Сердце Белого бога. Тенера

Глава 19

Внутри было так же пусто и тихо, как и прежде. Казалось, стены этого места выстроены не для жизни, а для ожидания. И это ожидание медленно разъедало меня изнутри.

Я бродила по комнатам, как зверь по клетке. Тени скользили за мной, и от их присутствия становилось только холоднее. Ни книг, которые я могла бы осилить. Ни вещей, за которые можно было ухватиться, чтобы почувствовать себя живой. Даже запахов почти не было — стерильная, безжизненная чистота, словно и воздух здесь принадлежал не живому существу, а чему-то чужому.

Тогда я решила занять руки. Попросила у Ингрид нож для резки и кусок дерева, потом села на пол у окна. Вдохнув смолянистый аромат, принялась за работу. Лезвие снимало тонкие стружки, и сухой, ровный звук немного успокаивал. Я не задумывалась, что именно вырезаю, просто позволяла пальцам двигаться, оживляя мертвую древесину.

Сначала проступили неясные очертания — тень знакомого зверя. Потом — голова пса, туловище, лапы. Я работала, пока пальцы не онемели от усталости.

Когда пришла Ингрид с подносом, я не обратила на нее внимания. И только когда в комнате стало совсем темно, поставила фигурку на рояль. Дом оставался все таким же тихим. Лишь вдали доносился легкий скрип ветра, царапавшего ставни.

В черном стекле я поймала свое отражение. Женское лицо. Глаза — в них было слишком много боли, чтобы оставаться звериными, и слишком мало надежды, чтобы еще быть человеческими.

Я опустилась на холодные каменные плиты и закрыла глаза, позволяя пустоте медленно заполнить меня изнутри.

Утро встретило привычным скрипом двери. Вошла Ингрид с подносом. Она поставила его на стол, но вдруг ее взгляд задержался — не на мне, а на рояле.

Деревянный пес стоял там, как маленький сторож, и в холодной пустоте комнаты казался чем-то невозможным.

— Можешь принести мне еще несколько поленьев или хотя бы кусков дерева? — спросила я.

Ингрид кивнула.

Потянулись дни. Я сидела у окна с ножом, и под моими пальцами рождались новые образы. Сначала — простые, знакомые: волк, ворон, медведь. Но все чаще приходили иные силуэты — звери из того мира, где я жила прежде.

Постепенно рояль превратился в выставку. На его полке выстроилась целая стая — разные по форме и по размеру, но почти все несущие в себе отголосок далекого, чужого мира.

Каждый раз, когда я ставила новую фигурку рядом с остальными, пустота в комнате отступала, становилась не такой давящей.

На следующее утро Ингрид, как обычно, принесла поднос, поставила его на стол… но в этот раз не ушла сразу. Я заметила, как ее взгляд снова и снова возвращается к роялю. Наконец, она не выдержала и подошла ближе.

Она склонилась над фигурками, долго рассматривала, потом протянула руку.

— Можно?.. — спросила она, и в голосе прозвучала осторожность.

Я кивнула.

Она взяла одну, внимательно разглядела и вернула на место.

— А ты могла бы… — она запнулась, словно сама удивившись своей просьбе. — Вырезать что-то и для меня? Черную хищницу, что была у нас на съезде.

Я улыбнулась.

— Конечно.

Всю жизнь я служила стае. Это было так же естественно, как дыхание. Я не знала другой роли — да и она мне была не нужна. Потом появилась моя маленькая Светлая Леди, и весь мой мир сузился до нее одной. Я жила ее запахом, ее голосом, ее смехом. Мне нравилось быть рядом, быть нужной, быть полезной.

И теперь, услышав просьбу Ингрид, я ощутила знакомое чувство — теплое и правильное. Ведь я была рождена, чтобы служить.

Через некоторое время она вернулась с новым куском дерева. Я взяла нож, и лезвие легко пошло по волокнам. Стружки падали на пол, тонкие, послушные моей воле. Постепенно появилось вытянутое тело, гибкий хвост, прижатые к голове уши. Кошка. Хищная, стремительная, будто созданная для иного мира.

Когда я закончила, фигурка легла мне в ладонь, и я протянула ее Ингрид.

Она взяла кошку осторожно, словно та могла в любой миг ожить и выскользнуть. Ее взгляд смягчился, и в голосе прозвучал неподдельный восторг:

— Она чудесна… Спасибо.

Я заметила, как ее пальцы чуть крепче сжали фигурку, будто она не хотела с ней расставаться. На душе стало светлее.

Ингрид посмотрела на меня чуть внимательнее, чем обычно.

— Скажи… почему ты почти ничего не ешь? Только хлеб и сыр.

Я пожала плечами.

— Ваша пища… странная. Слишком много лишних запахов и вкусов. Все это сбивает.

Она помолчала и вдруг спросила:

— А что ты любишь?

Я задумалась.

— Мясо с кровью… или фарш. Иногда хрящики пожевать — их хруст успокаивает…

По мере того, как я говорила, ее лицо менялось: строгое, невозмутимое обычно, теперь оно стало растерянным и чуть побледнело. Я заметила это и поспешно добавила:

— Шутка.

Но вышло не слишком убедительно. Поэтому я перевела разговор на нее:

— А ты?

— Сейчас я ем то, что приносят. Считаю еду лишь необходимостью, — сказала она. Взгляд на миг ушел в сторону, и голос стал мягче, теплее.

— Но в детстве больше всего любила медовые пряники с корицей. Бабушка пекла их в праздники. И еще блинчики с черничным джемом.

Я нахмурилась.

— Что такое… мед? И корица? И джем?

Ингрид улыбнулась — впервые по-настоящему тепло.

