После развода. В его плену

Глава 36

— Влад! — раздается хриплый голос.

Павел стоит в изголовье могилы, там, где должна покоиться голова сына. Старик, похожий на старого, седого ворона в своем черном пальто.

Охранник рядом держит кислород.

— Влад, подойди.

Муж подводит меня к могиле.

Мы становимся справа от Павла и отсюда видно, как паркуются машины Луки.

— Спасибо, что пришел, сын, — они жмут руки, неожиданно Павел берет и целует мою кисть. — Рад тебя видеть, дорогая. Как малыш?

Я задыхаюсь от шока.

Он ведет себя, как обычно. Словно мы семья.

За меня отвечает Влад:

— Все хорошо, отец.

Отвожу глаза.

Из машины как раз выходит Карина.

За ней появляется фигура Луки, и я замираю, как олененок перед опасностью. Как и Влада, его разоружают в воротах.

Наблюдаю, как они идут к могиле — девушка держит его под руку. Вся в черном, как и он. На пальто роскошная опушка из чернобурки, кажется, ею подбита и изнанка. Черный платок почти, как у меня. Очки. Красные губы.

Интересно — она знает?

Знает, что Лука сделал?

Трудно представить, что можно знать про участие в групповом изнасиловании и спокойно ходить с любимым под ручку.

Она снимает очки, замечаю колкий взгляд.

Знает.

Взгляда Луки я избегаю.

Он смотрит на меня прямо. А я так же упрямо отвожу глаза.

До сих пор слова Павла: «Простишь его и ни взглядом, ни словом не дашь понять о том, что между вами случилось» стоят комом в горле.

Как это возможно?

Даже здесь, с краю у могилы, опустив глаза и спрятав нос в воротник, под руку с Владом — законным мужем, не могу стоять на одной территории с Лукой.

Меня трясет.

После всех этих сообщений, фото, безумных просьб увидеться мне страшно.

А если после церемонии отец скажет Владу, что ребенок — Луки? Иначе почему задерживают результаты теста?

— Я рад, что все пришли почтить память моего сына, — негромко произносит отец.

Карина кладет пару красных гвоздик, присев у надгробия.

Мы цветов не взяли.

Не хочу прощаться с человеком, которого даже не знала. Скорее бы все закончилось. Но, судя по всему, это надолго — охрана даже не думает сниматься с постов, распределившись вокруг могилы.

Это семейное кладбище, вдруг понимаю я.

Взгляд скользит по надгробиям.

На соседнем портрет темноволосой женщины…

Мама Влада.

Долго смотрю на нее.

Неосознанно кладу ладонь на живот.

Какая у моего ребенка участь в семье Дикановых? Что с нами будет? И замечаю внимательный взгляд Луки.

Он смотрит в упор.

Так же, как тогда, на кровати.

Просто пожирает глазами. Это всегда будет между нами. Этого не забыть. И всякий раз, когда мы будем случайно встречаться глазами, как сейчас, это воспоминание будет оживать. Мои чувства и его тоже.

Рядом с ним стоит немолодая женщина в черном. Я только сейчас ее замечаю. Когда она видит, как Лука на меня смотрит, и трогает его за локоть.

Мать.

Вижу по фамильному сходству и… по пристальному взгляду. Как будто чувствует, что я принесу ее сыну беду.

Церемония прощания короткая.

Отец говорит несколько слов, затем минута молчания. И все это время Лука смотрит на меня.

Как бы я не взглянула — искоса или прямо, во время того, как мать кладет цветы или говорит отец, он постоянно смотрит.

Словно…

Словно ждет, когда все закончится и он сможет подойти.

Что ему нужно?

Кроме того, что он писал: просил ответить, ему нужны мои слова? Признательности за то, что убил друзей-насильников или благодарности?

Я не знаю, что бродит в его голове, какое сумасшествие.

Или сам хочет что-то сказать?

Извиниться?

Когда все подходят к изголовью могилы, на месте остаемся только мы.

Я — потому что чувствую себя чужой

Не Дикановой.

Лука…

Не знаю.

