Сердце Белого бога. Тенера

Глава 24

Мы перекусили холодным мясом и двинулись в путь. Когда мутно-белое небо начало темнеть, впереди показалось поселение.

Дома теснились друг к другу, будто стараясь спрятаться от ветра. Среди них виднелись фигуры перевертышей.

Встречали нас всей стаей. Ветер бил в их меха, царапал кожу, но никто не шелохнулся. Все стояли, склонив головы в немом почтении. Этот жест был священен. Но он предназначался лишь тем, кто стоял над ними.

Не мне.

Поэтому чем ближе мы подходили, тем сильнее я ощущала неправильность происходящего.

Если хоть один из них поднимет голову и увидит меня рядом с богом — если хоть на миг покажется, будто мне принадлежит их поклон…

Я знала, чем это кончится.

Ни слова, ни объяснения не спасут. Стая не простит. Они изобьют меня до смерти — камнями, когтями, чем угодно.

Я понимала, что должна исчезнуть, стать тенью. Поэтому, еще на подходе, я постаралась отойти в сторону. Хотелось раствориться в метели, стать одной из снежных теней, пока они не заметили. Но стоило сделать один-единственный шаг вбок — скользящий, почти бесшумный, — как его рука сомкнулась на моем запястье.

Холод мгновенно отозвался под кожей, будто кровь застыла. Я осторожно попыталась высвободиться — повернула кисть, словно случайно. Но его пальцы держали крепко, с той уверенностью, перед которой любое движение казалось бессмысленным.

Я едва слышно выдохнула:

— Позволь подчиниться законам, как подобает низшей. Позволь служить на благо стае, не оборачивая ее против меня.

В ответ — тишина. Только пульс под его пальцами и гул ветра за спиной.

И вдруг — его касание в моей голове:

«Никто не посмеет причинить тебе вред».

От этих слов стало только страшнее. Не за себя — за них. За тех, кто стоял, склоняя головы перед богом.

Потому что я знала: он исполнит обещание, кровь все равно прольется. Только уже не моя.

Мы остановились у границы поселения.

Хранительница жизни вышла вперед — высокая, в мехах, с глазами, в которых мерцали осколки далеких звезд.

— Смертные души приветствуют того, кто стоит над дыханием мира, — произнесла она тихо. — Да взирает на тебя Тацет — отец безмолвия и вечного льда. Пусть его сила будет тебе щитом, а сияние Рете — светом, что ведет сквозь тьму.

Белый Бог молчал. Его взгляд скользил по склонившимся фигурам. Никто не смел поднять головы.

Когда он наконец заговорил, голос прозвучал ровно, почти спокойно, но от этого слова лишь глубже врезались в холодный воздух:

— Светлой тебе души, Хранительница. Мы не задержимся надолго и с восходом Рете покинем стаю.

Хранительница склонила голову. На ее лице не было страха — только почтение.

— Прошу, следуй за мной, — сказала она. — К восходу Рете мы приготовим все необходимое. И благословим твой путь.

Она еще не успела обернуться, когда Белый Бог произнес:

— Отдайте приготовленный дом высшей. Накормите и облачите в местные одеяния. Ее тело все еще слабо, ей нужно восстановиться.

Он замолчал, а потом добавил:

— А нам нужно немного. Крыша над головой и тишина.

Слово «нам» раскололо воздух. Сорвало маску почтительного спокойствия. Они не смели возразить. Но я видела, как на их лицах ломалось спокойствие, как за покорностью рождалось нечто иное: тревожное, опасное, растущее, будто трещина под льдом. Хранительница не подняла взгляда, но уголки ее рта дрогнули, будто в судороге.

Одно короткое слово нарушило равновесие — древний закон, по которому бог и низшая не могли стоять рядом. Не могли делить трапезу. И уж тем более — крышу над головой.

Я почувствовала, как холод сковал легкие — будто воздух застыл между вдохом и выдохом. Его молчание не нуждалось в словах — оно стало тихим, ледяным предупреждением: если приказ не будет исполнен, кровь стаи растопит лед под его ногами.

