После развода. В его плену

Глава 38

— Она же вся в крови! — в приемном покое, куда меня заносит Глеб, начинается переполох.

— Она беременна, — сообщает он, устраивая меня на кушетке. — Ну? Ты как?

— Не знаю…

До сих я в шоке. Что-то происходит вокруг, а я замкнулась, пытаясь переварить произошедшее. И мне плохо. Очень плохо.

— Это не ее кровь! — с врачами разговаривает Глеб. — У нее живот болит, срок… Какой срок, Инга?

Я не помню.

Из головы вылетело.

Облизываю губы в прострации, почти наобум произношу:

— Пятнадцать-шестнадцать.

— Вы муж? Отойдите.

Меня осматривают и, не обнаружив повреждений, которые ждали — кровью я залита с ног до головы, успокаиваются. Дают одноразовую сорочку и предлагают обтереться салфетками в туалете, пока жду УЗИ.

— Я помогу.

— Не надо.

— Инга!

Но хватает моего померкшего взгляда, чтобы Глеб остановился. Полуголой обтираться при нем, переодеваться, не хочу. Набираю в трясущиеся ладони воду и смываю с лица кровь Луки. Вода теплая — это приятно, на кладбище было так холодно, до сих пор не могу отогреться! А может, меня не от холода трясет? Вспоминаю его безумные глаза и такой же безумный поцелуй. До сих пор на губах чувствую. Интересно, забуду ли когда-нибудь. Или до старости это воспоминание останется со мной, как живое…

Тщательно мою руки.

Сбрасываю пальто и платье, одежда пропиталась насквозь. Сколько же он потерял крови… И как же страшно отмывать ее с себя.

Кроме сорочки дали больничный халат.

Без него было бы холодно.

Вещи оставляю под раковиной. Вряд ли я их еще надену.

Звонит телефон, и я удивленно смотрю на сумку. Мне требуется время, чтобы вернуться в реальность из воспоминаний. Нахожу трубку и сердце чуть не останавливается — Влад!

Лихорадочно отвечаю:

— Алло? Влад⁈

— Как ты? — хрипло выдыхает он, и я не верю, что слышу его голос. — Лука… мертв?

Я так хотела увидеть его! Он был мне так нужен…

— Не знаю. Я уехала с кладбища, не видела.

— Где ты сейчас?

— В больнице.

— Что случилось⁈ — долгая пауза. — Что с ребенком?

— Влад, извини… — осекаюсь.

Что это вообще значит — жив ли Лука?

Разве Влад не должен знать точно?

Он стрелял.

В ушах снова хрипит фантомный голос:

«Инга… Я тебя не отдам!».

«Я люблю тебя».

Стук в дверь.

Вздрагиваю.

— Все хорошо?

Прижимаю трубку к груди, чтобы Влад не слышал.

— Да! Спасибо…

Медсестра проявляет внимание.

— Врач вас ждет.

— Влад, — наконец я справляюсь с голосом. — Извини, мне пора.

Выхожу из туалета и следую за медсестрой. Поговорим позже. Сейчас нужно узнать, что со мной — боль притихла, но не исчезла полностью.

Прежде чем войти в кабинет, отдаю телефон Глебу.

— Не волнуйтесь, все хорошо, — врач успокаивает, потому что я всхлипываю на кушетке. — Расслабьтесь. Что произошло?

Как объяснить в двух словах, когда я в прострации?

— При мне стреляли в человека…

Она ахает.

Внимательно смотрит, попутно успокаивая. Только не помогает: меня трясет от холода и шока.

— С ребенком все в порядке.

— У меня болит живот.

— Это стресс, — врач мягко улыбается. — Хотите послушать сердце?

И включает, не дождавшись ответа.

Кабинет заполняет звук работающего детского сердца. Он еще больше отключает меня от реальности. Но врач угадала — он успокаивает.

Почему-то успокаивает, как все первобытные звуки: шелест дождя, треск пламени, стук сердца…

Обхватываю себя руками, глядя в потолок.

Перед глазами — все та же сцена с кладбища.

Из кабинета выхожу успокоившаяся и тихая. Говорить не хочется. Только молчать. Глеб ничего не спрашивает, но пытается взять за плечи, как будто мы и вправду что-то друг для друга значим.

Может и так.

Я два года его знаю.

Он единственный, кто был до Дикановых и все равно остался на моей стороне. Не считая того момента, когда за волосы тащил меня в кабинете Эда.

