Сердце Белого бога. Тенера

Глава 15

Дом Белого бога встретил меня тишиной и темнотой.

Я замерла на пороге, прислушиваясь к пустому пространству, и не смогла сдержать облегченный вздох — он еще не вернулся.

Тихо ступая босыми ногами по холодному полу, я приблизилась к роялю. Он стоял в центре зала — загадочный, черный, глянцевый.

Я помнила, как Селин ненавидела этот инструмент: каждое занятие было для нее настоящей пыткой. Но ее мать… кажется, она находила в музыке утешение.

Мои пальцы дрогнули.

Я коснулась корпуса — гладкого, холодного, почти живого. Я все еще помнила ту мелодию, что лилась из-под пальцев Белого бога. Она была совершенной — от первого звука и до последнего.

Мне захотелось услышать ее снова.

Я подняла руку и позволила пальцам лечь на клавиши.

Первый звук прозвучал резко и сухо — как ломкое стекло.

Второй — глухо, невнятно, словно сопротивлялся.

Третий — еще хуже: одиноко и зло.

Я сжала зубы и ударила по клавишам, которые отчаянно не желали складываться в гармонию, словно это был уже не тот рояль.

И в этот момент дверь распахнулась.

Они вошли — Белый бог и его светловолосая помощница, Ингрид.

Я застыла, чувствуя, как ледяной воздух врывается в зал вместе с ними.

Они оба замерли, уставившись на меня.

Его лицо оставалось бесстрастным, как застывшая маска. Ни удивления, ни раздражения.

А вот Ингрид…

Ее взгляд откровенно блуждал по моему телу, облаченному лишь в его рубашку кроваво-бордового цвета.

В этом взгляде было все:

Удивление.

Ревность.

Отвращение.

Лишь за то, что я осмелилась надеть его одежду и прикоснуться к его инструменту?

Я стояла, ощущая, как внутри все сжимается в тугой узел. Не страх — нет. Что-то иное. Растерянность. Та, что заставляет сердце биться неровно, а мысли путаться, будто ты вдруг осознал, что все твои поступки были неправильными.

— Не беспокой меня до обеда, — сказал Белый бог, бросая взгляд на Ингрид.

Она покорно склонила голову и отступила на шаг.

— Я немедленно отправлю людей для решения вопроса с орбитальной станцией. И подготовлю полный список продаж за последние девять лет. Но мне потребуется время.

Он кивнул. А затем просто закрыл за ней дверь — медленно, беззвучно, будто отсекая не только ее, но и весь внешний мир.

Остались только мы. Я и он. И рояль — между нами.

Он направился ко мне.

Напряжение повисло в воздухе, как натянутая тетива. Я слышала, как громко стучит мое сердце, как шумно вырывается дыхание из груди — будто я бежала, хотя не сделала ни шага.

Он вдруг… остановился.

По ту сторону инструмента.

— Это рояль, — сказал он.

Я не ответила.

Он посмотрел на меня. На рояль.

И сел. Пальцы зависли над клавишами.

А потом — первая нота.

Чистая. Одинокая.

Затем вторая.

Третья. Словно пальцы едва пробегают по клавишам, не решаясь нажать до конца.

Легкое напряжение в воздухе, будто несмелое прикосновение, полное предчувствия и затаенной нежности. Левая рука едва слышно касается низких нот.

Но вот внезапный сбой, дрожащий звук, как сорвавшийся вдох. И музыка вспыхивает, разгораясь вихрем стремительных переливов. Легкость сменяется напряжением, звуки цепляются друг за друга. Взлетают, сталкиваются, смешиваются в отчаянном вихре страсти и стремления. Правая рука взрывается быстрыми нотами, дробно, беспорядочно. Левая удерживает ритм — настойчивый, властный, несущийся вперед, не позволяющий остановиться.

Темп достигает пика.

Внезапная пауза. Одна ладонь на мгновение зависает над клавишами, будто не успевая за второй.

И вот уже последний аккорд дрожит, угасая в тишине, оставляя за собой лишь привкус несбывшегося.

Когда последние звуки растаяли в воздухе, он поднял взгляд и спросил:

— Что ты услышала, Тенера?

Я улыбнулась — медленно, с оттенком чего-то хищного. Ошибиться было невозможно. Мелодия, как и я, говорила на языке инстинктов.

— Охоту. Хруст ветки в тишине, резкий вдох жертвы, ее отчаянный рывок прочь, азарт погони. И разочарование преследователя, который остался ни с чем.

Он нахмурился. Никогда прежде признание в любви не звучало, как история поражения.

Тишина повисла между нами, плотная как ледяной туман.

Я склонила голову и опустила взгляд, чтобы не встретиться с его глазами. Спина оставалась прямой, но в этом была не гордость, а напряженная неподвижность зверя, затаившегося перед вожаком. Даже дыхание стало неглубоким, медленным, едва слышным.

Белый бог не двигался. Его глаза, бледные, как утренний иней, изучали меня с отстраненным любопытством.

— Это история любви, — произнес он. — Между одиноким ветром и огненной птицей.

Он медленно провел пальцами по клавишам, не нажимая, лишь ощущая их холодную гладь.

— Ветер не знает покоя. Он гуляет над ледяными полями, пока не чувствует ее — вспышку, пульсирующую в небе.

Она смеется и танцует, оставляя за собой пепел и тепло.

Он преследует ее. Хочет понять, кто она. Зачем появилась.

Хочет приблизиться. Понять, каково это — согреться в ее объятиях.

Он касается ее крыльев. Целует шею, обжигая дыханием.

Но он слишком холоден.

И она исчезает. Оставляя лишь аромат горящего неба… и пустоту.

Я ловила каждое его слово, будто от них зависела моя жизнь.

