Сердце Белого бога. Тенера

Эпилог

Я стояла посреди пустого зала, прямо на том самом месте, где еще недавно лежала в луже собственной крови. Камень под ногами был холодным и чистым — кто-то отдраил его до блеска. Но в моей памяти он оставался теплым и липким. А перед глазами, яснее любого призрака, стоял он — Раитен. И его когти, пронзившие плоть, посте того, как он заставил тело сменить ипостась.

Боль, которую я чувствовала, была не телесной — Галехар залечил раны так, что на коже не осталось ни следа. Но внутри жила боль другого рода.

Я хотела уничтожить его. Стереть с его лица ту надменную уверенность, с которой он когда-то говорил о долге.

Но Алатум…

Его обещание, данное Галехару, стояло между ним и высшими невидимой, несокрушимой стеной. Жизнь города за жизнь нашей дочери. И я, зная, что эта клятва спасла нашу Нуайру, и не могла требовать от него мести.

Однако Великий Тацет, похоже, решил воздать по-своему. Портал, который Алатум в ярости разорвал, чтобы добраться до меня, стал настоящим бедствием. С бескрайних лугов Тацета из него хлынули души.

Воздух города стал тяжелым, давящим, безжизненным. Казалось, он высасывал тепло из всего живого, заглушая дыхание. В мысли просачивался первобытный страх и липкое чувство близости смерти. И сильнее всех страдали высшие. Силы покидали их тела, воля слабела, свет в душах мерк. Смерти, тихие и необъяснимые, становились частыми гостями в их белоснежных домах.

Алатум и Галехар почти не спали. Они провожали заблудшие души обратно, одну за другой.

И если Галехар, верный своему долгу, очищал владения высших, пытаясь сдержать поток смерти, то Ататум начал с самого низа. С узких улиц, где жили низшие, чьи жизни никому не были важны. Его сила становилась щитом. Он забирал чуждый дух из их домов. И низшие почти не пострадали.

Это была не месть. Это было напоминание.

Алатум не пролил ни капли крови, но дал ясно понять:

Высшие утратили не просто его расположение. Они утратили его защиту в тот самый момент, когда нуждались в ней больше всего.

Шорох шагов заставил меня обернуться. Я подумала, что это вернулся Алатум. Но на пороге стоял Галехар.

Волна первобытного страха накрыла меня, сжав грудь. Я пыталась задавить ее рассудком: он спас меня, он спас Нуайру, он не причинит вреда. Но тело не слушалось. Видеть его так близко, было все равно что смотреть в лицо самой смерти — абсолютно безразличной и неизбежной.

Я опустила взгляд и склонила голову, признавая его власть.

Он ничего не сказал. Прошел мимо, будто я была пустотой. И тогда я решилась:

— Спасибо… — мой голос был тише, чем шепот. — За то, что исцелил меня. И…

Он остановился. Не оборачиваясь, произнес:

— Я не исцелял. Я просто заставил твое тело продолжать существовать.

Его слова обожгли холодом. Я сама не поняла, что толкнуло меня продолжить:

— А Нуайру? Ее ты тоже… заставил существовать?

Галехар медленно обернулся и подошел. Он остановился так близко, что я чувствовала исходящий от него холод — не живой, обжигающий, как у Алатума, а мертвый, пустой. Он смотрел так долго и так пристально, что в висках запульсировала кровь, в глазах потемнело.

Наконец он спросил:

— Ты помнишь свою прошлую жизнь?

— Нет, — ответила я, сбитая с толку. — Хранительница говорила, что черная душа, лишенная света, только начинает путь. Это моя первая жизнь. У меня не может быть прошлого.

Но ответ его не удовлетворил. Он продолжил:

— Сны или обрывки снов. В них есть что-то необычное?

— Сны есть… — я потерла виски, вспоминая. — Но они редкие. И ничего необычного в них нет.

— Тогда, возможно, видения? О мире, где ты могла быть другой. Или имена, которые звучат знакомо, хотя ты их никогда не слышала. Вещи в этом доме, которые ты узнаешь, не понимая почему.

— Нет, — выдохнула я. — Ничего такого.

Он отвел взгляд, уставившись в пустоту за моим плечом. На его обычно каменном лице проступила едва уловимая тень. Но когда он снова посмотрел на меня, следа не осталось — лицо вновь стало таким же безупречно холодным.

— Твоя благодарность принята.

И все. Ни ответа, ни объяснения. Он просто развернулся и ушел.

Прошло много времени, прежде чем в нашем храме появился рояль.

Это событие было приурочено к Великому съезду глав доминионов, куда Алатум был обязан явиться. Накануне отъезда я взяла с него клятву.

— Обещай мне, что не тронешь Виктора, — сказала я, держа его за край плаща. — Какую бы «критическую ситуацию» он там ни создал.

И только дождавшись обещания, добавила тише, глядя куда-то мимо его плеча:

— И… узнай у него, как поживает моя Светлая леди.

После рождения нашей дочери я все чаще вспоминала Селин — дочь Виктора, жизнь которой когда-то спасла. Сердце сжималось, будто часть меня так и осталась в его доме. Я знала, что девочка в безопасности, что она здорова и любима. Не знаю, откуда это знание — просто чувствовала. Но этого было мало. Мне нужно было услышать это от человека, который любил ее больше жизни.

Алатум коснулся моих волос.

— Я поговорю с Виктором и передам ему твой вопрос, — сказал он.

Дав обещание, он ушел. Мы остались втроем: я, уже подросшая Нуайра и Галехар.

Нуайра росла странным, тихим цветком. Ее волосы были белыми, как первый иней. А глаза сверкали, как два осколка полярной ночи. Она принимала мои объятия и поцелуи, но в ее принятии не было ответного тепла. Это было как стараться согреть камень: он становится теплым на поверхности, но остается холодным в глубине.

Я знала, что она не обычный ребенок. Ее душа хранила в себе искру первозданного холода. Иногда я ловила ее взгляд, устремленный на крыши скованного льдом Сит-Амета, и видела в ее глазах не детское любопытство, а тихое, безропотное знание. Знание о том, что все пути где-то там, в конце, сходятся в одну точку. А наша борьба, наша любовь и наше тепло — лишь отсрочка перед неизбежным.

Единственным местом ее покоя было пространство рядом с Галехаром. Когда он сидел, читая свитки или просто глядя в пустоту, она приходила и усаживалась на пол, прислонившись спиной к стене.

Она не тянулась к нему, не искала объятий, не произносила ни слова. Просто сидела рядом, пока ее дыхание не успокаивалось и ресницы не опускались на бледные щеки. И тогда она, наконец, находила сон.

И в этой недетской мудрости, в этой тяге к вечному холоду, а не к материнскому теплу, было что-то такое, от чего у меня сжималось сердце и бежали мурашки по коже. Я любила ее всем сердцем. Она — принимала эту любовь как данность, но находила истинный покой в тени бога, который даже не смотрел на нее, а просто позволял ей быть рядом.

И наблюдая за ними, я понимала: моя история была лишь прологом. Настоящая книга писалась сейчас — в молчании между моей дочерью и богом, равнодушным ко всему, как шрам на судьбе мира.