Он дергается, только подойти хочет не к отцу — ко мне.

Между нами сразу встает охрана.

Он останавливается и все равно смотрит.

От взгляда бегут мурашки.

Я рассматриваю снег под ногами, чтобы случайно не встретиться с ним глазами. Что ты так хочешь сказать?

Наше молчаливое противостояние замечают.

Влад придвигается ближе.

Ощущаю руку на талии.

Карина цепляется за своего Луку.

А между нами так и вьется, борется все невысказанное и непрожитое. Все, что он сделал со мной…

Это видят все.

— Дети, — зовет Павел. — Дети, подойдите ко мне.

Момент примирения?

Так тихо, что становится слышен шелест падающего снега. Оба не двигаются. Ощущаю, как напрягается рука Влада.

Лука поворачивается к отцу первым, собираясь подойти, когда в леденящей тишине кладбища раздается выстрел. Приглушенный, но мощный. С криками вороны срываются с веток.

Вздрагиваю, прижимаясь к Владу.

Павел вдруг падает.

Удар пули такой мощный, что старика отбрасывает назад, он ударяется о памятник, и падает на колени.

Крови столько, что она запачкала мрамор и снег вокруг, как рассыпавшиеся ягоды рябины. Красное на белом. Я смотрю, как Павел открывает рот и пытается вдохнуть. Стекленеющими глазами ищет нас, но уже не может говорить — просто машет рукой.

Истошно кричит Карина.

Охрана пригибается, глазами шаря по сторонам. Телохранители закрывают Павла спинами, но я вижу, что ему конец.

И он тоже это понимает.

Слишком стар, чтобы пережить такой выстрел.

— Снайпер! — орет охранник и целится в направлении стрельбы, словно видит кого-то за кладбищенской оградой.

Вряд ли.

Слишком хаотичные движения и попытки найти цель.

Влад пригибается, увлекая меня вниз.

Я опускаюсь, ударяясь коленями о край плиты. Упираюсь ладонями в землю и холод снега приводит в себя.

Отсюда наблюдаю за хаосом.

В висках стучит пульс.

Я вижу, что с той стороны могилы Карина падает в обморок. Лука ловит ее и опускает на землю, чтобы подбежать к отцу.

Мать шатается, держась за голову, но тоже делает несколько шагов в ту сторону — то ли к мужу, то ли к сыну.

— Отец!

На нас никто не смотрит.

Мы с Владом переглядываемся.

«Что теперь будет?» — шепчу одними губами, зарываясь пальцами в холодный снег. Пальцы немеют. Что теперь будет, если Павел умрет⁈

И я вижу, что Владу приходит та же мысль.

Он вырывает мою сумку, чтобы достать пистолет. Бросает ее на снег и поднимается, раскатываются мои вещи: платок, помада…

— Лука!

Влад сближается с братом, который стоит спиной. Пушку держит у бедра, еще незаметно. Все сосредоточены на Павле: на агонизирующем теле в кругу охраны и семьи.

Никто не смотрит, как Влад, оскалившись, приближается к брату, кроме меня.

Я знала, что так будет.

Ждала с момента, как он спрятал пистолет в моих вещах. Закрываю уши ладонями, чтобы не слышать выстрелов.

Не могу не смотреть.

И истошно ору, не справляясь с эмоциями. Меня просто разрывает от ненависти, страха и боли.

Влад стреляет ему в спину — трижды.

Два подряд и один с паузой.

Словно задумался в последний момент, нужен ли контрольный.

Я продолжаю орать, когда на него налетает охрана.

Заламывают руки, но Влад пытается сопротивляться и не выпускает пистолет. От выдоха вылетает пар, когда мы встречаемся глазами и в этот момент он улыбается.

Я в первый раз вижу искреннюю широкую улыбку Влада. Его укладывают лицом в снег, чтобы обыскать.

Только после этого догадываюсь посмотреть на Луку.

Он еще стоит.

Поворачивается, глядя на свои руки в красном, а затем находит взглядом меня.

Я больше никого не замечаю.

Только он и я.

