После развода. В его плену

Глава 8

— Нет, — шепчу я.

Быть в клетке со зверем — смысл этого выражения я поняла только сейчас.

Когда с ним оказалась.

Лука выворачивает сумку на пол.

Подбирает паспорт Мелании, читает имя и… рвет пополам.

За ним следует телефон.

— Пароль.

Я молчу.

Лука подходит и хватает за руку, сверля взглядом.

Он очень сильный…

Если бы сказала, избежала бы физического контакта.

Я боюсь его.

Его прикосновений.

Взгляда.

Запаха.

Рука сжимается на запястье с такой силой, что открываю рот от боли, но не кричу.

Веди себя тихо.

Или будет хуже.

Лука насильно прижимает палец, чтобы снять отпечаток и разблокировать телефон.

Открывает контакты.

— Глеб… — низко произносит он. — Глеб Варнак, верно? Правая рука Сабурова.

Только не звони им…

Не знаю, к чему такая мысль. Нужно кричать, искать спасения, а я затаилась, как мышь. Словно надеюсь: если сидеть тихо, то спасусь.

И еще стыдно.

Дико стыдно перед Сабуровым и Глебом, когда поймут, в какую ловушку я угодила. Поймут, что со мной сделали.

— Муж, — читает Лука название контакта.

Набирает номер и ставит на громкую связь.

Комнату наполняют томные гудки.

— Да? — резко отвечает Эдуард.

Зажмуриваюсь.

Знакомый, родной голос некогда любимого человека выбивает слезы.

Я на грани истерики.

Я задыхаюсь.

— Эдуард Сабуров?

— Кто это⁈

По интонации слышу, что Эд все понял. Он понял, что мужчина, позвонивший с моего номера, один из Дикановых.

Понял, что я засыпалась.

Лука не отвечает.

Сбрасывает звонок и оглядывается, полоснув взглядом.

Он стоит в метре от меня. Руки в карманах, широченные плечи расправлены.

Можно отпираться. Можно умолять.

Но уже ничего не исправить.

— Пожалуйста, не надо. Я…

Что предложить?

У меня ничего нет, кроме страха в глазах.

Я боюсь говорить.

Словно только это отделяет меня от расправы.

— Ах ты сука! — орет он и ногой бьет по журнальному столику, переворачивая его.

Вздрагиваю.

— Сабуров тебя подослал! Что ты успела передать⁈ — он подходит вплотную, сжав кулаки.

Я стою в одной простыне, как античная статуя.

И тихо реву, опустив ресницы.

Не могу на него смотреть.

Руки инстинктивно у лица — я боюсь, что он врежет.

Я этого жду.

— Что ты передала⁈

Стою зажмурившись, пока он орет, как сумасшедший.

От страха как будто вылетаю из тела и смотрю на происходящее со стороны.

И со стороны вижу, как он вмазывает мне пощечину, от которой ноги подгибаются, и я отлетаю к стене.

Щека горит.

Лука надвигается и за волосы поднимает меня. Кожу жжет, подгибающимися ногами пытаюсь найти опору, чтобы встать. Цепляюсь за его запястье.

Не могу с ним бороться.

Еще не кричу, знаю — бесполезно.

Не умоляю.

Он меня не пощадит.

Лука приближается так близко, буравя взглядом, что губы обжигает дыхание.

— Тебя допросят, и ты все расскажешь. До последнего слова, — цедит Лука, от него пахнет гремучей смесью эмоций, пряностей и парфюма. Каждое слово жжет. — Иди сюда, дрянь!

За волосы он тащит меня к кровати.

— Нет!

Во рту пересыхает.

Пытаюсь сопротивляться, понимая, что сейчас произойдет. Но только беспомощно царапаю его запястье.

— Нет! Влад… — рыдаю, когда он швыряет меня на кровать ничком.

— Он не знает, кто ты. А когда узнает, будешь умолять о пощаде.

