипло сообщает он. — Я ее заблокирую, но мне нужна доверенность. Ты выдержишь встречу с нотариусом?

— Когда?

— Сегодня, — Влад подходит. — Сейчас. Встань.

Я поднимаюсь.

Теплыми ладонями он берет мое лицо и поворачивает к свету. От прикосновений не по себе. Сердце колотится.

— Все хорошо, — хмыкает он. — Выглядишь отлично, все зажило. Ты справишься, Инга? Не устроишь истерику в нотариальной конторе?

— Нет, — выдыхаю я.

При мысли, что придется выйти из квартиры во рту пересыхает. Интересно, если Влад перестанет вытаскивать меня на улицу, я сама захочу выходить?

Столько времени прошло…

Недели две-три. Что там происходит? Я не о Сабурове, не о Дике спрашиваю, о человеке, имя которого даже боюсь произнести… Он оставил меня в покое? Или еще помнит? Вспоминает и ждет новой встречи?

— Я купил тебе платье. Оставил на кровати. Иди, одевайся.

Черное платье лежит на кровати.

Отрезаю бирку, с трудом вспоминаю, где белье и одеваюсь. Крашусь, стараясь подчеркнуть глаза. На зажившие губы до сих пор неприятно смотреть, словно вторым зрением я вижу, что с ними было и всегда теперь буду видеть… Волосы закалываю в низкий пучок, который очень идет мне. Как хорошо, что я отрезала красную прядь. На столе ждут новые брендовые очки.

— Надень их, — просит Влад. — У тебя заторможенный взгляд.

Спрячь все — вот, что он хочет сказать.

Свои глаза.

Все, чтобы выглядеть нормальной.

В холле подает пальто и тонкую черную шаль. Ее я набрасываю на голову. Завязываю по-голливудски.

Улыбаюсь накрашенными губами отражению. Улыбка искусственная, но Дику нравится.

— Молодец, Инга.

В машине мы не говорим.

Я просто смотрю в окно, на огни. Почти стемнело.

Мы вообще мало говорим.

Но когда он тормозит перед шикарным зданием в центре, то не выходит.

Смотрит на меня:

— Я скажу, что доверенности нужны для адвоката по разводам, который будет защищать твои интересы. Чтобы они не придирались, скажу, что ты моя невеста.

— Что?

— Так меньше подозрений. Тебе будет легче. Ничего странного, ты звезда, такие женщины недолго остаются одни.

Влад выходит из авто, чтобы открыть мне дверь.

Раньше так делал Глеб.

Открывает без улыбки, подает руку и тут же сплетает пальцы с моими, когда ее подаю.

— Я бы не привез тебя сегодня, — шепчет он, когда выпрямляюсь. — Ты еще не готова. Но тянуть больше нельзя. Общак уйдет. Постарайся, милая.

От волнения кружится голова.

Чтобы устоять, прижимаюсь к его плечу и беру под руку.

Так легче идти.

Бреду рядом, глядя под ноги.

На крыльце нас встречает адвокат.

Жмет руку Владу.

— Добрый вечер, госпожа… — он теряется.

— Диканова, — сообщает Влад, и я вздрагиваю.

Госпожа Диканова? Инга Диканова?

Он шутит?

Поднимаю глаза на юриста — это мужчина лет пятидесяти. Хорошо одет и в руке брелок от «ягуара». Очень дорогой адвокат.

К счастью, глаза закрывают очки.

А молчание и непроницаемое лицо он спишет на звездную болезнь.

Мы входим в шикарный холл.

В приемной нас встречает длинноногая секретарша.

— Вас ждут, прошу за мной, — она ласково смотрит на Влада, просто стелется в своих ужимках, а затем так же льстиво поворачивается ко мне. — Инга, такая честь для нас! Я ваша поклонница!

Еще не хватало.

— Спасибо, — холодно улыбаюсь я.

К счастью, девушка отлично вышколена, не просит фото или автограф, а сообщает о нас и приглашает в кабинет.

Даже наклоняет голову в поклоне, когда мы проходим мимо.

Певица и бандит, думаю я.

Какая пошлость.

В огромном кабинете мы садимся на диван. Здесь приходится снять очки. Я этого не хочу. После того, как секретарша меня узнала, глаза на мокром месте.

Поклонница напомнила, как я корчусь под мужским телом, а на фоне играет «Твоя любовь — как стекло».

И раз…

— Добрый вечер, — нотариус полноватый немолодой мужчина начинает что-то обсуждать с Владом, пока я уплываю.

Дик возвращает меня, неожиданно поцеловав тыльную сторону руки.

Наши пальцы еще сплетены.

— Инга тяжело переживает предательство мужа. Я бы хотел оградить невесту от ненужных драм.

Я бессмысленно улыбаюсь.

И два…

Глубоко вдыхаю, пытаясь сбросить липкую паутину воспоминаний, пропитанных моей агонией.

— Прошу прощения, — выдергиваю салфетку из коробки на журнальном столике и прячу за ней взгляд, промокая уголки.

Это лучше, чем бессмысленно пялиться и считать.

Я не хочу, чтобы они поняли, что со мной что-то не так.

— Инга хочет отменить брачный контракт, который ее заставил подписать муж, и начать раздел имущества. Нужна доверенность, чтобы представлять ее в суде.

Осталось пять минут, не больше.

Зато Дик будет доволен.

Все успокоятся — раз я выхожу в люди и со мной все в порядке, не станет искать и беспокоить полиция.

Я хочу вернуться в комнату Дика и лечь в кровать.

Чтобы меня никто не трогал.

Раньше я боялась, что меня забудут. А теперь мечтаю об этом.

Подписываю доверенность с колотящимся сердцем.

Влад получил, что хотел.

— Все, уже все, — шепчет он, выводя меня из кабинета.

Секретарша, кажется, заметила, что со мной что-то не так. Но спишет: на развод и нервные срывы, которые бывают у артистов.

— Ты моя сладкая, молодец, ты справилась, — шепчет Влад, посадив меня в машину, и целует лицо.

Закрываюсь ладонями, вспомнив про губы.

Не хочу, чтобы он дотрагивался до рта. Израненного, с прокушенными губами, каким он был в первый день.

В моей памяти он такой навсегда.

Видя, что я закрылась, Влад берет за запястья:

— Все, успокойся… Ты что, испугалась?

Опускаю руки.

— Нет…

— Ты закрылась от меня.

Не знаю, что ответить.

— Ладно, — он еще раз целует кисть. — На людях так больше не делай даже в машине. Мне нужно перетереть с адвокатом, посидишь одна?

— Что все это значит?

— Что именно?

— Ты назвал меня своей фамилией перед адвокатом.

— Потому что ты будешь Дикановой, — мрачно сообщает он, глядя в глаза. — Мы женимся, Инга.

Он выбирается из авто, но далеко не отходит. Говорит с адвокатом в шаге от авто.

Я прижимаю к щекам холодные ладони.

Что он только что сказал?

В сумочке пищит телефон. Сообщение пришло. Открываю и не верю своим глазам: смска от Глеба.

«Инга. Ты жива? Это тебя привели в юридическую контору?»

Не отвечаю.

Перечитываю фразы.

Сколько он молчал? Недели три-четыре. Может больше. Время перепуталось, а считать не хочу.

«Я вижу, что сообщение прочитали. Это ты в машине? Удали переписку и дай знак, если можешь».