— Нет… — шепчу я, ощущая, как спина покрывается мурашками.

У него мутные глаза зверя. Стекленеющие, отупевшие от болевого шока.

Он сглатывает, пытаясь закрыть сквозные раны на груди, а затем идет ко мне.

— Нет…

Я отступаю.

Влад затихает с земли. Тоже смотрит. Они все смотрят, как Лука приближается и шаг становится тяжелей с каждой секундой. Пока на полпути он не падает в снег.

Я отступаю, а он ползет ко мне.

— Инга, — пальцы хватают снег рядом с моими ногами, и отступать уже некуда.

Натыкаюсь на один из памятников и замираю.

— Инга, — пальцы Луки хватают подол платья, ощупывая ноги все выше, пока он пытается встать.

— Не надо, — я выставляю ладони, чтобы помешать, и он пачкает меня кровью.

У него холодные руки. Лука пытается сплести со мной пальцы, а затем поднимается в последнем порыве на колени.

Выдыхает прямо в мое перепуганное лицо:

— Я люблю тебя, — дрожащие пальцы скользят по лицу, размазывая кровь.

За затылок Лука тянет меня к себе и взахлеб целует взасос.

— Не надо…

Воспоминания, как вспышки в темноте.

Каждая секунда.

И каждый мой крик.

Сердце бьется так быстро, голова кружится, но я ощущаю все так явственно, словно долго спала, но сейчас проснулась.

От поцелуя этого чудовища.

От него одуряще пахнет кровью, хотя во рту ее нет. Губы холодные. Лука целует меня всего раз, пока не слабеет, но глубоко и сильно, с таким напором, словно для этого полз.

Останавливается и хрипло дышит, так крепко обхватив. Хочет унести — только уже не может.

Его руки наливаются тяжестью, но он все еще держит меня — на глазах у всех. Как будто в последний момент дорвался — перед смертью. Крепко сжимая, как свое. Забрал бы с собой, если б мог. Держит двумя руками, прижав к груди и мое пальто пропитывается кровью.

— Ты моя, — горячо шепчет он, на шее быстро бьется пульс. — Моя Инга… Никому не отдам.

Пальцы судорожно сжимаются на затылке. Лука прижимает меня к груди.

Из раны выплескивается кровь.

Я ощущаю, как Лука становится слишком тяжелым, его перестает слушаться тело и ноги подгибаются. Он падает в снег вместе со мной, не разжимая рук. Только держит крепче.

— Сынок! — доносится сумасшедший вопль.

Я ничего не вижу, но чувствую, как к нам подбегают люди, наклоняются, пытаясь разжать смертельную хватку Луки.

— Отпусти ее! — орет Влад, но он держит даже тогда, когда начинает хрипеть.

Пульс исчезает. Я его больше не чувствую. Пальцы судорожно сжимаются на плечах.

Мне больно.

Я шепчу ему в шею, зная, что не услышит:

— Отпусти… Мне больно, Лука. Не надо.

Охрана силой отдирает от меня его пальцы и я, наконец, вижу что-то, кроме окровавленной груди.

Белый свет, режущий глаза, и черные надгробия.

Мне холодно.

— Он ранен! — орет охранник. — Быстро аптечку сюда!

Сдирает с себя куртку и пиджак.

Луку переворачивают на спину. Телохранитель пытается зажать раны на груди, но он уже агонизирует. Пальцы скребут по снегу, запачканному кровью, впиваются до мерзлой земли. По лицу с открытым ртом проходит судорога. Он упирается затылком в землю.

Смотрю на него и даже холод перестаю ощущать. Рот кривится, словно еще что-то хочет сказать: ты моя или я люблю тебя… Мое маленькое сердце бьется так горячо и быстро, что я впервые ощущаю, что живу. Именно здесь. Среди снега и смерти.

К нему подбегает мать.

Трясет, заливаясь слезами, словно это поможет его спасти.

— Лука, сынок!..

Поодаль, прижавшись к надгробию, плачет Карина. Сидит прямо на снегу в пальто из чернобурки. Платок съехал, темные волосы рассыпались по спине.