— Прошу вас, — шепчу я в холодную простынь.

Кровать остыла после наших игр…

— Ты больше не можешь просить, — Лука буднично переворачивает меня на спину и за голову заламывает руки, другой расстегивая ремень. — Ты никто. Пустое место.

— Не надо!

Выгибаюсь, рыдая в голос.

Его квартира — клетка.

Ловушка.

— Заткнись.

На секунду Лука задерживается, чтобы запустить плейлист на моем телефоне. Торопится. Он так хочет меня, что пальцы дрожат. Движения становятся импульсивными.

Швыряет трубку на кровать рядом.

И наваливается на меня.

— Тебя нужно поставить на место, — обжигает горячий, злой шепот.

Я пытаюсь сопротивляться.

Но ему плевать.

Он идет, как таран, не замечая сопротивления.

Ломает меня.

Сносит мои защиты. Да и не было никаких защит, кроме женской уязвимости. Иллюзии, что я что-то решаю, если скажу «нет».

Грубо раздвигает ноги.

Я открытая и беззащитная, понимаю, что это конец.

И кричу, когда он входит в меня.

Кричу от боли и бессилия.

Осознания, что ничего не могу изменить.

Крик — единственное оружие, которое мне осталось.

Разрушающее чувство.

Раздавливающее.

Словно я больше не человек.

Никто.

Пустое место, как он сказал.

— Нет!

Крик тонет в мелодичном проигрыше.

— И раз — я вижу тебя, — начинает мой томный голос на записи. — И два — я твоя…

Лука останавливается, крепко прижавшись ко мне. До конца. Меня тут же разбивает дрожь. Колени становятся ватными, а тело как будто резиновым и неживым. Я трясусь под ним, как в лихорадке.

Но окончательно меня сломал не он.

А эта песня.

Моя первая.

Самая любимая.

Сломали воспоминания о той девчонке, которая мечтала об огнях большого города. Мечтала стать знаменитой. Быть любимой и любить.

И приехала, веря, что у нее все получится.

Твоя любовь, как стекло…

И на этой записи я пою так сладко, не подозревая, что закончится все здесь.

На пропотевшей кровати под насильником.

Лука издает долгий стон, а затем поднимается, чтобы меня видеть.

Волосы упали мне на лицо.

Но я чувствую его запах.

Тошнотворный.

Он начинает двигаться.

— Нет, — в прострации шепчу я. — Пожалуйста, нет… Нет-нет… Не надо… Нет…

Я повторяю одно и то же слово.

Но Лука меня не слышит.

Он даже не зажимает мне рот.

А я проваливаюсь в странное ощущение, что меня под ним нет. Что я взлетаю вместе с собственным голосом.

В голове исчезают мысли. Остаются только числа.

Я не продержусь иначе.

И раз, начинаю считать про себя в припеве.

И два…

Три.

А он все продолжает.

Медленно, словно пытается растянуть пытку.

Ему наплевать на мои чувства.

Это продолжается так долго, что я боюсь сойти с ума.

Странно.

Я думала, насилие — это крики и драка, но меня как будто отключает. Я даже перестаю чувствовать, словно нервные окончания отказываются подчинятся.

Шок.

Он кончает.

Хотя я думала, эта пытка никогда не кончится.

И встает с меня, так же буднично вытираясь простыней и застегивая брюки.

Я пытаюсь сесть, глядя в никуда.

Я не могу ни плакать, ни говорить. Я как будто в странном оцепенении. В стазисе, в котором ничего нет. И все воспринимаю словно по отдельности, не складываясь в общую картину.

Горящая щека.

Ноют сухожилия и запястья.

Болит низ живота.

Но все, что выше — просто отключилось: мысли и чувства.

Словно это больше не я.

Лука отключает музыку. Наваливается страшная, дикая тишина.

Он что-то смотрит в телефоне.