— Все нормально?

Заглядывает в глаза.

Киваю и он отстает.

Мужчины не любят обсуждать беременность, особенно, если дети не от них.

Сажусь прямо здесь, на скамейку для ожидания. Сил нет. Закончились. Но мне хотя бы спокойно.

— Я принесу воды…

Прижимаю к себе сумку, телефон.

Слезы сами текут по щекам. Тихо, я будто оплакиваю себя впервые по-настоящему. Люди вокруг притихают, стараются отодвинутся. Обычно в больницах не плачут по пустякам, но мой повод для слез им еще труднее представить. Еще страшнее.

Вытираю щеки ладонями.

Как мне плохо!

Телефон звонит, смотрю на экран, надеясь, что перезванивает Влад, узнать, что с ребенком.

Даже не знает, чей он.

И все равно пытается сохранить видимость нормальности. Пытается сохранить семью так, как это принято у Дикановых. Пряча все неприглядное в темных комнатах родового дома.

Я думаю, он просто не умеет жить по-другому.

Номер незнакомый.

Я отвечаю все равно. Это может быть что-то важное.

— Инга? — в трубке раздается женский голос, незнакомый, плавный. — Я Виктория Диканова. Жена Павла. Боюсь, нам нужно поговорить.

Шмыгаю, вытирая щеки.

Сердце ускоряется. Я почему-то боюсь эту женщину. Ее тихого, но все еще сильного голоса, несмотря на траур и боль.

— О чем?

Голос гнусавый, слышно, что плачу.

— Вашего мужа забрала полиция, — как тактично она назвала приемыша и убийцу своего сына «моим мужем». — Из СИЗО он не выйдет. Сергей считает, это начальник безопасности моего покойного мужа, что вам небезопасно находиться одной. Если хотите, можете приехать в наш дом. Он и ваш тоже.

В дом?

Она видела вообще, как ее сын, обезумев, полз ко мне, выкрикивая мое имя? Она это видела⁈

Или Сергей пытается собрать обездоленных женщин семьи под своим крылом, чтобы защитить нас? Потому что семья Дикановых за один день лишилась всех мужчин. Остались только Виктория, Карина и я. Только женщины.

Конечно, я не приеду.

— Я в больнице.

Она не спорит.

Но и не кладет трубку.

— Вы похожи на нее.

— На кого?

— На Ольгу. Ольгу Диканову, — долгая пауза. — Она была такой же… Нежной, хрупкой и загадочной. Нуждалась в заботе. Ее смерть для Влада стала огромной потерей.

Словом, как плетью бьет — не повышая голос, не меняя тон.

Ольга Диканова — мать Влада — была нездоровой ментально женщиной. Я помню, как обтекаемо он о ней говорил. И я на нее похожа?

— Я понимаю, почему Владислав выбрал вас, — продолжает она. — Не понимаю, почему это сделал мой сын.

Она видела.

Может и слышала все, что Лука сказал. По ее голосу я не понимаю, погиб он или жив.

И Влад этого не знал тоже.

Я набираюсь решимости:

— Что с ним? Он… умер?

Она долго молчит.

Очень долго.

И запоздало я понимаю, что она просто пытается справиться с голосом перед ответом, чтобы сохранить лицо.

— Мой сын сейчас борется за жизнь в реанимации между жизнью и смертью. Он потерял столько крови, что мне советовали готовиться к худшему.

— Он жив, — выдыхаю, дрожа.

— Мечта моего мужа все равно не сбудется, дети не придут его хоронить, как он хотел. Вы придете на похороны? Он любил вас.

— Извините, — произношу я слабым голосом, ко мне возвращается Глеб. — Не могу говорить.

Я отключаю телефон и кладу на колени.

Я отключилась до того, как она стала обвинять меня. Что это я принесла раздор в семью. Что это я все испортила. А может, Виктория до сих пор этого не знает.

— Ты с кем-то говорила?..

— Лука жив, — еле слышно произношу я.

Он роняет стаканчик, и вода растекается по полу.

— Не может быть…

У него такое лицо, словно получил ужасные новости. Я сижу с таким же убитым видом.

— Его мать звонила…

— Нет, сука!

Лука в больнице, Влад в тюрьме.

Я закрываю лицо ладонями, пытаясь справиться с эмоциями. Внутри бешеный шторм.

— Я не верю, она лжет, Инга! Пытается блефовать! Я видел, сколько было крови, он бы не выжил!