Я, наконец, начинаю что-то ощущать. Меня колотит от страха и холода, руки трясутся. Все тело болит, ноет после его страшных объятий. Прижимаю пальцы к губам — на них кровь.

Не моя.

Это кровь Луки.

Я вся в ней…

Пальто, платье, шея, руки. Он прижал меня к ранам. Лужа расплывается под ним, топя снег.

— Влад, — оглядываюсь, пытаясь найти взглядом, но его нет.

Вдалеке орут сирены скорой помощи, полиции, скоро все будут здесь. Его арестуют. Ищу силуэт Влада за памятниками и крестами, черными силуэтами деревьев, у машин.

Нет нигде.

От одиночества выкручивает нутро.

— Инга Сергеевна, — второй телохранитель помогает подняться. — Вас зацепило?

— Это не моя кровь, — в шоке шепчу я, снова и снова переживая, как мы падаем на снег вместе, его поцелуй и то, как Лука ползет ко мне в последнем, отчаянном рывке: «Инга… Инга!».

Не к матери.

Не к Карине…

Ко мне.

— Где Влад?

Телохранитель не отвечает.

Бросается к следующей по очереди — орущей Карине, она орет так истошно и рыдает, держась за живот, словно только теперь поняла, что случилось. Подобрав полы пальто, идет к Луке, вопя:

— Лука-а-а, любимый!..

На меня не смотрит никто.

Словно я пустое место. Причина всех этих бед.

В животе появляется боль, и я кладу руку сверху. Пальцы совсем замерзли. Пытаюсь дышать ровно, но не получается — горло перехватывает.

И раз…

Как давно я не считала.

Но глядя на Луку, понимаю, что иначе не успокоюсь.

Возьми себя в руки, Инга.

Во рту еще его вкус.

Два.

Павел умер.

Я вижу это потому, что охрана его больше не спасает. Диканов-старший лежит, раскинув руки, с головой укрытый пальто Сергея.

Три.

Я твоя.

Нет, больше нет.

Луке еще пытаются остановить кровь. У него мало шансов. Он столько ее потерял… А может быть, охрана продолжает потому, что мать заставляет его спасать.

— О, боже, — зажмуриваюсь от боли.

Пытаюсь уйти, опираясь на надгробие — принадлежит деду Дикановых, еще шаг и цепляюсь за следующее.

Живот ноет.

То ли от нервов, я иду и почти ничего не вижу из-за слез, то ли Лука слишком сильно меня придавил. Плечи болят от его рук. Губы болят. Душа просто выворачивается наизнанку. Только сердце живое.

Я ухожу под истошные вопли Карины, и сама начинаю орать сквозь слезы.

Боль в животе не дает дышать.

Будь оно все проклято!

Дикановы вывернули мне сердце наизнанку, выпотрошили душу — всю меня в клочья изорвали.

Я сгорела в них.

И раз…

Выхожу за ограду семейного участка.

Прислоняюсь к стволу дерева.

В меня не стреляют. Снайпер уже бы снял меня, если бы хотел. Сегодня не я была целью. Мне плохо. Стою, глядя в пустоту, вспоминаю его шепот и сдвинуться не могу.

Его больше никто не слышал.

Только я.

«Моя Инга».

«Никому не отдам».

И два…

— Инга! — сбоку подбегает Глеб, налетает, словно пытается оградить от всех. — Что с тобой, тебя зацепило⁈ Инга⁈

— Живот, — слабо выдыхаю я, — болит.

Бледная, смотрю мимо.

Просто не могу сосредоточиться.

Три.

Он из-за меня приехал.

Он так хотел со мной поговорить, только я не ответила. Он все время смотрел, потому что ждал, когда церемония закончится.

Ждал, чтобы подойти и сказать это.

«Я люблю тебя».

«Я тебя не отдам».

Не знаю, что Лука планировал делать после — принести извинения по требованию отца, или убить Влада, чтобы освободить дорогу себе. Теперь я этого никогда не узнаю.

Я не твоя.

Больше — нет.

Ты больше надо мной не властен.