Сердце Белого бога. Тенера

Глава 38

Портал разорвал воздух прямо в центре зала. Из него шагнули Галехар и Алатум.

Их встретил пустой зал, и посреди него — словно темное сердце его кошмара — она.

Тенера.

Она лежала на боку в луже крови, такая маленькая и спокойная. Черные волосы раскинулись вокруг головы мокрыми волнами. Белая кожа была разорвана когтями. Но страшнее всего было то, что произошло с животом. Там, где должен был быть живой, крепкий изгиб, зияла уродливая рана.

— Нет, — это было даже не слово, а хриплый выдох, полный абсолютного отрицания.

Алатум рухнул на колени рядом с ней. Где-то в глубине, под слоем наступающей смерти, еще теплилась искра. Слабый, едва различимый пульс.

— Великий Тацет… — выдохнул он.

Галехар стоял в стороне. Смерть рядом с ним. Она не спешила. Она смотрела. И он — вместе с ней. Она пахла озоном и холодным металлом. Этот запах стал ему привычным. Почти родным.

— Ребенок. Удержи его, — приказал Алатум и поднял взгляд. В его искаженном болью лице не осталось ничего божественного — только человеческое, всепоглощающее отчаяние.

Галехар не двинулся. Его лицо было каменной маской.

— Ты вступаешь на опасный путь. Смерть — не высшие, которых можно запугать или уничтожить. Если вмешаешься, она ответит.

— Хватит твоих праведных речей! — голос Алтума хлестнул, как сталь, тонкая и безумная. — Делай, что велено!

— А ты?

— Пойду за ней.

Некоторое время Галехар молчал. Смотрел на брата, на кровь на камне, на тихий угасающий пульс жизни.

— Я помогу, — сказал он наконец. — Но с условием.

— Каким?

— Ты не будешь мстить. Ни один из них не пострадает.

— Ты спятил? Они напали на мою женщину. Они…

— Жизнь города — за жизнь твоего ребенка, — сухо произнес Галехар. — Что выбираешь, брат?

В зале стало настолько тихо, что казалось, будто сами стены ждут ответа.

— Спаси его.

Галехар кивнул и положил ладонь на ее живот

Ладонь Галехара лежала на холодной коже, но его сознание уже было глубоко внутри — там, где теплилась крошечная, угасающая вселенная. Он не видел тело. Он видел жизнь. Она висела в темноте, слабая, как паутина. Галехар осторожно обхватил ее обеими ладонями, словно держал новорожденную звезду в бескрайней пустоте.

Времени у них было достаточно. Его сила текла неспешно, мощно, как древняя река. Она окутывала искру теплом, питала ее, не позволяя исчезнуть.

Он прислушался — к самой сути. И не услышал ничего.

Он окружил маленькую жизнь мягким потоком энергии, обещанием безопасности. Но отклика не последовало. Душа, сжавшаяся в точку, не поверила, не раскрылась, не потянулась.

— Забавно, — усмехнулся он. — Обычно это за мной бегают: с просьбами, мольбами, подношениями… Все хотят понравиться. А я просто закрываюсь и ухожу. Не люблю тратить себя на чужое. Но сейчас уйти нельзя…

Он умолк, и в этой паузе уловил едва заметное изменение. Не интерес — скорее, ожидание.

Он продолжил, и его голос стал мягче:

— Знаешь, наш мир живет по строгим правилам. Каждая душа здесь рождается с мерой света. И чем больше этого света, тем она сильнее. Например, у твоего папы… у него невероятно сильная душа. А у твоей… мамы, — слово тяжело легло на язык, будто сопротивляясь, — наоборот. Ее душа другая.

Он почувствовал, как внимание маленькой жизни стало чуть отчетливее. И в тот миг он неожиданно понял: это девочка. Он нахмурился и продолжил, уже осознавая, с кем говорит:

— Но твой папа полюбил ее. И поставил выше всей своей стаи. А стая, чтоб им всем икалось, решила, что это неправильно. И устроила самосуд. Твою маму… как бы это сказать помягче… — он сделал паузу, подбирая слова в этом пространстве, где не было лжи, — очень сильно обидели. И сейчас, если я не помогу вернуться тебе в мир живых, твой отец… просто сметет весь этот город. А это, маленькая, тысячи жизней. Все, что я когда-то защищал.