Я только сейчас понимаю, что весь процесс кто-то безостановочно звонил.

— Твой муж звонил, — произносит он. — Раз десять.

Молчу.

Я не понимаю, что делать.

Я не могу даже пошевелиться, даже подумать, что делать дальше…

Сижу, как безвольная кукла, отвернувшись. Волосы закрывают лицо.

— Одевайся. Едем к отцу. Где твои вещи?

Он пинает красное платье с пайетками.

— Одежды нормальной нет. Вставай! — Лука грубо хватает меня за лицо и удивляется, когда я диковато вздрагиваю и пытаюсь отодвинуться. — Ты привыкнешь.

Он усмехается.

— Теперь это твоя повседневная реальность. Жизнь жены Сабурова в нашем доме может быть только такой.

Лука набирает номер и отворачивается.

Окутанная полумраком, сижу, пялясь в пустоту.

— Отец, я везу к тебе жену Сабурова. Она была с Владом. Да. Он ее подослал в клубе.

Лука снимает пиджак и набрасывает мне на плечи.

— Поедешь так. Вставай!

У меня подгибаются ноги.

Я не понимаю, чего от меня хотят, но Лука заставляет слезть с кровати. Пиджак, пахнущий теплом и его пугающим парфюмом, мне до колен.

Спасение, вдруг понимаю я, когда он ведет меня к двери.

За пределами этой квартиры — спасение.

Может быть, мне помогут, если начну кричать…

Он ведет меня полуголую и избитую, неужели никто не поможет?

Но когда мы спускаемся в ночной, холодный двор, мы никого не встречаем.

С запозданием понимаю, что сейчас глубокая ночь.

— Нет… — перед дверью в салон авто начинаю упираться, но он просто засовывает меня на заднее сиденье, где ждут еще двое.

— Пользовал, что ли? — интересуется один, заметив в каком я состоянии.

— И ты попользуешь, если отец так решит.

Машина срывается с места, когда я с воем кидаюсь к ручке двери.

Я не чувствую тела.

Разум как будто отказывает, я действую, как животное, которое пытается спастись. Царапаюсь, дерусь. Но меня прижимают к сиденью машины и зажимают рот, как сломанной кукле.

— Где отец? — слышу, когда подъезжаем к пропускному пункту. Я не знаю, сколько прошло времени, потеряла счет.

И ничего не чувствую, кроме черного, жуткого страха, о существовании которого даже не подозревала.

— Лука, — раздается скорбный мужской голос. — У нас горе…

— Что случилось?

Замираю, стараясь тихо дышать.

Зажатый рот болит.

— Денис погиб… Только что сообщили.

— Что за бред? — рычит Лука. — Гони!

Машина проезжает ворота и останавливается в темноте.

— Идем, — здоровенный лысый мужик вытаскивает меня с заднего сиденья.

Я реву, когда по холодному асфальту меня тянут к дому.

Впереди мелькает спина Луки.

Взбегает по ступенькам и рвет дверь на себя.

— Где отец⁈

Меня волокут по коридору следом.

Я не успеваю. Ноги подгибаются, мне больно идти.

— Отец! — Лука распахивает дверь кабинета.

Меня заводят за ним.

Отпускают и я теряю равновесие. Падаю на ковер, подогнув ноги, как сломанная куколка.

— Отец! Что с Денисом, это правда⁈

— Да, — слышу низкий голос.

Не могу поднять голову.

Волосы упали на лицо, как завеса.

Я не хочу их видеть.

— Где Влад?

— Исчез.

Исчез…

Я все-таки поднимаю голову. Слегка, мутными глазами смотрю на приближающуюся фигуру. Отстраненно от шока.

— Жена Сабурова?

Сухие, сильные пальцы хватают за подбородок.

Это немного приводит в себя.

Я словно понимаю, где я.

Отшатываюсь от лица склонившегося мужчины. Немолодого. С жестокой складкой рта и темными, пристальными глазами.