Беру телефон и целенаправленно открываю новости. Времени прошло немного, но такое разлетается быстро.

Должна быть информация!

На первом же агрегаторе новостей натыкаюсь на заголовки: «Двойное убийство? Арестован муж певицы Инги Сабуровой…»

— Что? — шепчу я.

Мои старые фото.

Прекрасные старые фото, на которых я выгляжу, как богиня, и чувствую себя так же. Профессиональные фото. И случайные, сделанные исподтишка фото Влада. Наших совместных нет. Брали те, что подвернулись под руку.

«Стрельба на кладбище».

«Убит свекор певицы Инги Сабуровой».

Неужели, кроме как ко мне, привязать не к кому новость⁈ Ищу, что пишут о Луке.

А затем нахожу: «тяжело ранен», и молча поворачиваю экран к Глебу.

— Сука! — он прячет глаза под ладонью. — Так, пойдем, нужно переговорить без лишних ушей.

В халате не могу выйти на улицу.

Мы поднимаемся по лестнице, здесь меньше народа.

Останавливаемся у окна.

И сказать нечего, только смотрим друг на друга, пытаясь понять, что дальше. Я побледневшая. В моей ситуации нет хорошего варианта.

Его просто нет.

Я до одури боюсь оставаться в одном городе с Лукой, когда Влад в тюрьме. Пусть даже он в реанимации. Пусть еще не определился, на каком свете останется — том или этом. Мне слишком страшно.

А если придет в себя?

Что я буду делать без Влада?

Я привыкла к нему. Заворачивалась, как в теплый и уютный плед, без которого холодно. Он меня отогревал в бурю. Защищал. Теперь кто это сделает?

Что будет дальше — никто не знает.

Что будет со мной?

И вдруг я понимаю, что устала ждать спасения.

Все это время надеялась и ждала, что кто-то придет и вытащит меня из дерьма, в которое вогнал Сабуров!

Сначала думала, это будет Влад.

Потом — Павел.

Только с каждым днем меня все сильнее вгоняли в капкан.

Выдыхаю в ладони и дрожу от холода. То ли внутреннего, то ли поздней зимы.

Как же мне страшно…

Раньше Павел был главой клана.

Его слушался даже Лука.

А теперь — кто?

Даже если Лука придет в себя, а Влад выйдет — все просто закончится новым столкновением. Для меня это не выход. Клетка становится тесной.

Снова дышу в ладони, чуть не плача.

Я в ловушке.

И уже давно.

В ловушке, из которой нет выхода. Они решат, что со мной будет.

— Если Павла нет, кто будет лидером? Лука в больнице, Влад в тюрьме.

— Начнется передел в городе, — Глеб молчит, размышляя. — Исход его предсказывать не возьмусь. Как же жизнь нас перепахала, да, Инга?

Боль в голосе.

Вспоминаю, как он привез меня в клуб. Только теперь я беременна, а он — на поводке.

И мне тоже больно, Глеб.

Смотрю в окно, на больничный сквер.

Лужайки под снегом. Голые тополя качают ветками — мрачное зрелище. Снова кладбище перед глазами, пасмурное небо и Лука…

Но слова Глеба вызвали тоску по прошлому. Мы ведь оба помним, как по утрам он возил меня в студию, я записывалась, думала о своих прекрасных песнях, фотосессиях, выступлениях… Жила этим. Не замечала, что Глеб безответно в меня влюблен. Не замечала измен Сабурова. Не знала, какие тучи надо мной сгущаются…

Мы помним, какой была жизнь еще три месяца назад. И такой она больше никогда не станет. По крайней мере, рядом с Дикановыми.

— Я спасла тебе жизнь, верно?

— Я чувствую, ты сейчас что-то попросишь, чего я не смогу сделать, Инга. Что-то против Луки Диканова?

— Просто ответь.

Глеб долго молчит, не мигая глядя на меня.

Я знаю, что он вспоминает.

Люди в таких ситуациях, всегда вспоминают одно и то же. Я знаю это, потому что сама в этих мыслях.

— Спасла, — подтверждает, не пряча взгляда.

Глаза становятся темными, как у загнанного волка. Если бы я его не выкупила, он бы лежал в безымянной могиле где-нибудь в лесу.

— Ты же знаешь, Инга. К чему вопросы, говори, чего хочешь?

Облизываю губы.

Глеб был верен Сабурову, как себе. Но тот кинул, его и меня. О верности ему не может быть и речи.