Сжатая точка, больше не казалась такой недоступной, но все равно не позволяла заглянуть глубже. Он мог лишь ощущать ее рядом, словно касался не самой души, а только пространства вокруг нее.

Галехар снова нахмурился.

— Ничего не понимаю. Почему я не вижу ничего глубже? Только упрямую темноту.

Он коротко, почти устало усмехнулся:

— Покажешь мне себя, маленькая? — попросил он тихо.

Ответом было то же плотное молчание.

Он отступил мысленно, словно делал шаг назад. Что можно дать тому, кто не просит ничего? Не защиты, не тепла, не силы.

Имя.

В их мире, где низшие были безликими, высшие носили имена как титулы, дать имя — значило выделить из пустоты.

— Взамен я дам тебе имя, — произнес он.

Слова отзвучали в безмолвной пустоте. И то, что казалось лишь черной, инертной точкой, вдруг раскрылось, словно бутон. Изнутри пошли лепестки, и каждый был соткан не из света, а из чего-то более глубинного: из чистого сияния первозданного холода, что нес в себе Великий Тацет. Это была красота, ослепляющая взор. Сложная, безмолвная и пугающе совершенная.

Галехар застыл. Все его естество, выстроенное на контроле и порядке, содрогнулось перед этим сиянием.

И в этом моменте чистого созерцания, родилось слово:

— Нуайра, — прошептал он. — Маленький свет, который живет сам по себе.

Я шла по безмолвным лугам Тацета. Вокруг не было тьмы — только пустота, бескрайняя и холодная. Этот холод обволакивал меня, как колыбель. В нем не было боли. В нем не было ничего. И это было облегчением.

Внутри, там, где должно было биться сердце, зияла рана. Тихая, глухая, сочащаяся не кровью, а слезами, которые уже не могли пролиться. Я шла не оглядываясь. Мой путь был окончен. Все, о чем я могла мечтать теперь, — это забыть. Раствориться в этом беззвучном холоде, стать частью пустоты и, наконец, стереть память о тепле его рук, о звуке его голоса, о твердом изгибе живота, где жила наша тайна.

Но обрывки воспоминаний, словно осколки стекла, вонзались в сознание, не желая отпускать. Его глаза, когда он смотрел на меня. Знак на его шее под моими губами. Шепот: «Я твой». Боль от этих воспоминаний была острее любого клинка.

Я ускорила шаг, будто пытаясь уйти от них. И тогда кристаллы льда под ногами встрепенулись и поднялись стеной. Все пространство, которое веками знало только покой забвения, вдруг пришло в движение — словно откликнулся на чью-то волю. Холод перестал быть колыбелью. Он стал пламенем. Он жег кожу, обжигал легкие, сковывал душу. Он не позволял идти дальше.

Я замерла, парализованная этой ледяной бурей. И тогда пространство передо мной раскрылось.

Алатум. Мой Белый бог.

В его взгляде не было спокойствия. Только ярость. И боль. И такая неумолимая воля, что кристаллы вокруг трещали, не выдерживая его силы. Он смотрел прямо на меня — и его взгляд был приговором всему миру, посмевшему меня забрать.

Он сделал шаг — и лед под его ногами взорвался.

— Вернись ко мне, Тенера.

Я отступила, подняв руки, словно щит.

— Алатум, стой, — мой голос прозвучал в этой пустоте странным эхом.

— Я не позволю тебе исчезнуть. Ты нужна мне.

Я покачала головой.

— Нет Алатум. Я больше не хочу любить. Не из-за ненависти к тебе. А потому что любовь требует доверие… А доверие требует слишком высокой цены. Я не могу больше ее платить. Я устала. Все, чего я хочу — это забыть. Забыть боль. Забыть страх. Забыть тебя, — голос дрожал, но слез не было. — Прошу, не обрывай мой путь. Позволь мне… забыть.

Я смотрела на него. В моих глазах не было упрека. Только усталость — глубокая, как эта ледяная пустошь.

И именно это его остановило. Ярость погасла. На ее месте появилось простое, человеческое понимание. Он видел: сила его воли бессильна против моего решения.

Он опустил голову. Тяжелая пауза повисла между нами.

— Тогда… позволь мне проводить тебя, — его голос сорвался, став шепотом.

— Зачем? — спросила я беззвучно. — Мой путь уже ясен.