Хранительница первой пришла в себя. Опустила глаза, сложила руки перед собой и произнесла:

— Как будет велено, — голос ее оставался ровным, но в нем звенел холод.

Повернувшись, она сделала знак. Несколько девушек из внутреннего круга шагнули вперед, почтительно склонили головы и приблизились к Высшей. Их движения были безупречны — отточенные, словно сама Хранительница заранее готовила их к этому моменту.

Девушки, не поднимая глаз, повели высшую прочь — туда, где сквозь снег темнели контуры домов.

Мы же последовали за Хранительницей, и вскоре оказались у низкого строения, вросшего в ледяную землю. Его стены были сложены из плотных серых плит, скованных льдом, отчего дом напоминал панцирь древнего зверя. Вход прикрывала тяжелая шкура.

Внутри было холодно. Пол устилали шкуры — мягкие, густые, разных оттенков: от серебристо-серого до почти черного. На стенах висели подвески из костей и отполированных черепков. Когда по комнате проходил сквозняк, они звенели — тихо, будто переговариваясь между собой. У дальней стены стояли вместилища для вещей — широкие корзины, сплетенные из гибких жил. В них, аккуратно свернутые, лежали лоскуты ткани, костяные иглы, катушки с нитями, натянутой на тонкие кольца из слюды. Все выглядело просто, но было продумано до мелочей.

Я остановилась у порога, не решаясь пройти дальше. В этом доме все дышало порядком, покоем и памятью. Даже в простоте ощущалась сила — та, что удерживает стаю вместе.

Хранительница задержалась у входа. Ее взгляд на мгновение остановился на мне — без выражения, без тепла, но с тем немым пониманием, что спорить опасно для жизни стаи. Она подняла руку в приглашающем жесте.

Входить не хотелось. Но я сделала шаг внутрь. Тяжелая шкура за спиной опустилась, отсекая нас от звуков снаружи. Ее шаги стихли быстро, словно она растворилась в снегу.

Я осталась с ним наедине.

В узком пространстве, где даже углов не было — только плавные линии, давящие тишиной.

Я стояла и смотрела в пол, стараясь не думать.

Но не думать не получалось.

Сознание, как у любого человека, подсовывало мысль за мыслью — настойчиво, почти издевательски.

Каждая новая казалась нелепее предыдущей, пока не превращалась в тугой узел, затягивающийся все сильнее.

Наверное, если бы с неба вдруг обрушились молнии, испепеляя все живое, я бы удивилась меньше, чем тому, что происходило сейчас.

Он сел у стены и закрыл глаза.

Я продолжала стоять и смотреть в пол, пока не поняла, что больше не могу. Не могу быть собой, не могу оставаться рядом с ним в этом теле, где каждая мысль режет изнутри.

Я сбросила одежду и призвала зверя.

Тепло человеческой кожи уступило место черной шкуре. Он не любил мою звериную ипостась — я знала это. Но только так я могла спасти себя.

В шкуре зверя все человеческое уходит. Мысли рассеиваются. Исчезают страхи, сомнения, слова. Мир теряет очертания и краски — остаются только запах, движение воздуха, мерное биение сердца. И тишина в сознании.

Я некоторое время просто стояла, наслаждаясь этим мгновением покоя, а потом улеглась на шкуры. Закрыла глаза и прислушалась к звукам вьюги за стеной.

И вдруг почувствовала нечто странное. Оно обняло меня мягко, как дыхание живого тела. Настолько ощутимо, что я даже почувствовала вес — легкое давление, будто кто-то накрыл меня плащом. Я вздрогнула и открыла глаза.

Он все так же сидел у стены, неподвижный, с закрытыми глазами.

Я прислушалась к этому ощущению — оно не исчезло. Наоборот, стало плотнее, ближе, словно само пространство согревало меня. Но в этом не было страха. Напротив — спокойствие. Это чувство словно говорило, так бывает, когда рядом стая: ты чувствуешь ее спиной и знаешь, что никто не позволит тебе пропасть.

Приятное чувство.

Наверное, с этой мыслью я и заснула.