Разрушенная гавань

4

Коуп

На льду царил полный хаос — дети носились в разные стороны, крича и вопя боевые возгласы. Кто-то устраивал гонки, кто-то нарочно врезался в других, радуясь, что защитная амуниция надежно прикрывает их от ударов. Черт возьми, это было чертовски мило.

Кеннер подъехал ко мне и остановился:

— Каково это — быть по другую сторону баррикад?

Я смотрел, как Лука обходит другого мальчишку по имени Дэниел. Для новичка он катался чертовски хорошо.

— Знаешь, неплохо, — признался я. — Напоминает, каким чистым был хоккей в детстве.

Кеннер вопросительно приподнял бровь.

Я тут же сменил тему, чувствуя, как неприятно скручивает изнутри — слишком уж откровенно я ляпнул.

— Да и вообще, приятно, что теперь у меня свисток. — Я поднес его к губам и дал два коротких сигнала. — На сегодня все, чудовища. Увидимся завтра.

Раздался гул одобрения вперемешку с недовольными возгласами, но все дети начали направляться к бортику, где их ждали родители. Я невольно начал искать в толпе светлые волосы и бирюзовые глаза. И как только увидел ее, уже не смог отвести взгляда.

Дело было не только в ее красоте. А в том, как она обнимала сына, в каждой мелочи ее движений, полных одновременно заботы и полного внимания, словно слова Луки — самое важное в мире. Я рос с такими братьями и знал, по каким причинам большинство из них оказались в приемных семьях. Такое отношение к ребенку встречается слишком редко.

Я знал, какое это сокровище. Я сам это чувствовал. Как будто то, что я говорю, — важнее всего на свете. И эта мысль ударила меня в солнечное сплетение, словно каменный кулак. Прошло семнадцать лет с тех пор, как я потерял Джейкоба и отца, но горе все так же било исподтишка. Горе и вина.

— Не советую туда лезть.

Голос Кеннера вырвал меня из болезненных воспоминаний. Я моргнул, пытаясь выбраться из мрака и картин, полных визга шин и звука разбивающегося стекла. Так много боли. Постепенно каток снова начал обретать очертания.

Саттон почти закончила помогать Луке снимать экипировку. Блядь. Сколько времени я ее разглядывал? Я резко отвел взгляд к коллеге:

— Прости, что?

Кеннер кивнул в ее сторону:

— Саттон Холланд. Не стоит. Чувствую, у нее за плечами многое.

Я напрягся, и причин для этого было слишком много. Во-первых, Кеннер явно положил на нее глаз. Мое раздражение по этому поводу было нелепым, учитывая, что между нами с ней было всего несколько ехидных реплик. Во-вторых, женщина, которая никак не выходила у меня из головы, судя по всему, была свободна — искушение, которое мне совсем ни к чему. Но больше всего меня задело то, что у Саттон, возможно, был тяжелый прошлый опыт.

Кеннер, скорее всего, имел в виду какого-то придурка-бывшего. Но я почему-то подумал, что все могло быть куда хуже. Я снова посмотрел на нее, будто мои глаза жили отдельной жизнью. Лука держал ее за руку, пока они направлялись к выходу из здания, а она несла огромную сумку с экипировкой так, словно это был пакет с хлебом.

Было ясно, что она привыкла нести на себе весь мир. И мне вдруг до абсурда захотелось подойти, вырвать эту сумку из ее рук и донести до ее гребаного внедорожника. Очень надеялся, что она уже поставила там новое колесо.

— Коуп? — окликнул меня Кеннер.

Я покачал головой:

— Нет, дело не в этом. Она просто напомнила мне кое-кого.

Какой идиотский ответ. Я знал ее всего десять минут, но уже понимал, что она ни на кого не похожа.

— Ой, извини, — пробормотал Кеннер. — Не хотел лезть не в свое дело.

Как бы не так. Он хотел обозначить территорию. Я знал таких типов. Они делают вид, что просто друзья, но всегда преследуют одну цель — затащить в постель.

Я скрипнул зубами, заставляя себя улыбнуться:

— Ничего страшного, мужик.

В это время кто-то выехал на лед, и я заметил ее движение — уверенное, отточенное. Она была как дома на этом катке. Фигуристка.

Она пересекла каток за шесть длинных шагов:

— Говорят, у нас тут легенда.

Ее взгляд скользнул по мне так, что я с трудом сдержался, чтобы не отступить назад. Господи. Девчонке, на вид, едва исполнилось восемнадцать. И это точно было не мое. Даже когда мне самому было восемнадцать. А с тех пор прошло уже двенадцать лет.