— Хочу побыть рядом еще немного. Хочу держать тебя за руку… пока ты идешь.

Он протянул ладонь. Не чтобы удержать. Чтобы сопроводить меня в эту беззвучную пустоту. Это было поражение, принятое им с такой тихой покорностью, что сердце сжалось. Я кивнула. Его пальцы сомкнулись вокруг моих, и мы пошли. Вперед. Туда, где память должна была раствориться.

— Алатум, пообещай, что не будешь искать меня в следующей жизни.

— Тенера, как только ты выбрала перерождение, я выбрал пустоту.

Я замерла, не в силах сделать и шага.

— Пустоту? Что ты имеешь в виду? — прошептала я, встречаясь с его взглядом.

— Наши души связаны, — сказал он спокойно, почти без эмоций. — Мое бессмертие позволит мне отыскать тебя в каждом твоем рождении, в любом мире, в любой форме. Но я не смогу прикоснуться к тебе. Потому что после перерождения твоя душа будет нести свет. И даже если я переживу саму вечность, я не смогу приблизиться к тебе.

— Но… каждая душа стремится к свету…

— … и ни одна не достигает его, — ответил он. — Тенера, с искрой первозданного холода рождаются. Это не путь. Это проклятие.

Он замолчал. И в этой тишине родился ужас понимания.

Когда я выбрала забвение. Он выбрал смерть.

Я смотрела на него — на этого вечного бога, готового раствориться ради моей свободы. И моя жажда забыть разбивалась о простую истину:

Он достоин счастья. С его яростью и нежностью, с его силой, которая могла быть такой бережной, с его смехом, который звучал так редко и так дорого… Он достоин большего, чем стать призраком в моей прошлой жизни.

— Я люблю тебя, Алатум. И готова вернуться. Но… — я замолчала, собираясь с силами. Страх, рожденный предательством и болью, был еще слишком силен. — Пообещай мне, что не позволишь моим мыслям, страхам и сомнениям звучать громче, чем твой голос.

Он не колебался ни мгновения.

— Каждым вздохом. Каждым ударом сердца. Мое слово будет стеной для твоих сомнений. Всегда. Я не позволю им до тебя дотянуться.

И в этот момент я выбрала не забвение. Я выбрала его. И его клятву.

Сознание вернулось в тело. Сначала был острый, болезненный вдох. Потом — жар под ребрами, что тянулся по животу тупой болью. Потом холод камня под спиной. Стоило мне пошевелиться, и мир растворился в острых гранях боли.

И сквозь эту распадающуюся реальность, словно из глубины, пришел его голос.

— Тенера… — он говорил медленно, будто боялся, что я не услышу, и не пойму. — Галехар спас нашу малышку. Она жива. Ты слышишь? Нуайра жива.

Тело все еще цеплялось за боль, руки дрожали, дыхание царапало грудь изнутри, но это имя — маленькое, теплое, сияющее изнутри — позволило мне вдохнуть чуть глубже.

Он продолжал, и в его голосе не было ни уверенности бога, ни холодной силы. Только честность.

— Я знаю, как тебе больно. Я здесь. Я рядом. И больше никогда не оставлю тебя одну. Я люблю тебя, Тенера. Люблю больше жизни.

Я закрыла глаза, и слезы выступили сами. Не от боли — ее можно терпеть, когда знаешь: дочь жива. Он рядом.

Я потянулась к нему, не в силах произнести ни слова. Мои пальцы вцепились в край его одежды.

Осторожные, сильные руки скользнули под меня. Он поднял меня с окровавленного камня и понес наверх. Войдя в спальню, сел на пол, опершись спиной о стену. Он устроил меня у себя на коленях, прижав к своему телу, чтобы моя спина и голова имели опору, а живот был защищен от любого давления.

Его голос, тихий и ровный, заглушал эхо боли.

— Галехар подлечил твое тело, — сказал он низко. — Но боль и слабость уйдут не сразу. Им нужно время. Но главное ты будешь жить. И наша дочь тоже.

Он на мгновение замолчал, и в этой паузе прозвучала непривычная для него нежность.

— Нуайра несет в себе не просто свет. В ее душе есть первозданный холод. Такой же, как мой. Только… чище.

Он говорил о дочери, о ее особенной природе, а я, прижимаясь щекой к его груди, думала только об одном:

Великий Тацет… как же я любила этого мужчину.