Сердце Белого бога. Тенера

Глава 10

— Кто из вас отвечает за орбитальную станцию? — спросил магистр.

Несколько взглядов метнулись по кругу, прежде чем кто-то решился заговорить.

— Формально, станция — это нейтральная территория, — ответил мужчина с толстой шеей и угольно-черной бородой, украшенной серебряными кольцами.

— Она подчиняется Директорату. — добавил Рован Дарроу. На его лице был свежий след от моего когтя. — Это автономный орган, который не принадлежит ни одному из доминионов и обязан соблюдать нейтралитет.

— Значит, ни один из вас не несет за нее прямой ответственности? Удобная позиция. Это положение должно быть изменено. Станция перейдет под контроль отдельных доминионов. Это и будет первым пунктом повестки съезда.

— Простите, Верховный… — заговорил Лоренц Вейс, старик с морщинистым лицом, — Но это нарушит баланс. Станция — это символ равновесия и доверия между доминионами. Именно Директорат изучает инопланетные формы жизни и решает, что считать угрозой, что — ресурсом, а что — оружием. Он был создан для того, чтобы ни один доминион не мог монополизировать космические исследования или тайно использовать нестабильные организмы и технологии.

Он развел руками.

— Никто из присутствующих не даст вам согласия на такой шаг.

Ледяной взгляд скользнул по лицам в зале.

— Я не нуждаюсь в вашем согласии. Но нуждаюсь в ясных позициях.

В зале воцарилась тяжелая, давящая тишина.

— Мы можем узнать, с какой целью вы предлагаете эту меру? — спросила женщина в темно-синем.

— Для обеспечения надежного и ответственного управления, — ответил Верховный. — Fratrrae по-прежнему остается закрытой планетой. Но оттуда на орбитальную станцию продолжают поступать иномирные экземпляры. Это не просто нарушение протоколов. Это потенциальная угроза безопасности Земли и ее обитателей.

Холодные, как подледная вода, глаза Верховного задержались на моей морде.

— Я не могу позволить, чтобы ключевой объект на орбите Земли стал точкой неконтролируемого доступа, — закончил он, отведя взгляд.

— Так кому же достанется станция? — пробормотал кто-то.

— Технократиям? — предположил Вейс.

— Или тем, кто финансировал ее строительство? — добавила женщина в темно-синем, бросая взгляд на своих конкурентов.

Зал взорвался голосами.

Одни настаивали на временном управлении. Другие требовали передать станцию им. Третьи предлагали создать новый надзорный орган, состоящий из представителей нескольких доминионов. Кто-то даже заявил о праве на долю — ведь его доминион участвовал в строительстве.

Жаркие споры следовали один за другим. Сдержанные прежде главы теряли хладнокровие: кто-то стучал кулаком по столу, кто-то перебивал, кто-то сквозь сжатые зубы предлагал компромиссы, лишь бы не уступить сопернику.

Каждый стремился урвать свое.

А Верховный молчал.

Он слушал, не выказывая ни одобрения, ни раздражения. Его лицо оставалось каменным, как ледяная скала, в которую врезались бессильные волны.

Когда гул начал стихать, он спокойно произнес:

— Поскольку вы не можете договориться, я приму решение сам.

Зал замер.

— Станция останется независимой. Однако получит особый статус, равный доминиону. С этого дня орбитальная станция считается двадцать девятым доминионом. Ее глава обязан являться на Съезд один раз в девять лет и отчитываться о своей деятельности напрямую мне.

Этот вариант устроил многих. И хотя лица глав доминионов оставались напряженными, их пульс начал утихать.

Решение приняли большинством голосов.

— Следующий вопрос, — вновь заговорил Верховный, все так же спокойно, — касается иномирных форм жизни, прибывших с закрытых планет.

Он повернулся ко мне, и его серо-ледяные глаза встретились с моими.

Внутри что-то сжалось. Моя звериная сущность напряглась, инстинктивно пряча клыки, когти, дыхание.

— Таким существам не место на Земле. Они должны быть уничтожены… либо возвращены туда, откуда прибыли.

Я почувствовала, как напрягся Виктор.

— Нет, — коротко бросил он. — Я не откажусь от Вьюги.

Зал затаил дыхание. Главы доминионов уже видели, на что способен Верховный, и не ожидали столь открытого неповиновения.

Верховный слегка наклонил голову, будто рассматривая Виктора под новым углом.

— У тебя есть дочь, — напомнил он спокойно, почти задумчиво. — Если хочешь вернуться домой живым… и увидеть, как она растет… тебе придется заплатить за свою свободу.

Слова повисли в воздухе.

— Предлагаете мне жизнь — в обмен на жизнь?