А Влад?

Верно Глеб ему служит?

Нет. Боится — да, но верным не станет. Он не сдаст меня. Я единственная протянула руку помощи, когда сама в ней нуждалась. Он ненавидит эту семью.

— Я хочу, чтобы отвез меня на вокзал, — облизываю губы. — И никому не сказал. Ты поможешь?

— Хочешь сбежать? Почему?

Потому что я хочу на свободу. Уже месяц смотрю в окно, как выздоровевшая птица, и думаю о прошлом. О том, что не знаю, люблю ли Влада. Он меня — да. Немного по странному и после разговора с Викторией поняла, почему. Потому что нуждалась в заботе. Обо мне нужно было беспокоиться, прятать от невзгод, защищать, кормить. Может, это для него и есть любовь. Он любил меня, как свою вещь, свою игрушку — сломанную, но любимую. Я не хочу быть в этой роли всю жизнь!

Я его не выбирала.

Я просто так боялась выйти из его круга защиты и остаться одной, что на все была согласна, абсолютно на все, лишь бы было за кем прятаться. Он женился на мне силой. У Дикановых так принято.

И он неплохой человек.

Правда, неплохой.

Но и не тот, с кем можно построить любовь. Тем более, теперь. Тем более, под постоянной угрозой врагов Дикановых и их самих. Тем более, что у нас ничего не было в постели и больше не будет. Даже в лучшем случае, что меня ждет кроме унижений, когда Влад снова найдет кого-то в клубе и поведет в приват?

А ведь выбора всего два: переступить через себя или с этим смириться.

Только Глебу не объяснишь.

У мужчин все просто.

— У меня свои причины.

— Ты понимаешь, что, если помогу, мне конец?

— Мне нужно уехать, Глеб. Я не справлюсь одна. И не смогу остаться. Давай сделаем все, чтобы на тебя не упали подозрения. Но, если ты мне не поможешь, я могу не выжить. Понимаешь, Глеб? Я ведь тоже рисковала, когда Лука хотел тебя убить.

Меня чудовищно пугает начинать новую жизнь, особенно теперь, когда я полностью разучилась жить самостоятельно.

Но какой еще выход?

Глеб молчит еще несколько секунд, а затем говорит:

— Тебе нужна одежда. Новые документы. Деньги. Ты решила куда поедешь? Стоп, — вдруг отрезает он. — Лучше не говори, я не должен знать. Если попадусь и меня будут пытать, не хочу тебя выдать. Если бежать, то сейчас, Инга. Пока неразбериха и за нами не следят. Если Дик выйдет, ничего не получится.

— Мне нужно пять минут подумать.

— Я привезу тебе одежду. Телефон отдай мне. Жди здесь.

— Подожди!

Вцепляюсь в руку.

Не даю уйти.

Я не могу уехать так просто.

Это в целом сложно, вот так решиться за секунду. Но еще и не могу уехать, не поговорив с ним. Не объяснившись. Влад этого заслуживает.

Только не по телефону.

Не голосом.

— Подожди, — в регистратуре прошу лист бумаги и ручку, и быстро пишу несколько строк.

Не задумываясь, не подбирая слова. Просто пишу от сердца все, что в данный момент чувствую. Складываю вдвое.

— Положи в конверт и передай ему, хорошо? Как-нибудь, но передай!

— Хорошо.

— Пообещай, Глеб!

Он медлит, но кивает:

— Обещаю, что передам. Ни с кем не выходи. Я быстро.

Жду его на первом этаже, где людно. Без телефона, без связи с внешним миром, никто не знает, где я, кроме Глеба. Я не называла, в какой именно больнице нахожусь.

Отрезанная от мира.

И мне так спокойно.

Только больно немного.

Больно за все, что было со мной. Больно за Влада. Просто по живому режет, за три месяца я так к нему привязалась. Как раненая птица. Больно за все, что пережила.

Я жду Глеба, чтобы уехать.

И очень боюсь, что он не вернется. Что люди Дикановых все поймут и схватят его.

Но больнее всего, что я так и не узнала, кто отец ребенка.

Кладу руку на живот.

Павел должен был сегодня нам сказать.

Виктория Диканова наверняка уже знает ответ. Думаю, ей все рассказали обо мне.

Но я этот ответ — не узнаю.

Не сейчас.

Может быть, никогда.

Но у меня нет выбора. Как и всем женщинам в семье Дикановых мне придется с этим смириться.