Диканов.

Их отец. Главарь.

— Прошу вас, отпустите, — еле выдыхаю я.

Пусть меня отпустят.

Они же получили, что хотели.

Пусть дадут уползти.

Выжить.

Я согласна на все. На любую сделку.

— Ты не вернешься домой. То, что попадает в наш дом, здесь остается. Тем более то, что принадлежало Сабурову.

Ощущаю горячие слезы на щеках.

Я плачу.

Кожа такая холодная, что каждая слеза — игла.

Они решат, как лучше мной распорядиться. Убить или оставить, как игрушку.

Он отпускает и выпрямляется.

— Тело Дениса нашли в парке. Его застрелили в спину. Будет война, Лука.

— Кто это сделал⁈

— Мы узнаем. Найди Спартака, он был с Владом. Пусть ищет его! Ты допроси жену. Мне не до этого.

Нет-нет-нет, бьется мысль.

Диканов-отец поворачивается спиной.

Он знает, что его наследник только что меня изнасиловал?

Конечно, знает.

Я полностью голая. В его пиджаке.

Просто я никто.

Всем плевать.

Как телохранителю, который произнес то мерзкое слово — «пользовал». Меня будет допрашивать Лука… Губы начинают дрожать. Я царапаю ковер ногтями.

— Сабуров обрывает телефон, звонит без остановки. Знает, что она у нас.

— Пока не отвечай.

— Что делать потом?

Мужчина молчит.

Отрывистый разговор долетает как издалека.

Они решают мою судьбу.

А я никак не могу в это поверить. Где-то в глубине себя я все еще на сцене, пою «Я — твоя…», обняв микрофон ладонью.

Я не верю, что здесь.

Что меня будут рвать на части.

— Пока держи живой.

— Понял, отец. Все сделаю. Шлюху тащи за мной, — бегло кидает Лука, телохранитель поднимает меня за волосы, и я ору.

— Пожалуйста, помогите!

Пожилой мужчина не реагирует.

Охранник молча выволакивает в коридор. Мы поднимаемся по лестнице — ноги бьются об ступени, перестав меня слушаться. Я не вижу куда иду. Перед глазами потолок расплывается от слез. Голова заломлена назад, кожу на затылке жжет.

Меня заводят в комнату.

— На кровать ее. Ты, подойди! — Лука подманивает охранника. — Будешь снимать. Спартака найдите! Времени мало.

— Нет!

Я реву злыми, беспомощными слезами.

Я думала, все закончилось.

Но все только начиналось.

Охранник приковывает меня наручниками к изголовью.

К кровати подходит Лука.

Снизу он кажется великаном. Я такая измученная, что почти ничего не чувствую. Только черный животный ужас.

— Зачем Сабуров тебя прислал?

В груди раскручивается черная дыра, в которую летит все.

Меня трясет.

— Чтобы села к нему…

— Зачем?

— Узнать, договорись или нет, — шепчу я. — Пожалуйста, не надо… Мы разводимся. Он заставил меня… Я не виновата…

— Что успела передать?

— Ничего, — я реву, прощаясь с жизнью. — Я была… с Владом.

Даже если я выживу… Я не знаю, как с этим жить дальше.

— Где деньги общака?

— Не знаю, — от слез становится мокрым лицо и шея, они задают вопросы, на которые нет ответа. — Пожалуйста…

Лука нависает надо мной.

Прямо в глаза смотрит, взглядом зверя, уже попробовавшем кровь.

И хочет еще.

— Сабуров пожалеет, что решил с нами играть. Это он похитил и убил моего брата?

— Нет, — начинаю стонать, по взгляду понимая, что он не поверит.

Что бы я не сказала.

Он не поверит мне.

Пронзительный взгляд, черный, как мрак, говорит, что меня привезли на расправу.

Мое тело вернут Сабурову. Как им вернули тело брата.