История была красивой. Печальной. Но… она не могла быть правдой. Музыка, которую он играл, не могла говорить о любви ветра. Потому что ветер не способен чувствовать.

Он не желает. Не ищет тепла. Он не целует и не тянется к объятиям.

Ветер — не человек. Он так не умеет.

Но я не сказала ему этого. Потому что тень, покорно следующая за светом, не может иметь своего мнения.

Поэтому я просто стояла — как бесполезная человеческая статуя. И молчала.

А он смотрел на меня.

Его взгляд скользил по моей шее, по плечам, по едва заметно дрожащим пальцам — спокойный, почти безразличный.

— Виктор. Он знает про твою вторую ипостась?

Рваный выдох сорвался с губ раньше, чем я успела его остановить.

Это стало моей роковой ошибкой.

Разум заметался, как загнанный зверь, выискивая лазейку, оправдание — хоть что-то, что могло бы сбить его с толку. Но было уже поздно. Если раньше он только подозревал — теперь он знал.

Он отстранился от рояля, и в зале стало холоднее.

Я знала, что будет дальше. Он убьет Виктора. Потому что тот знал то, что знать не должен.

Я ненавидела это тело — так, как никогда прежде. Человеческий разум — дырявое хранилище, наполненное хаосом и страхами.

Холод стал почти осязаемым. Он проникал под кожу, в кости, в самое нутро.

Белый бог направился к выходу.

Я рванулась вперед.

Моя рука вцепилась в его рукав — резко, почти грубо, останавливая его движение.

— Нет, — вырвалось у меня. Голос был хриплым, почти звериным.

Он замер.

Я не отпустила ткань. Даже если бы захотела — не смогла бы. Пальцы впились в нее так, что суставы побелели.

Наши взгляды столкнулись.

Его глаза были ледяными, бездонными. Серые, как утренний туман над мертвым полем. В них не было ни гнева, ни жалости — только спокойная, неумолимая решимость.

Великий Тацет, что я делаю?

Но губы уже шептали, прежде чем разум успел их остановить:

— Не убивай его… Пожалуйста.

— Ты просишь невозможное.

— Он никому не скажет! Он сохранит это в тайне.

На его губах появилась едва заметная усмешка.

— Ты сама не веришь в то, что говоришь.

Я вздрогнула.

Потому что он был прав.

Потому что в глубине мыслей, за слоями страха, я не была до конца уверена, что Виктор может сохранить тайну нашего вида.

— Человек. Слабое, жадное, трусливое существо. Он легко дает обещания, когда над ним нависает угроза смерти. Но стоит опасности миновать — и он тут же забывает.

— Виктор не такой! — мой голос прозвучал резко, почти отчаянно.

— Они все — такие.

Он повернулся к двери.

И тогда я рванула вперед и, опередив его, встала на пути, раскинув руки, как живой барьер.

— Нет.

Он остановился.

Медленно поднял на меня взгляд.

И в его глазах появилось нечто новое.

Удивление.

— Не ожидал, что ты зайдешь так далеко, — сказал он, и в голосе впервые прозвучало что-то, кроме привычной ледяной ровности. — Что осмелишься перечить. Что вновь поставишь мою волю под сомнение.

Он медленно наклонил голову.

— Ты понимаешь, что это…

— Можешь убивать меня хоть сотню раз, — перебила я. Голос дрожал, но не от страха. От ярости. — Но не трогай Виктора.

Мгновение — и его лицо изменилось.

Маска треснула. Зрачки сузились до тонких щелей.

Воздух схватился льдом. Холод прошелся по полу, поднялся по стенам. Крошечные кристаллы инея зацвели на дереве, на ручке двери… на моих волосах.

— Ты перечишь Белому богу, — сказал он. — Но готова отдать свою жизнь за пустышку?

Снег за окнами налетел на стекло с такой силой, будто сама буря пыталась проникнуть внутрь.

Он шагнул ближе.

Его рука взмыла, но не для удара.

Пальцы коснулись моей щеки — медленно, осторожно, как будто он не был уверен, что может коснуться, не разрушив. В этом жесте было что-то странное, почти неуместное — словно он сам не до конца понимал, зачем делает это.

Но он не отдернул руку.

А я не отстранилась.

Потому что, среди всего прочего, это было не самым важным.

— Ты можешь жить среди людей, служить им и даже любить их, — произнес он. И каждое его слово несло с собой низкий гул холода, почти неслышимый, но отчетливый, как предчувствие смерти.

— Но ты не можешь перестать быть собой. Ты не перестаешь быть тем, в чьих жилах течет кровь перевертыша. Ты не предашь своих. Потому что, в тот момент, когда истина станет известна, наш мир уже никогда не будет прежним. И спасение одного обернется проклятием для всех.

Я знала. Он прав.

И это знание он видел в моих глазах.

Но…

Как объяснить ему, что я не могу позволить причинить Виктору вред?

Да, это бессмысленно. Противоестественно. Почти безумно.

Но внутри все горело — не волей, не разумом, а чем-то другим. Глубже.

Любое слово, любой жест могли стать для меня последними.

Но без этой попытки… я перестану быть собой.

Тем, кем стала вопреки зову своей крови.

И, наверное, именно это он прочитал на дне моих глаз, потому в следующий миг сознание вспыхнуло болью.

Я смогла сдержать крик, но ноги подкосились, и я рухнула на колени. Тьма затягивала, но я из последних сил сопротивлялась ей.

— Не… убивай его… — прошептала я, хватая его за штанину и не давая уйти.

Он посмотрел на меня сверху вниз. Холодно. Безжалостно.

Боль взорвалась с новой силой. Мир поплыл. В глазах потемнело.

И я потеряла сознание.