Вскоре мы уже сидели на полу у окна, поджав ноги, и она с удовольствием рассказывала:

— Мед делают пчелы. Это насекомые, что собирают сладкий сок с цветов. Он густой, золотистый и очень сладкий на вкус. А корица — это пряность. Ее получают из коры дерева, сушат и перемалывают. Она теплая, ароматная… пахнет праздником.

Я нахмурилась.

— Ты… ешь деревья?

Ингрид тихо усмехнулась, качнув головой.

— Нет. Только крошечную часть — тонкий верхний слой коры. Его снимают, когда дерево еще молодое.

Я кивнула.

— Завтра, — сказала Ингрид, — я принесу тебе мед на завтрак. И джем попробуешь. Но корицы у нас, увы, нет.

И именно в этот момент двери распахнулись. В зал вошли двое. Белый Бог — и за его спиной светловолосая девушка в длинном плаще.

Мы обе замерли, словно нас поймали на чем-то запретном. Тепло разговора о еде смело порывом холодного ветра.

Ингрид побледнела, торопливо прижала к груди деревянную кошку и встала. На ее лице отразились уважение и страх. Я последовала ее примеру, поднялась и тоже склонила голову, признавая его власть.

Белый Бог скользнул по нам взглядом — холодным, безучастным. На мгновение его глаза задержались на Ингрид, и в этом взгляде было достаточно, чтобы воздух в комнате обжег холодом.

— Вон, — сказал он.

Ингрид резко поклонилась и почти выбежала из зала, даже не взглянув на меня.

В следующий миг я почувствовала, как он изучает меня, словно решая, что со мной делать. Но его глаза вдруг потемнели — и затем скользнули мимо, будто я была слишком незначительна, чтобы тратить на меня слова.

Он обернулся к девушке, стоявшей позади.

Я украдкой взглянула на нее.

Я знала о них лишь по слухам. Их красоту сравнивали со светом звезд — холодным, чистым и недосягаемым. Говорили, что волосы их сияют редким золотом желтого сапфира, а шаги легки, словно они идут, не касаясь земли. О них шептали как о существах почти божественных — тех, кого нельзя встретить случайно, лишь увидеть издалека и помнить всю жизнь.

И вот теперь она стояла рядом с ним — живая, настоящая.

Ее длинные волосы спадали до самых бедер, мягкой волной переливаясь золотым сиянием. Лицо — нежное и благородно утонченное. Светлые густые ресницы отбрасывали мягкую тень на кожу, губы были полными и нежными, как у той, кто рождена для улыбки, но не спешила ее дарить.

Она не была физически сильной. Но каждая ее линия, каждое движение дышали изящной грацией, такой легкой, что рядом с ней все вокруг казалось грубым и тяжелым.

Взгляд скользнул к ее тонкой шее. На ней не было ни одного символа, ни метки супружества — только чистота и свобода.

Я смотрела на нее и понимала: легенды не врали. Высшая была прекрасна. Прекраснее, чем я могла вообразить.

— Наверху есть комнаты. Выбери себе одну. Кроме тех, что уже заняты, — сказал Белый Бог.

Девушка подчинилась — мягко, без сопротивления склонив голову.

Когда она ушла, я вдруг осознала — мы остались одни.

Он и я. Я не двигалась, словно любое движение могло обернуться ударом.

Белый Бог медленно перевел взгляд на рояль, на котором в неровный ряд выстроились фигурки. И холод прошел по коже.

Когда-то, давным-давно, на отборе я поднесла в дар высшим черепки разведчиков. И плата за это была страшной — ментальный удар такой силы, что я думала, моя голова расколется на части.

Великий Тацет… — мысленно взмолилась я. — Не считай их даром. Это не вызов. Не дерзость. Лишь пустота, которую я пыталась заполнить. Пусть они останутся просто мусором, а не подношением.

Он подошел ближе. Его рука потянулась вперед — и пальцы сомкнулись на одной из фигурок. Хищная птица — воплощение другой реальности, далекой от земной природы.

Я ждала. Каждая мышца в теле напряглась, будто готовясь к удару. Я слишком хорошо знала эту боль, лишающую дыхания. И все же не понимала, почему он медлит. Почему молчит.

Тишина тянулась, пока он рассматривал фигурку в своей руке. Потом взгляд Белого Бога вновь упал на меня.

— Я жалею, что оскорбила тебя своим творением, — прошептала я. — Но я способна создать то, что действительно будет достойно твоего взора.

И только сказав это, я осознала, что заговорила без дозволения высшего. А значит сама себе вынесла приговор.

Белый Бог сделал шаг мне навстречу.

Я не отпрянула, лишь сильнее склонила голову, ожидая наказания. Но вместо удара его ладони заключили мои.

Я забыла, как дышать, не понимая, что страшнее — его прикосновение или то, что он не спешит его разорвать. А потом все вдруг стало невыносимо ясно: грязь под моими ногтями, мозоли, кровь, въевшаяся в кожу. Этим жестом он словно говорил, что грубые, израненные руки низшей не способны создать ничего стоящего.

Он подался вперед, вынуждая меня едва заметно отклониться назад. Пришлось приложить усилие, чтобы не одернуть руки.

— Ты ошибаешься, — сказал он. — Я лишь хочу дать этим рукам отдых.

Его слова были чужды и тяжелы, как и все, что исходило от него. Я слышала их, но не могла разглядеть за ними ничего, кроме угрозы. Слишком много боли уже было, слишком глубоко она проросла.

Он отпустил мои ладони.

— Можешь идти, — коротко произнес он.

Я не медлила. Развернулась и почти бегом вышла из зала.