— Ноги ей держите, — он расстегивает ремень. — Я первый. Потом, кто хочет. После этого заговорит.

Их тут пятеро, не считая его.

Ему даже не придется меня держать. Слабые мышцы дрожат.

Я больше не могу сопротивляться.

Я могу только орать.

И ору, обдирая горло и захлебываясь плачем.

Подходит еще один.

Такими же пустыми глазами смотрит, как я изнемогаю от криков с прикованными за головой руками.

Шестой.

— Присоединяйся, — предлагает Лука. — Ей уже все равно.

На безэмоциональном лице парня даже мускул не дрогнул.

Он просто смотрит, как я реву.

И даже не прошу о помощи.

— Не хочу, — он продолжает сверлить меня взглядом. — Лука, это девушка Дика?

— Жена Сабурова.

Тот молчит.

— Но это она. Да?

Расстегнув пряжку, Лука останавливается.

Усмехается.

— Не хочешь, вали.

Но тот качает головой. По лицу пробегает тень.

— Лука, я не понял, — парень поворачивается к нему. — Ты что, вообще охренел?..

Я крепко зажмуриваюсь.

В комнате сгущается напряжение.

Дергаю руки. Ощущаю наручники на запястьях и прутья обрешетки, которые сжимаю.

Страх глыбой льда пульсирует в животе. Каждый вдох режет легкие. Я не могу успокоиться. Всхлипываю со стоном сквозь зубы.

Я не могу больше…

Я хочу потерять сознание.

— Отпусти девку, Дику она нравится, — он пытается пройти к изголовью, но меня заслоняет охрана Луки.

— Ты что лезешь, Спартак? Не хочешь? Ну значит вали, ищи своего босса! Мне не указывай, что делать! Не лезь не в свое дело. Эй, врежь ему!

Охранник бьет его.

Завязывается короткая драка, пока я смотрю в потолок.

И больше даже ни о чем не прошу.

Какой смысл сотрясать небеса, если меня не слышат?

С разбитым носом Спартак отступает от людей Луки.

Руки подняты.

В него целятся.

Он отступает к двери. В последний момент бросает на меня взгляд, и я начинаю кричать, чувствуя, как из рук выскальзывает последняя ниточка на спасение.

Последняя соломинка.

— Помогите! Прошу! — кричу, как на плахе. — Не оставляйте меня!

Но он отступает.

— Закрой дверь, — велит Лука. — И шторы задерни. Не хочу, чтобы нам помешали. Спартака, тварь такую, отпиздите внизу, чтобы не лез больше. Им всем конец за то, что они натворили.

— Помогите! — ору, надеясь, что он — кем бы он ни был — еще не ушел.

Что еще слышит меня.

Что не оставит.

Но дверь запирают на ключ.

Задергивают шторы.

И раз, начинаю считать. Как в первый раз.

Цифры пульсируют в голове.

Мыслей нет.

Я не хочу ни о чем думать.

Если это случится, пусть случится быстро.

— Ты запомнишь меня надолго, — обещает Лука, приближаясь к постели.

И два…

Три.

Я твоя…

Слова из моей песни.

— Не дергайся, если хочешь жить.

— Нет, — не выдержав, рыдаю я, когда Лука снова берет меня силой на глазах у всех.

Снова звонит телефон.

Наверное, мой муж пытается дозвониться. Ночь путается в голове. Я уже не понимаю, первый это раз или нет. Или второй. Или больше. Я просто считаю про себя, не понимая, сколько продлится пытка. Сознание не просто спутанное. Оно исчезает, смилостивившись надо мной.

Это хорошо, что я исчезаю.

Жить дальше Ингой Сабуровой, успешной певицей, той, которая ждала счастья от жизни, уже невыносимо.

Раздается голос телохранителя:

— Босс, это ваш телефон… Звонок от Влада!

А затем я теряю сознание и наступает темнота, о которой я так мечтала.