— Это справедливо.

Виктор перевел взгляд на меня. Я не отводила глаз. Я знала, что он откажется от меня и выберет свою жизнь. Он должен вернуться домой, к своей дочери, к жене. И я приняла это так, как принимают холод: без борьбы, просто позволяя ему пройти сквозь шерсть, под кожу, к самому сердцу.

Он снова посмотрел на Верховного.

— Простите, — наконец сказал он, — но я не отдам ее. Вьюга — член моей семьи.

Я не поверила своим ушам.

Впервые за долгие годы я почувствовала, как что-то теплое и невыносимо хрупкое сжимается у меня в груди.

Благодарность.

В глазах Верховного промелькнула странная тень — уважение, смешанное с легким удивлением… и чем-то тревожно опасным. Он не привык, чтобы ему отказывали.

— Интересно, — произнес он. — Ты либо очень храбр… либо очень глуп. Впрочем, это уже не важно.

Он поднял руку.

Короткий жест. Ровно такой же, как в прошлый раз.

Я уже знала, что будет дальше.

В одном стремительном движении я сорвалась с места и прыгнула на стол, вставая между Верховным и Виктором, словно живой щит.

Он среагировал молниеносно. Пальцы чуть дернулись, отводя ледяную искру в сторону.

Она пронеслась мимо меня, как холодное дыхание Тацета, и с хрустом врезалась в каменную стену позади. Вспышка — и камень мгновенно покрылся льдом, замерзая прямо на глазах.

— Вьюга, — прошептал Виктор, едва слышно.

Но я не смотрела на него.

Мой взгляд был прикован к Верховному.

А он смотрел в меня. Его взгляд касался не тела, а самого естества — и, впервые… не причинял боли.

В следующий миг я услышала его голос в своей голове.

«Ты служишь человеку?»

Я склонила голову.

«Долг низшего — служить и защищать перевертышей с душой более светлой чем он сам. Но твой человек — пуст. Ты настолько слаба, что не видишь очевидного: ты служишь… пустышке».

Я ответила:

«Всю свою жизнь я верой и правдой служила своей стае. Но… они отвернулись от меня».

Я подняла взгляд.

«Здесь, на Земле, я обрела новый дом и новую стаю. Я пообещала моей Светлой Леди оберегать ее и всех, кто ей дорог… в том числе Виктора».

Я сделала вдох. Голос стал тише.

«А после того, как он не отказался от меня… это стало не просто обещанием. Это стало моей обязанностью».

Он все так же смотрел, не двигаясь. Но во взгляде промелькнул интерес.

«Светлая Леди?» — переспросил он.

Я едва заметно покачала головой. В нашем мире так называли перевертышей со светлой душой. И светлыми волосами.

«У Селин светлые волосы и доброе сердце. Но она не принадлежит нашему миру. Она человек. Дочь Виктора».

Он прищурился.

«Ты назвала пустышку Светлой леди… только потому, что она внешне похожа на высших?»

Я встретила его взгляд спокойно. Внутри все сжалось, но снаружи — ни дрожи, ни сомнения.

«Селин моя стая. Она часть моего мира. И она дала мне то, что не дал ни один из моих: тепло… и доверие».

Я на мгновение опустила взгляд, вспоминая, как Селин впервые коснулась моей морды — без страха, с детским доверием.

Я снова посмотрела ему в глаза — в эти серо-ледяные глубины — и, стараясь говорить спокойно, без вызова, сказала:

«Ради ее улыбки… ради ее жизни… я отдам свою без колебаний. Если это — цена, чтобы вернуть ей отца… пусть она будет заплачена мною».

Он не ответил. Лишь медленно поднес пальцы к вискам, будто что-то обдумывая. Лицо его оставалось каменным, но в позе что-то изменилось — как у хищника, который больше не спешит нападать.

И в этот момент я поняла: страх ушел.

Я больше не боюсь.

На его тонких губах появилась тень улыбки.

Он поднял на меня глаза и спросил — спокойно, почти лениво:

— Не боишься меня?

«Боюсь, — ответила я. — Я действительно боюсь тебя. До дрожи. До онемения мышц и боли в груди. Но… умирать — не боюсь».

«Даже зная, что твоя душа не сможет найти путь к бескрайним лугам Тацета, не сможет переродится, и просто… исчезнет?»

«Это будет достойная плата за жизнь Виктора».

Он продолжал смотреть на меня еще какое-то время. Потом так же невозмутимо сказал:

— В полночь. Жду тебя у себя.

И больше не взглянув в мою сторону, ровным, холодным голосом, будто отсекал все, что было до этого, произнес:

— На этом все. Заседание окончено.

Дверь отворилась, и Верховный магистр вышел.