— Рэйвен, — сухо поприветствовал ее Кеннер.

Девушка сладко ему улыбнулась, накручивая на палец кончик черного как смоль хвоста:

— Тренер. А ты не представишь меня своему другу?

Блядь. Мне бы очень не хотелось знакомиться.

Губы Кеннера тронула усмешка:

— Судя по всему, вы уже знакомы.

Ее щеки порозовели:

— Ты же понял, о чем я.

— Приятно познакомиться, Рэйвен. Мне пора. Увидимся завтра, тренер. — Я оттолкнулся от бортика и быстро обогнул девчонку, направляясь к выходу, но стоило мне увидеть две фигуры у борта, как я почти готов был вернуться к этой акуле в обтягивающем трико.

Из всех моих братьев, конечно же, именно Трейс и Шеп пришли сюда. В нашей семье у каждого была своя роль. Трейс всегда следил за порядком, что неудивительно — он старший и по совместительству шериф округа Мерсер.

Шеп был заботливым, тем, кто всегда следил, чтобы с нами все было в порядке. Иногда его забота о других обходилась ему самому слишком дорого. Но с тех пор, как он встретил Тею, я замечал перемены. Он стал уравновешеннее. Хотя количество его проверок нас всех это не уменьшило.

Я натянул на лицо привычную легкую улыбку, подъезжая к выходу — ту самую, которую от меня ждали братья. Потому что у меня тоже была своя роль. Весельчак. Сорвиголова. Немного безрассудный. Так проще — не пускать никого глубже.

— Кто меня сдал? — спросил я, выходя с льда на резиновое покрытие.

— Спокойно, — сказал Шеп. — Никто тебя не сдавал. У Теи есть подруга, у которой ребенок в этом лагере. Она просто удивилась, что Тея не сказала, что ты здесь тренером.

Я поморщился, садясь на скамейку и развязывая шнурки на коньках. В словах Шепа скрывался вполне явный упрек. Ему явно не понравилось, что я не сказал об этом сам. А молчаливый взгляд Трейса только подчеркивал это.

Сняв один конек, я закинул его в сумку:

— Недавнее решение. Линк и тренер Филдер подумали, что это будет полезно.

Повисла долгая пауза, пока я снимал второй конек. Наконец заговорил Трейс:

— Из-за всей этой шумихи в прессе?

В его голосе не было осуждения, но я все равно почувствовал его. Потому что знал — он следил за мной. Иногда Трейс казался больше надзирателем, чем братом.

Я закинул коньки в сумку и натянул кроссовки:

— Знаете же, как пресса любит падаль.

Опять молчание. Теперь уже заговорил Шеп. Словно они специально разыгрывали спектакль в духе «плохой полицейский — хороший полицейский».

— Что происходит? В сети полно видео, где ты бьешь Маркуса Уорнера без всякой причины. Это не похоже на тебя.

Я сжал лямку сумки до побелевших костяшек. Нет, это действительно был не я. И в этом должна была быть первая подсказка, что история не так проста. Но Шеп даже не оставил мне шанса объясниться.

И в какой-то степени я его понимал. Недаром же меня прозвали Жнецом. Потому что я славился своей жесткостью на льду. Если ты тронул моего напарника, я трону тебя.

Именно это и произошло в той игре против Далласа. С самого выхода на лед это была кровавая бойня. Но я почувствовал неладное еще до начала — тревога буквально искрилась в воздухе.

Наш левый нападающий Луи получил удар клюшкой под ребра, и я не мог оставить это просто так. Я пошел на игрока Далласа, который в этом замешан, но этим открыл зону для атаки. Два соперника сразу же налетели на Тедди, и он получил глубокий порез на предплечье, из-за которого выбыл из игры на несколько матчей.

Я до сих пор слышал, как на следующей тренировке Маркус язвительно бросил:

— Наш капитан просто обязан был сыграть героя, да, Колсон? Но все же прекрасно знают правду. Ты заботишься только о себе. И из-за тебя остальные могут погибнуть.

— Коуп, — надавил Шеп. — Расскажи, что происходит на самом деле.

Я резко поднялся на ноги:

— Ничего. Я в порядке. Просто пресса вечно на хвосте висит. Было бы неплохо, если бы братья поддержали, а не думали, что я вот-вот сорвусь с катушек.

Это было подло сказано, но я не стал извиняться. Просто развернулся и вышел наружу, в летнюю жару. Только вот жара не смогла растопить тот холод, который сковал меня изнутри. Холод, шепчущий, что я гораздо хуже, чем просто неуправляемая мина. И врезать кого-нибудь в бортик уже не помогало сдержать ярость, как раньше.